Morrows

Утро началось не просто с дождя — оно началось с тяжести. Небо будто знало, зачем сегодня льёт, и не пыталось сдерживаться. Холодные капли стекали по чёрным зонтам, по тёмным пальто, по лицам тех, кто стоял. Это утро началось с похорон. На кладбище собрались почти все: жители города, чиновники, репортёры, и — отдельно — ученики Невермора. Чёрные зонты сливались в одно тёмное пятно. Воздух был пропитан сыростью, холодом и чем-то ещё — тревогой, которую невозможно было объяснить словами. Гроб мэра стоял впереди, украшенный скромно, почти сухо. Ни пафоса, ни громких речей — только дождь, который бил по крышке, как отсчёт времени. Лили стояла рядом с Уэнсдей. Их разделяло всего полшага, но каждая была погружена в собственные мысли. Лили держала руки в карманах пальто, сжав пальцы до боли. Она не смотрела на гроб — взгляд был направлен куда-то сквозь толпу, словно она пыталась разглядеть не людей, а саму суть происходящего. — Его убили, — произнесла Уэнсдей почти шёпотом. Её голос был ровным, лишённым эмоций, но именно это и пугало. Она не спрашивала — утверждала. Лили слегка наклонила голову в её сторону. — Уверена? — Абсолютно, — ответила Уэнсдей. — Он знал слишком много. И стал неудобным. Лили медленно кивнула. Внутри что-то сжалось, будто пазл, который она не хотела собирать, снова сложился на один элемент. Слишком много смертей. Слишком много совпадений. Она уже собиралась сказать что-то ещё, когда почувствовала знакомое напряжение — резкое, болезненное. Как если бы кто-то резко приблизился, вторгся в её пространство, даже не прикасаясь. Ксавьер. Он прошёл мимо, но замедлил шаг и остановился рядом. Лили не сразу повернулась — она знала, что если посмотрит сейчас, удержаться будет сложнее. — Серьёзно? — его голос был сухим, с плохо скрытым раздражением. — Вы теперь друзья? Он кивнул в сторону Уэнсдей, будто её присутствие само по себе было доказательством чего-то неправильного. Ответа не последовало. Ксавьер усмехнулся, но в этой усмешке не было ни иронии, ни лёгкости. — Теперь понятно, откуда у тебя все эти идеи, — добавил он тише, почти зло. — Этот бред. Он поджал губы, покачал головой, словно разочарованный не только в Лили, но и в самом себе, и пошёл дальше, не оборачиваясь. Лили всё-таки подняла взгляд. Ксавьер остановился в стороне, рядом с Бьянкой. Он стоял напряжённо, словно ему было не место ни там, ни здесь. И перед тем как отвернуться, он снова посмотрел на Лили. В его глазах было слишком много всего сразу — боль, усталость, злость и что-то ещё, более опасное. То, что когда-то связывало их. Потом он отвернулся. — О чём он? — спросила Уэнсдей, повернувшись к Лили. Её взгляд был внимательным, цепким. Лили медленно выдохнула. — Не важно. Но это было ложью, и обе это понимали. В груди кольнуло. Лили опустила глаза, позволяя дождю скрыть то, что она не могла себе позволить показать. Они не разговаривали уже давно. Ни объяснений, ни попыток всё прояснить. Только взгляды — его, полные немой боли, и её — холодные, отстранённые, словно между ними ничего и не было. Лили выбрала холод. Потому что стоило ей дать слабину, и всё, что она так тщательно сдерживала, вырвалось бы наружу. А здесь, под этим дождём, среди мёртвых и живых, чувства были роскошью, которую она не могла себе позволить. Вечер опустился на Невермор тихо, почти осторожно — словно даже ночь понимала, что сегодня не время для резких звуков. Лили стояла на балконе, опершись локтями о холодные перила, и устало смотрела на окна напротив. Туда, где был Ксавьер. Она его не видела. Но одного осознания, что он где-то там, за камнем и стеклом, хватало, чтобы внутри всё сжималось. Мысль о его близости была странно болезненной — будто рана, которую не трогают, но которая всё равно ноет. После похорон занятия в школе отменили. День траура. Формально — тишина и покой. На деле — гулкое напряжение, повисшее в коридорах. Ученики шептались, преподаватели ходили с мрачными лицами, а Невермор казался чужим, настороженным.  Уэнсдей исчезла сразу. Едва церемония подошла к концу, она резко развернулась и ушла, бросив через плечо: — Потом всё объясню. Но «потом» так и не наступило. Солнце давно скрылось, небо потемнело, а Лили всё ещё не получила ни объяснений, ни даже короткой записки. Только тишину — давящую, тревожную. Она закрыла глаза и тяжело выдохнула. И именно в этот момент на перила с лёгким шлепком приземлился Вещь. Лили вздрогнула, но тут же посмотрела на него. Вещь энергично зажестикулировал, указывая в сторону главного корпуса, а затем сложил пальцы, изображая знакомый силуэт зала Белладонны. После — постучал по перилам, словно подчёркивая срочность. — Уэнсдей? — тихо спросила Лили. Вещь кивнул. Потом выразительно показал: «очень срочно.» Лили на секунду задержалась взглядом на окнах напротив — последний, бессознательный жест. Затем выпрямилась и кивнула. — Ладно. Идём. Они двинулись по коридорам Невермора, где вечерняя тишина казалась особенно густой. Шаги отдавались эхом, тени от факелов тянулись по стенам, а внутри Лили росло предчувствие: объяснения, которых она так долго ждала, могут оказаться куда опаснее, чем отсутствие ответов. Возле зала Белладонны Лили заметила Уэнсдей сразу. Каменные стены хранили прохладу, и ночь здесь казалась гуще, чем в остальной части школы — будто тьма специально стекалась к этому месту. Та стояла у стены, почти сливаясь с тенью, держа в руках фонарик. Лили подошла и встала рядом, тоже включив фонарик. — И что мы здесь делаем? — спросила она негромко, без особого интереса, но с привычной настороженностью. Уэнсдей даже не повернулась. — Нужно забрать одну вещь, — ответила она спокойно. — И, возможно, она выведет нас к новой загадке. «Очередная тайна. Очередной клубок, который придётся распутывать,» — подумала Лили и коротко кивнула. Они двинулись вперёд. Их шаги глухо отзывались под сводами, будто кто-то шёл следом, повторяя каждый шаг с запозданием. Лили шла чуть позади и вдруг тихо произнесла:  — …Инид от тебя съехала. Уэнсдей замерла. Всего на долю секунды — но для Лили этого оказалось достаточно. В луче фонарика она заметила, как в глазах Уэнсдей мелькнула боль. Быстрая, почти незаметная, тут же спрятанная за привычной маской холодного равнодушия. «Вот оно. Всё-таки задевает,» — отметила Лили про себя. — Люблю одиночество, — ровно сказала Уэнсдей, будто бросая фразу в пустоту.  Лили усмехнулась, чуть склонив голову. — Как и я. В этих словах было больше правды, чем хотелось признавать обеим. Они подошли к массивной статуе. Каменное лицо смотрело куда-то сквозь них, храня вековое молчание. Уэнсдей подняла руку и несколько раз чётко клацнула пальцами. Звук показался слишком громким в этой тишине. Сначала ничего не произошло, затем послышался тяжёлый скрежет — статуя медленно отъехала в сторону, открывая узкий, тёмный проход. Холодный воздух ударил в лицо. Уэнсдей мельком посмотрела на Лили. — Ты здесь бывала. Это было не вопросом, а утверждением. Лили спокойно кивнула. — Естественно. «Тайные ходы всегда находят тех, кто привык жить между строк», — мелькнула мысль. Они шагнули внутрь. Лестница уходила вниз, ступени были стёрты временем и чужими тайнами. Свет фонариков скользил по стенам, выхватывая символы и следы прошлого. С каждым шагом вниз становилось тише, плотнее, будто сам зал Белладонны неохотно принимал их. И Лили поймала себя на странном ощущении: всё, что ждёт их внизу, изменит что-то ещё. Не загадку. Не расследование. Их самих. Лили застыла у входа в зал, фонарик в руке дрожал чуть меньше, чем она сама. Тусклый свет отражался от каменных стен, отбрасывая длинные, причудливые тени. Она взглянула на Уэнсдей: — Что мы здесь ищем? — спросила тихо, с ноткой раздражения. Но Уэнсдей едва успела открыть рот, как из-за угла с тихим скрипом шагов появился Ксавьер, держа в руках толстую, пыльную книгу. Его глаза, холодные и сосредоточенные, мгновенно поймали Лили, словно считывая каждый её вздох. — Я даже не удивлён, — произнёс он с поджатыми губами. Лили постаралась отвлечься и не смотреть на него. Уэнсдей, напротив, холодно произнесла: — Что ты здесь делаешь? Ксавьер сделал шаг ближе, его движения были уверенными, почти властными. — Я член Общества Белладонны, — сказал он строго. — И не обязан никому отчитываться. Он мельком посмотрел на Лили, будто измеряя её решимость, а затем продолжил: — В отличии от вас. Вас здесь не должно быть. И я жду объяснений, почему вы шныряете среди ночи. Лили едва сдержала усмешку, холодную, как лед: — Почитать захотелось? Ксавьер поставил книгу на полку и подошёл ближе. Теперь для него существовала только она. Уэнсдей словно исчезла. — О монстрах? — с горечью усмехнулся он. — Не трать время. Про Хайда здесь книг нет. Лили фыркнула, но холодно: — Кто бы сомневался. Уэнсдей отошла в сторону, сознательно не вмешиваясь. Вещь дёрнулся было вперёд, но она остановила его жестом: «это их разговор.» — Уходи, Ксавьер, — холодно сказала Лили и развернулась. Но он остановил её, и тишина повисла густым, почти осязаемым комком. — Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он, голос был тихим, но напряжённым. Лили обернулась, шагнув к нему ближе, её взгляд был острым, а голос — ровным, но наполненным злостью: — Ну давай, — прошипела она. — Просвети меня. Ксавьер сложил руки на груди и покачал головой: — Ты ищешь чудовище в близких. Лили усмехнулась, холодно и с лёгкой горечью: — У меня нет близких. Эти слова пронзили Ксавьера, словно удар. Он тяжело сглотнул, глаза потемнели от боли, но продолжил с отчаянной твердостью: — Я с первого дня пытался быть рядом с тобой. И не потому, что мадам Уинс меня просила. Она не просила, я придумал это. Я сам захотел. Он развёл руки, будто показывая всю тяжесть своих слов: — Я всегда был с тобой. Я спасал тебя не раз! Голос сорвался на крик, эмоции прорвались наружу. Лили застыла, слушая его каждое слово, чувствуя, как оно давит на неё изнутри. Он указал на Уэнсдей. — Ладно, она. Но ты… Палец упёрся в Лили. Он замолчал, тяжело сглотнул. — А от тебя я получаю что? Подозрения. Ложь. Лили сделала шаг к нему, холодно и ровно: — Хочешь откровенно? Я не просила дружбы. Ты сам увязался за мной. И я всегда была права! И насчёт Бьянки я тоже была права, но ты не верил мне! Ксавьер развёл руки, опустив голову: — Я извинился перед тобой за это… — Мне не достаточно извинений! — выкрикнула Лили, а затем показала на Уэнсдей. — Я ни слова ей не сказала о том, что нашла у тебя, потому что даже сейчас надеюсь… что ты не он. Ксавьер поднял руки, будто сдаваясь, и медленно пошёл к выходу: — Я же говорил, меня подставили… И тут вмешалась Уэнсдей, холодным голосом: — Ты рисуешь чудовище как одержимый. Сколько раз рисовал его, но ни разу не видел. Откуда знаешь, где он нападёт? Лили опустила глаза, боль и страх прокрались в сердце: — Взгляд Хайда был слишком знаком… И почему он не убил меня? Ксавьер снова подошёл к Лили, глаза его сжались от боли и горечи: — Ты думаешь, что это я… — его усмешка была горькой. — Ты мне нравишься, Лили. Но… ты этого не заслуживаешь. Он повернулся и ушёл, оставляя за собой тишину и тяжесть слов. Лили застыла, глаза следили за его спиной до тех пор, пока он не скрылся. И только тогда в её сердце пробежала боль, глубокая, словно холодный нож. Уэнсдей хотела что-то сказать Лили, что-то утешительное, но слова застряли в горле. Она не знала, как смягчить боль, что прочитала в глазах девушки. Тишина висела густым слоем, словно сама студия задерживала дыхание. И вдруг за их спинами раздался звонкий, весёлый голос: — Вот это напряжение! Вот это искры! Лили резко обернулась. Перед ними стоял мужчина — высокий, с озорной улыбкой и глазами, которые словно читали всё вокруг. Он смотрел на девушек и с лёгкой иронией поднял пальцы, демонстрируя ток. — Серьёзно, такой заряд между тобой и тем парнем, — сказал он, пристально глядя на Лили. — Можно поджариться прямо здесь! Лили приподняла брови, сложила руки на груди и бросила взгляд на Уэнсдей. Та виновато опустила глаза: — Это… дядя Фестр, — тихо сказала она. — Он поможет нам. Мужчина шагнул ближе и протянул руку Лили. Та взглянула на неё с осторожной подозрительностью, но решилась прикоснуться. Он пустил через пальцы лёгкий ток — сквозь ладонь Лили пробежало щекочущее, болезненно-приятное ощущение. Она вскрикнула: — Ай! И отдернула руку. Мужчина засмеялся, смех звенел легко и заразительно, разряжая часть напряжения. Лили зло усмехнулась, но на секунду её глаза блеснули азартом. Она подняла руку, и с помощью телекинеза подняла мужчину в воздух. Он издал радостный крик: — Вот это да! Вот это соперник! Лили аккуратно опустила его на землю. Он отряхнулся и взглянул на неё с неподдельным интересом: — Ты мне слишком знакома… — сказал он, и в голосе прозвучала лёгкая интрига. Лили пожала плечами, холодно: — Не знаю, о чём ты. — Это дочь Офелии, — холодно сказала Уэнсдей, пожав плечами. Мужчина удивлённо поднял брови: — Надо же… Значит, мы родственники? Лили не поднимала глаз, её голос был ровным и резким: — Нет. Она прошла к стеллажу, оставляя позади острый, напряжённый взгляд мужчины. Внутри что-то сжималось от того, что слова Ксавьера всё ещё били по сердцу — его упрёки, подозрения, боль и скрытые чувства, которые она не хотела признавать даже самой себе. Дядя Фестр слегка кивнул, будто понимая, что с этой девушкой шутки плохи, но одновременно его глаза сияли весёлым интересом — ему было любопытно наблюдать за этим холодным, закрытым характером, который вдруг засиял вызовом и силой. Лили же оставалась в своём мире — мир холодного расчёта и боли, которую она не хотела показывать. Сердце всё ещё стонало от слов Ксавьера, но теперь рядом была поддержка — странная, дерзкая, но настоящая. Уэнсдей повернулась к Фестеру: — Покажи нам, где дневник. Он кивнул и уверенно повёл их вглубь зала, лёгкими шагами, будто изучая каждое движение девушек. Лили шла рядом, чуть позади, её глаза бегали по старым картинам и шкафам, пытаясь уловить что-то необычное. Атмосфера была напряжённой: свет фонариков отражался от пыли, лёгкая тишина нарушалась лишь скрипом пола под ногами. Фестер остановился перед большой картиной в центре зала. С важным видом он указал на неё: — Ну вот, за Игги у нас. Он слегка отодвинул полотно — и за ним открылась потайная ниша, где прятался старый сейф. Фестер повернулся к Вещу: — Ты надеюсь вскроешь его быстро, или мне ещё подремать останется? Лили не удержалась и, с едва заметной улыбкой, обернулась к Уэнсдей: — У тебя семейка… весёлая, да? Уэнсдей слегка улыбнулась в ответ: — Ты ещё остальных не видела. Лили фыркнула и покачала головой, но улыбка быстро сменилась холодной усмешкой: — Не горю желанием. Вещь спокойно подошёл к сейфу, проверил замок и вскоре открыл его. Внутри лежал старый, потрёпанный блокнот. Он осторожно вынул его и передал девушкам. Лили взяла его в руки, её пальцы дрожали чуть заметно от волнения. Они открыли дневник и начали изучать записи, которые подходили по описанию к монстру. Лили прочла вслух: — Хайд, творческая натура и довольно мстительная… Она вдруг застыла, словно слова задели что-то глубоко внутри. — Ксавьер… художник… — прошептала Лили сама себе. Уэнсдей мгновенно уловила её слова и, не отводя взгляда от текста, продолжила читать: — Хайд пробуждён психологической травмой, химикатами или гипнозом. Если Хайд пробуждён кем-то, он считает того хозяином. Фестер нахмурился и серьёзно добавил: — Только полностью психически нестабильный человек станет пробуждать Хайда. Лили загадочно произнесла, больше себе, чем кому-то: — Значит, убийца не один… а двое. Уэнсдей кивнула, продолжая читать и осознавая всю глубину проблемы: — Чудовище и его хозяин. В зале повисла тишина. Лили сжала блокнот в руках чуть сильнее, сердце билось учащённо. Она понимала, что они на шаг ближе к разгадке, но и опасность теперь ощущалась почти осязаемо: кто-то — или что-то — управляло хаосом из тени, и разгадка могла стоить жизни. Лили подняла взгляд, и её глаза встретились с Уэнсдей. В них читалась решимость и холодная готовность к действиям. Эта ночь только начиналась, а уже пахло страхом, тайной и опасностью. Утро сменялось днем, и на следующий день Уэнсдей предложила отправиться к студии Ксавьера в лесу. Девушки уже направлялись к выходу с территории школы, когда дорогу им перегородила Бьянка. Она даже не поздоровалась, подошла прямо к Лили и сказала спокойно, но твёрдо: — Нужно поговорить, Морроу. Лили скрестила руки на груди, холодно посмотрела на неё и сделала шаг в сторону, собираясь идти дальше: — Мне некогда. Но Бьянка осталась на своём, шагнула ближе, голос стал ещё твёрже: — Это касается Ксавьера. И ты выслушаешь меня. Лили бросила взгляд на Уэнсдей, та лишь кивнула, словно говоря: «Справлюсь сама». Девушка медленно вздохнула, стараясь удержать привычную маску холодной спокойности, и тихо, ровным голосом произнесла: — Я слушаю. Бьянка сделала шаг вперёд, глаза блестели от напряжения и скрытой тревоги: — Ксавьер попросил меня… песню «Сирены». Лили застыла. В груди словно сжали кулак: сердце подсказывало, что это не просто просьба. Маска хладнокровия на лице осталась, но внутри буря эмоций уже набирала силу. — …Он хочет забыть тебя, — добавила Бьянка, и её слова прозвучали как холодный удар. Лили почувствовала, как сердце сжалось, дыхание прерывисто, но лицо оставалось непоколебимым.  Слова Бьянки прозвучали словно удар — внутри Лили сердце сжалось, а на лице оставалась привычная маска ледяного спокойствия. Она встретила взгляд Бьянки, пытаясь прочитать там что-то, но видела лишь уверенность. — А я тут при чем? — тихо, почти шепотом, сказала Лили. — Чтобы научить тебя петь? Бьянка покачала головой и усмехнулась, глаза её блестели мягкой суровостью: — Ты его мучаешь. Он страдает рядом с тобой. А он ведь… он тебя любит. А ты? Лили вскинула брови, голос был резким, ледяным: — Что я?! Бьянка заговорила тише, но слова проникали прямо под кожу: — Я отказала ему. Лили зло усмехнулась, почти сквозь зубы: — Зря. Нужно было стереть ему память… а потом внушить снова любить тебя. Бьянка шагнула назад, уверенно, без колебаний: — Ты из-за своего холода сама мучаешься… и мучаешь его. Если он для тебя хоть что-то значит то внуши ему сама! И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла, оставив Лили одну. Девушка застыла на месте, смотря в даль. Сердце стучало как бешеное, а мысли метались без конца. «Он хочет забыть меня…» — повторялось снова и снова. Внутри поднималась ярость и боль, смешанные с невозможностью контролировать ситуацию. — А кто мне внушит… забыть его?! — крикнула Лили вслед Бьянке, голос срывался от гнева и боли. Но в ответ — только тишина. Пустота, холодная и безжалостная, которая оставила её одну с этим мучительным осознанием.