Morrows

Был уже поздний вечер, когда Ксавьер вернулся в Невермор. Школа казалась непривычно тихой, будто даже стены затаили дыхание. Ночь снова не принесла ему покоя. Ему опять снился кошмар. Не размытый, не символичный — пугающе чёткий. Валери Кинботт. Кабинет. Резкий запах лекарств. И Хайд. Он видел, как чудовище поднимает её — и понимал, с леденящим ужасом, кто стоит совсем рядом. Проснулся Ксавьер в холодном поту, с болью в груди и ощущением, будто сон — это не предупреждение, а воспоминание о будущем. Он не смог промолчать. Сорвался. Поехал к ней сразу же. На сеансе он говорил всё — о кошмарах, о страхе, о том, что не понимает, где заканчивается он сам и начинается монстр. Валери слушала спокойно, слишком спокойно. Успокаивала, уверяла, что сны — лишь отражение тревоги. А потом, будто невзначай, коснулась другой темы. Лили. Одного её имени хватило, чтобы всё внутри снова сжалось. После разговора в зале Белладонны он принял решение, которое откладывал слишком долго: поставить точку. Он устал оправдываться. Устал доказывать, что не является тем, кем его видят. Устал смотреть в её глаза и видеть в них сомнение. В ту же ночь, почти не думая, он пошёл к Бьянке. И сейчас, идя по коридору к своей комнате, Ксавьер снова и снова прокручивал тот разговор. «Он остановился перед дверью, помедлил секунду — и постучал. Тихо. Почти нерешительно. Через минуту дверь приоткрылась. На пороге стояла Бьянка — сонная, растрёпанная, явно не сразу понявшая, кто перед ней. Ксавьер, не давая ей опомниться, вошёл внутрь. Кивнул её соседке — коротко, автоматически. Та ничего не сказала. — Ксавьер? — Бьянка нахмурилась, щурясь. — Ты вообще видел, который час? Что ты здесь делаешь? Он посмотрел на неё — взгляд был тяжёлым, полным усталости и чего-то сломанного. И, пока мысли о Лили окончательно не лишили его решимости, он сказал — глухо, сдерживая раздражение и боль: — Сними амулет. И заставь меня забыть о ней. Бьянка застыла. Ей не нужно было уточнять, о ком он говорит. — Ты с ума сошёл? — возмущение прорезалось мгновенно. — Это… это просто немыслимо! Ксавьер усмехнулся — криво, без радости. — Без обязательств, — бросил он почти машинально. Бьянка скрестила руки на груди, в глазах вспыхнула злость. — Ты бросил меня, потому что решил, будто я манипулирую тобой своей песней. А теперь приходишь и просишь спеть, чтобы забыть другую? Он тяжело сглотнул и отвёл взгляд. Говорить это вслух было сложнее, чем он ожидал. — Мне это нужно, — сказал он тихо. — Пойми… Я больше не могу чувствовать эту боль, когда она рядом. Я не выдерживаю. На мгновение Бьянка замолчала. Потом её голос стал жёстким: — Я этого делать не буду. Уходи. Сейчас же. Ксавьер поднял на неё глаза. В них не было злости — только пустота. — Прости, — сказал он почти шёпотом. И, не дожидаясь ответа, вышел. Дверь закрылась за ним мягко, но этот звук отозвался в нём громче любого крика.» Он хотел забыть. Но, кажется, даже это было ему недоступно. Ему было стыдно перед Бьянкой. Это чувство догнало его уже потом — тихо, без истерики, как тяжёлый осадок. Но в ту ночь ему казалось, что другого выхода просто нет. Это было единственное решение, за которое он мог ухватиться, чтобы не развалиться окончательно. Ксавьер вошёл в свою комнату, не включая свет. Захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно только она удерживала его на ногах. Голова упала назад, глаза закрылись сами. Он боялся ночи. Не темноты — а того, что придёт вместе с ней. Кошмары становились всё реальнее, всё ближе, и каждый раз он просыпался с ощущением, что однажды может не проснуться вовсе. Вдруг по коже пробежал холод. Он понял это мгновенно — в комнате кто-то был. Резко дёрнувшись, Ксавьер щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул — и сердце ударило так громко, что на мгновение заглушило все мысли. У окна стояла Лили. Она смотрела наружу, в темноту, будто не замечая его. Силуэт — напряжённый, неподвижный. И это злило сильнее, чем должно было. — Какого чёрта ты здесь забыла?! — вырвалось у него резко. Он шагнул к ней, не отдавая себе отчёта, что именно вызывает эту злость — её внезапное появление или то, что она снова слишком близко. — Что, опять пришла искать улики? — усмехнулся он горько. — Чтобы снова обвинить меня? Лили медленно повернулась. И в этот момент он замер. В её глазах не было привычного холода. Не было защиты. Только боль — живая, настоящая, не скрытая за маской. Он видел её впервые так ясно. Голос Лили дрогнул, хоть она и старалась удержать его ровным: — Ты хочешь забыть меня. У Ксавьера вырвался тихий, злой выдох. — Чёрт… — прошептал он. — Бьянка. Лили опустила взгляд. Плечи едва заметно напряглись. — Я могу это сделать, — сказала она тихо. — Если ты действительно этого хочешь. Слова повисли между ними. Ещё ночью он был уверен. Готов. Решителен. Но сейчас… сейчас, глядя на неё, он понимал, что единственное, чего он хочет — это чтобы она осталась. Лили подняла на него глаза — в них вспыхнула злость, смешанная с болью. — А кто мне внушит забыть тебя, Ксавьер? — голос сорвался. — Я ведь буду помнить. Он усмехнулся — пусто, безрадостно. — Вряд ли, — ответил он. — У тебя нет ко мне чувств. Лили сглотнула и кивнула, соглашаясь вслух… Хотя внутри у неё всё горело. Ксавьер сделал шаг ближе. Потом ещё один. — Сделай это, — сказал он глухо и отвёл взгляд, будто боялся увидеть её реакцию. — Потому что находиться рядом с тобой… невыносимо. Он провёл рукой по волосам, голос стал тише, надломленнее: — От одной мысли о тебе у меня всё внутри сжимается. Я не контролирую себя. Я больше не могу так, Лили… Последние слова он почти прошептал. Она посмотрела на него долго, внимательно. — Я не хочу, чтобы ты забывал меня, — сказала она честно. Он больше не выдержал. Ксавьер шагнул к ней и, не спрашивая, не давая ни себе, ни ей времени на сомнения, поцеловал её. Лили ответила сразу — без колебаний. Он прижал её к себе крепко, почти отчаянно, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Будто этот поцелуй был единственным якорем, удерживающим его в реальности. Поцелуй оборвался лишь тогда, когда воздуха стало катастрофически не хватать. Они разом отстранились, тяжело дыша, будто вынырнули из слишком тёмной, слишком глубокой воды. Ксавьер первым опустил взгляд, затем медленно прислонился лбом к её лбу. Его дыхание всё ещё было неровным. — Что ты со мной делаешь… — прошептал он. В этих словах не было упрёка. Только растерянность и тихая правда. Лили улыбнулась — едва заметно. Не той холодной усмешкой, к которой все привыкли, а настоящей. Она осторожно коснулась его щеки, кончиками пальцев, будто проверяя — реальный ли он. — Я не знаю, — сказала она наконец честно. — Но я устала убегать. Он едва заметно улыбнулся — неуверенно, почти болезненно. — Я думал, ты снова исчезнешь, — признался он. — Как всегда. — Я здесь, — тихо ответила Лили. Потом потянулась к нему снова, осторожно, почти робко. Он усмехнулся — тепло, без горечи — и ответил. Этого слова хватило, чтобы что-то в нём дрогнуло. Целовал её — медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения каждым движением. Лили ответила так же — без спешки, без резкости. Ксавьер легко приподнял её, посадив на подоконник. Не как порыв — как решение. Она провела пальцами по его рубашке, расстёгивая пуговицы медленно, не торопясь. Ксавьер на мгновение отстранился, задержав её руки в своих. — Ты уверена? — спросил он шёпотом. Не требовательно. Бережно. — Я не уверена почти ни в чём, — сказала она тихо. — Но в этом да. Он перенёс её к кровати, не торопясь, будто боялся нарушить момент. Они опустились на неё медленно, не разрывая взгляда, будто всё происходящее было продолжением одного долгого признания. Поцелуи стали тише, спокойнее. Ксавьер коснулся её шеи, не спеша, будто изучая, а Лили провела ладонями по его спине, чувствуя тепло и знакомое напряжение под кожей. Он снова остановился, едва заметно. — Мы ещё можем остановиться… — прошептал он, больше для себя, чем для неё. Лили улыбнулась — мягко, без насмешки. — Слишком много слов, Ксавьер. Он ответил улыбкой и притянул её к себе, укрывая от всего мира. Остальное осталось за пределами слов — там, где не нужны объяснения. В эту ночь они позволили себе забыть обо всём: о страхах, подозрениях, боли.  Не думать о том, кем окажется каждый из них завтра. Остались только чувства — настоящие, живые. И этого было достаточно. Ночь опустилась мягко и почти незаметно — не той тьмой, что пугает, а той, что укрывает. Комната была наполнена приглушённым светом луны, который ложился на стены серебряными полосами. За окном шелестели деревья, и этот звук был единственным напоминанием о том, что мир за пределами этой комнаты всё ещё существует. Ксавьер лежал на спине, а Лили — рядом, прижавшись к нему. Его рука обнимала её за талию, будто инстинктивно, будто если он ослабит хватку хотя бы на секунду, она может исчезнуть. Лили медленно водила пальцем по его груди, рисуя невидимые линии, словно изучала его заново — без спешки, без слов. Тишина между ними была особенной. Не неловкой. Не пустой. Это была та редкая тишина, которую не хочется нарушать, потому что в ней уже сказано больше, чем могут выразить слова. Мысли Ксавьера не складывались в чёткий порядок. Они приходили обрывками — как мазки на холсте, который ещё не высох. Он смотрел в потолок и ловил себя на странном ощущении: внутри было спокойно. По-настоящему спокойно. Впервые за долгое время его не разрывали вина, страх или ненависть к себе. Не было этого привычного давления в груди, словно он всё время должен был что-то доказать или исправить. «Это правда произошло…» Мысль казалась почти чужой. Осторожной. Он боялся поверить ей до конца. Ксавьер повернул голову и посмотрел на Лили. Она была совсем рядом — тёплая, живая, реальная. Не отражение в воспоминаниях, не фантазия, не сон, который растворится с первыми лучами рассвета. От этого осознания внутри стало одновременно легче и тревожнее. «Если она здесь… значит, ей не всё равно.» И тут же, как тень, пришла другая мысль — тяжёлая, давящая: «А если я всё испорчу?» Он осторожно убрал прядь волос с её лица, будто боялся разбудить, и сильнее прижал её к себе. В этом жесте было больше страха, чем нежности — страх потерять, страх снова остаться одному. Где-то глубоко внутри жила уверенность: стоит ему уснуть, и всё исчезнет. Лили тихо вздохнула и, не открывая глаз, произнесла: — Ты так держишь меня, будто боишься, что я исчезну. Его сердце пропустило удар. Ксавьер улыбнулся — слабо, почти недоверчиво — и приподнялся, чтобы посмотреть на неё. Он всматривался в её лицо, будто искал подтверждение, что это не иллюзия. — Значит, это не сон… — тихо сказал он. Лили тихо засмеялась, и этот звук был удивительно тёплым, живым, совсем не похожим на её обычную сдержанность. Ксавьер замер. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. В её глазах не было привычного льда, не было защиты — только спокойствие и что-то очень настоящее. От неё исходило тепло. Настоящее, обволакивающее. Не холодная отстранённость, не маска. Он наклонился и поцеловал её — медленно, бережно, словно боялся спугнуть момент. Лоб к лбу, дыхание переплелось. — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, — прошептал он. Лили слегка кивнула, её пальцы сжали ткань его рубашки. — Я здесь, Ксавьер. И никуда не уйду. И ночь, казалось, задержала дыхание вместе с ними. Лили проснулась резко — будто кто-то грубо выдернул её из сна, не дав даже ухватиться за его остатки. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбилось. Комната была погружена в полумрак, тени на стенах казались чужими. Она машинально повернулась на бок… и сразу поняла — рядом пусто. Простыни были холоднее, чем должны быть. Лили медленно села, прислушиваясь. Тишина давила. Та самая, тревожная, неправильная тишина, в которой слишком ясно слышно собственные мысли. Она бросила взгляд на вторую подушку — смятая, но уже без тепла. — Ксавьер… — позвала она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть его, если он где-то рядом.  Ответа не было. За окном стояла ночь. Глухая, неподвижная, без ветра. Луна висела низко, холодная и безучастная. Лили нахмурилась. Он не был из тех, кто просто уходит, ничего не сказав. Не после… не после всего. Неприятное чувство скользнуло под рёбрами. Она быстро поднялась, натянула одежду, не заботясь о порядке. Движения были резкими, нервными. В голове всплыли обрывки мыслей — его взгляд, его молчание, тот страх, который он так старательно скрывал. «Пожалуйста, только не снова это.» Выйдя из комнаты, Лили на секунду замерла в коридоре. Школа спала. Свет факелов отбрасывал вытянутые тени, и каждый поворот казался подозрительным. Она шла быстро, почти не оглядываясь, словно знала — если остановится, сомнения догонят её. Ноги сами понесли её в сторону выхода. Лес встретил её холодным воздухом и запахом сырой земли. Где-то в глубине хрустнула ветка. Лили сжала пальцы в кулак, ускоряя шаг. В груди жила одна надежда — что он в мастерской. Что он просто не смог уснуть. Что ему снова понадобилось уединение и краски. — Ксавьер… — прошептала она уже в темноту, не зная, слышит ли он. Но лес молчал. И это молчание было слишком знакомым. Лили вернулась в школу под утро — выжатая, пустая, с ощущением, будто внутри неё выгорело что-то важное. Она не помнила, как дошла до своей комнаты, как закрыла дверь, как села на кровать. Сон так и не пришёл. Ночь тянулась вязко, липко. Часы тикали слишком громко. Каждая тень на стене казалась движением. Она лежала, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове одно и то же: пустая мастерская, тёмный лес, его отсутствие. «Он не просто ушёл», — это Лили чувствовала кожей. «Он исчез.» К утру в груди поселилось странное предчувствие — тяжёлое, холодное, будто предупреждение. Такое, от которого не отмахнёшься. Кабинет директрисы встретил её привычным запахом полированного дерева и старых бумаг. Мадам Уимс сидела за столом безупречно ровно, как всегда — спина прямая, взгляд острый, руки аккуратно сложены. Лили встала напротив, скрестив руки на груди. Лицо — маска. Голос — ровный. — Зачем я здесь? Лариса подняла на неё взгляд не сразу. Несколько секунд тянулись мучительно долго, будто она давала Лили время самой догадаться. — Ты прекрасно знаешь, — наконец произнесла она строго. — Ты наказана. И тебе запрещено покидать территорию школы. Лили устало выдохнула. — Да. Это наказание ещё жгло свежей злостью. Особняк Гейтсов. Лес. Тайны, в которые они с Уэнсдей полезли слишком глубоко. Доказательства, которых не успели найти. И закономерный итог — запреты, контроль, надзор. — Ты выходила ночью в лес, Лилиан, — продолжила мадам Уимс, поднимаясь из-за стола. Лили вскинула бровь, холодно усмехнувшись: — Ты за мной следишь? — Ты не оставляешь мне выбора, — спокойно, но жёстко ответила Лариса, подходя ближе. Расстояние между ними сократилось, и напряжение в воздухе стало почти осязаемым. — Ты перестала посещать сеансы у доктора Кинботт, — продолжила директриса. — Это недопустимо. Лили отвела взгляд в сторону. Челюсть напряглась. — Сегодня же ты пойдёшь к ней на приём, — добавила Лариса, не оставляя пространства для возражений. — Я лично отвезу тебя и прослежу, чтобы ты осталась до конца сеанса. Молчание повисло тяжёлым грузом. Лили медленно выдохнула, затем посмотрела прямо в глаза директрисе. В её взгляде не было страха — только усталость и ледяная насмешка. — Думаешь, разговоры помогут мне «контролировать себя»? — тихо сказала она. — Тогда ты сильно заблуждаешься, Лариса. Имя прозвучало намеренно — без титулов, без уважительной дистанции. На мгновение в глазах мадам Уимс мелькнуло что-то похожее на тревогу. Но она быстро спрятала это за привычной строгостью. Лили развернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к двери. Она уже взялась за ручку двери, когда за спиной раздался голос мадам Уимс — спокойный, почти мягкий. Слишком мягкий, чтобы быть случайным. — Лилиан. Она остановилась, но не обернулась. — Я рада, — продолжила директриса после короткой паузы, — что ты с Уэнсдей нашла общий язык. Лили медленно повернула голову. Взгляд — настороженный, холодный. Лариса вздохнула и сделала шаг к окну, сложив руки за спиной. В её позе больше не было прежней жёсткости — лишь сдержанная усталость. — Уэнсдей — непростой человек, — сказала она. — И если она подпускает кого-то ближе, чем на расстояние вытянутой руки, это уже многое значит… Но при этом ты отдалилась. Слова прозвучали тише, почти осторожно. — От меня. От школы. От самой себя, — добавила Лариса. — Ты думаешь, я не вижу, как ты закрываешься?  Как отталкиваешь тех, кто пытается помочь? Лили усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Помощь не всегда выглядит как контроль, — холодно сказала она. — А свобода не всегда выглядит как бегство, — парировала мадам Уимс. — Иди собирайся.  Дверь кабинета закрылась с глухим щелчком. Лили шла по коридору, и внутри неё крепло одно чувство — не злость и не страх. Решимость.  Выйдя на улицу, Лили сразу заметила Уэнсдей. Та стояла чуть в стороне, как всегда — прямая, отстранённая, с таким выражением лица, будто мир вокруг был ей скорее помехой, чем реальностью. Лили не стала ни оглядываться, ни сомневаться. Просто направилась к ней быстрым, уверенным шагом. — Ты не видела Ксавьера? — спросила она сразу, без приветствий, без предисловий. Уэнсдей медленно повернула голову. Её взгляд задержался на лице Лили на долю секунды дольше обычного — слишком внимательно. — Кстати, о нём, — тихо сказала она. — Вчера днем он был с доктором Кинботт. У них был сеанс. В машине. Лили едва заметно напряглась. — В машине? — переспросила она. — Именно, — продолжила Уэнсдей, скрестив руки. — И, судя по тому, что я видела… они общались достаточно близко. Слова были сказаны ровно, без эмоций. Но именно это и делало их болезненными. Лили сглотнула. Горло внезапно пересохло. — Забавно, — произнесла она спустя секунду. — Я как раз еду к ней на сеанс. Уимс решила покопаться в моей голове. Лично проконтролировать процесс, — уголок её губ дёрнулся в холодной усмешке. Уэнсдей прищурилась. — Всё это выглядит странно, — сказала она. — Слишком много совпадений. И Кинботт в них фигурирует чаще, чем должна. Лили медленно кивнула. — Я тоже это чувствую, — ответила она. — Попробую что-нибудь выяснить. Она уже собиралась сказать что-то ещё, когда заметила машину. Возле неё стояла мадам Уимс. Прямая, неподвижная, с тем самым взглядом, от которого хотелось либо оправдываться, либо бежать. Лили лишь коротко кивнула Уэнсдей. — Она с меня глаз не спускает. — Как хищник, — сухо заметила Уэнсдей. — Удачи. Она тебе понадобится. Лили развернулась и направилась к машине. Стоило ей подойти ближе, как строгий голос директрисы разрезал воздух: — О чём ты говорила с Уэнсдей Аддамс? Лили остановилась, посмотрела на неё боковым взглядом и холодно усмехнулась. — О родственных связях, — ответила она без тени раскаяния. И, не дожидаясь реакции, открыла дверь и села в машину, демонстративно захлопнув её. Разговор был окончен. Мадам Уимс сжала губы, но ничего не сказала. Машина тронулась. Лили откинулась на сиденье, глядя в окно. В голове снова всплыло имя Ксавьера. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И слишком чёткое ощущение, что этот сеанс у доктора Кинботт будет куда опаснее, чем кажется.