Morrows

Лилиан шла по лесу, почти не чувствуя земли под ногами. Корни цеплялись за ботинки, мокрые листья скользили, но она не спотыкалась — будто тело двигалось отдельно от сознания. В голове было слишком шумно, чтобы обращать внимание на дорогу. Мысли не складывались в логичную цепочку. Они накатывали волнами — резкими, болезненными. На ней всё ещё была та же одежда. Тёмная ткань пропиталась кровью —  чужой. Кровь Валери Кинботт уже начала подсыхать, стягивая кожу неприятным холодом. Лили это чувствовала, но не пыталась стереть пятна. Будто они были доказательством того, что всё произошедшее — не плод её воображения. Перед глазами снова вспыхнула картина трёхчасовой давности. « — Я пойду одна, — холодно сказала Лили, остановившись у двери кабинета. — Если ты зайдёшь со мной, я выйду через окно. Мадам Уимс поджала губы. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга — директор против ученицы, контроль против упрямства. — Я буду стоять у машины, — наконец произнесла Лариса. — И глаз не спущу с окон. — Как трогательно, — хмыкнула Лили и вошла, не оборачиваясь. Кабинет Кинботт был именно таким, каким и должен быть кабинет психолога: мягкий свет, нейтральные оттенки, удобная мебель. Слишком уютно. Слишком стерильно. Место, где ломают людей аккуратно и без следов. Лили вошла и не сказала ни слова. Валери сидела за столом, листая записи. Увидев Лили, она подняла голову и тут же натянула профессиональную улыбку — тёплую, отрепетированную. — Присаживайся, Лилиан. — Зачем высококлассному психологу работать с изгоями в забытом неприметном Джерико? — спросила Лили, не двигаясь с места. Улыбка Кинботт слегка дрогнула. — Мы здесь, чтобы помочь тебе. — Нет, — перебила Лили. — Вы здесь, чтобы копаться в головах чудаков. Искать слабые места. А потом… тех, кем удобно управлять. Валери нахмурилась. — Ты делаешь поспешные выводы. — Именно поэтому вы не можете залезть мне в голову, — спокойно продолжила Лили. — Я не поддаюсь манипуляциям. Кинботт резко встала, стул скрипнул по полу. Она подошла ближе — слишком близко. — Знаешь что? Уходи. Я сообщу мадам Уимс, что ты не поддаёшься лечению. Тебе нужна специализированная клиника. В её голосе уже не было мягкости. Только раздражение. — Я тебе больше ничем не помогу. У меня есть пациент сложнее тебя. Лили склонила голову набок. — Кто же? — тихо. — Ксавьер? Валери застыла. — Мы можем поговорить о нём, — поспешно сказала она. — О твоих чувствах…  — Не переводите разговор! — Это уже выходит за все рамки! — Вы знали, — голос Лили стал тише, но от этого опаснее. — Знали, что, освободив Хайда внутри Ксавьера, вы подвергли опасности всех. Они непредсказуемы. Он может разорвать и вас. Кинботт подошла вплотную. — Уходи, Лилиан. Сейчас же. Или я вызову полицию. В этот момент из уборной в глубине кабинета донёсся шорох. Лили повернула голову. — Кто у вас там? Ксавьер? — Её усмешка была болезненной. — Вот куда он пропал ночью. Кинботт резко перегородила ей путь. — Ты не имеешь права! — Время вышло, Лора, — тихо сказала Лили, нарочно используя её настоящее имя. Она развернулась и вышла. Не успела сделать и десяти шагов, как кабинет прорезал крик. Короткий. Сдавленный. Захлёбывающийся. Лили замерла — ровно на секунду. А потом рванула обратно. Дверь распахнулась. Окно было выбито. И мелькнула тень — высокая, искажённая, исчезающая среди деревьев. Хайд. На полу лежала Валери Кинботт. Её тело было изрезано когтями. Кровь растекалась по полу тёмными лужами. — Чёрт… — выдохнула Лили, падая на колени. Она зажала рану на шее, чувствуя, как тёплая кровь просачивается сквозь пальцы. — Кто был пациентом? — яростно прошептала она. — Отвечай?! Ответа не было. Только хрип. И пустой взгляд. Лили выбежала наружу, крича о помощи. Навстречу уже бежала мадам Уимс — бледная, с ужасом в глазах.» Кинботт не выжила. А вместе с ней умер и последний шанс получить ответы из чужих уст. Теперь Лили знала сама. Как бы она ни пыталась себя обмануть. Как бы ни хотела, чтобы это было не так. Хайд — это Ксавьер. Лили шла по лесу, сжимая окровавленные пальцы. В груди было пусто и холодно, будто что-то окончательно сломалось. Его мастерская уже маячила впереди. И Лили была уверена: там её ждёт правда. Уэнсдей вошла в мастерскую Ксавьера — и сразу остановилась. Тишина давила сильнее любых криков. Ни скрипа половиц, ни шороха ветра. Даже часы на стене, казалось, перестали идти. Лампы под потолком горели ровным, холодным светом, отбрасывая длинные тени от мольбертов и рам. Запах масляной краски смешивался с металлической ноткой — Уэнсдей сразу узнала её. Запах страха и крови, который не выветривается даже после уборки. За большим рабочим столом сидела Лили. Она выглядела так, будто провела здесь вечность. Плечи напряжены, спина прямая — словно она запрещала себе согнуться. Локти упирались в стол, а пальцы сжимали волосы у корней, будто боль снаружи могла заглушить ту, что внутри. Спина прямая, но в этой прямоте чувствовалась не сила — усталость. Перед ней, аккуратно выложенные в ряд, лежали вещи. Уэнсдей подошла ближе, шаги звучали слишком громко в этой тишине. — Очки Юджина, — глухо произнесла Лили, не поднимая головы. — Ингалятор Роуэна… И подвеска Кинботт. Каждое слово ложилось на воздух, как приговор. На столе вещи были выложены слишком аккуратно — не как улики, а как… мемориал. Напоминание о том, что уже нельзя отменить. Уэнсдей перевела взгляд на подвеску. Серебро потемнело, цепочка была испачкана засохшей кровью. Та самая подвеска. Она видела её на шее Кинботт — ещё живой. Теперь это был просто предмет. — Об убийстве психолога говорит вся школа, — тихо сказала Уэнсдей. — И о том, что ты была там. Поэтому Уэнсдей не сомневалась, где искать Лилиан. Лили медленно подняла голову. Её взгляд был пустым — не от равнодушия, а от истощения. Будто все эмоции уже прошли через неё и выжгли что-то важное. — Ты всё правильно понимаешь, — сказала она спокойно. — Это он. Сомнений больше нет. Слова прозвучали без надрыва. Без попытки оправдаться. — И Кинботт… — Лили отвела взгляд в сторону. — Она реагировала на него ненормально. Слишком лично. Слишком… Как на собственность. Тишина снова накрыла мастерскую. Уэнсдей медленно полезла в карман куртки. Достала нож и положила его на стол. Металл тихо стукнулся о дерево. Лили посмотрела на него — и дыхание на мгновение сбилось, будто её ударили под рёбра. — Это нож Ксавьера… — сказала она почти беззвучно. — Да, — кивнула Уэнсдей. — Вчера он пытался убить им Вещь. Лили резко повернула голову. Вещь стоял у стены, чуть в стороне, будто не хотел мешать. Его пальцы были перевязаны, движения — осторожные. — Вещь… — голос Лили дрогнул. — Как ты? Вещь поднял руку и медленно показал жест: «жив, напали со спины.» Потом добавил второй: «переживу.» Лили кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность… и глубокую вину. Она встала из-за стола. Движения были спокойными, но слишком аккуратными, будто любое резкое движение могло что-то разрушить. Подошла к одной из картин, сняла её со стены и отодвинула в сторону. За ней скрывалась другая. Уэнсдей нахмурилась, сделав шаг ближе. — Это же… — Да, — закончила за неё Лили. — Это Кинботт. Картина была пугающе точной. Не художественной — документальной. Искажённое лицо, застывший крик, тень когтей, врезавшихся в плоть. — Сегодня я видела эту картину вживую, — тихо добавила Лили и вернула полотно на место, закрыв его. Уэнсдей подошла ближе и, неуверенно — почти не по-себе — взяла Лили за руку. Это было непривычно. Неловко. Но искренне. Она знала, что Лили чувствует к Ксавьеру. И знала, как это больно — понимать, кем он оказался. — Ты знаешь, что мы должны сделать, — сказала Уэнсдей тихо. — Я уже вызвала полицию. Нам осталось дождаться Ксавьера. Он придёт сюда. Лили кивнула. — Я знаю… И не думай, что мои чувства что-то изменят. Она высвободила руку и подошла к окну. Лес за стеклом был чёрным, неподвижным, словно затаившим дыхание. Уэнсдей смотрела на её отражение в стекле и заметила то, что Лили пыталась скрыть. Не истерику. Не страх. А боль — тихую, глубокую, такую, от которой не кричат, а просто… ломаются. И Уэнсдей впервые подумала, что в этой истории Лили — не просто свидетель. Она — самая уязвимая из всех. Солнце уже зашло. В студии Ксавьера висела густая, почти физическая тишина. Такая, от которой начинают звенеть уши. Воздух был тяжёлый, будто каждый вдох давился в груди. Уэнсдей сидела у стола, прямая, неподвижная, словно статуя. Руки сложены, взгляд опущен. Она не смотрела на Лили, но чувствовала её присутствие — тяжёлое, надломленное. Лили стояла у двери, плечи напряжены, взгляд рассеян, будто каждая тень могла стать угрозой. Они молчали. Долгие, бесконечные секунды. Лили повторяла себе снова и снова, как заклинание: «Он монстр. Он Хайд. Его нельзя любить.» И тут же — предательски, болезненно: «Но я люблю.» Эта мысль жгла и давила, будто пламя внутри груди, которое нельзя задуть. Двери тихо скрипнули, и он вошёл. Сначала остановился на пороге, будто не решаясь переступить. Потом включил свет.  Свет залил помещение — и сразу стало видно, насколько плохо он выглядит. Осунувшееся лицо. Тёмные круги под глазами. Плечи опущены, будто он нёс на себе непосильный груз. Он выглядел не как убийца. Он выглядел как человек, который давно не спал и слишком много боялся. Он первым заметил Уэнсдей. Лоб нахмурился, губы сжались. — Когда ты перестанешь наконец ко мне лезть?! — зло бросил он, делая шаг к столу. Уэнсдей поднялась медленно, без суеты. В её движениях не было страха — только холодная решимость. Она воткнула нож, который держала в руке, прямо в стол. Дерево глухо треснуло. — Ты забыл его в моей комнате, — спокойно сказала она. — Этим ножом ты проткнул Вещь. Ксавьер замер. Его взгляд упал на нож. Он молчал. И именно в эту паузу прозвучал голос Лили. — Ты не говорил мне, что ходишь к Кинботт. Ксавьер резко обернулся. И в этот момент что-то внутри него оборвалось. — Ты что… — он нервно усмехнулся, переводя взгляд с Лили на Уэнсдей. — Ты опять с ней? — он раздражённо махнул рукой в сторону Уэнсдей, лёгкое раздражение в голосе. — Ну конечно. Я даже не удивлён. Он сделал шаг вперёд, развёл руки, посмотрел на Лили, словно пытаясь прочитать её глаза. — Хотя… о чём это я? — выдохнул, голос низкий, горький, с тенью усталости и злости. Ксавьер медленно подошёл к Уэнсдей, глаза блестели смесью усталости и злости, но в них читалась и боль. Он наклонился, выхватил нож с стола и стал вертеть его в руках, словно играя с опасностью. — Уэнсдей… — его голос был тихий, но тяжёлый, почти шёпот, — Всё потому что злодей в твоих фантазиях… это я. Он позволил себе лёгкую усмешку, но взгляд оставался холодным и напряжённым. Уэнсдей не отводила глаз, тело её было напряжено, но она оставалась неподвижна, не делая ни одного шага назад. Ксавьер повернулся к Лили, лезвие ножа блеснуло в свете лампы, отражая тусклый свет студии. Он сглотнул, тяжело и медленно. — Отец думает, что моё психическое здоровье это проблема имиджа, — сказал он, слегка наклонив голову, — Которую нужно решать. Лишь бы о бедовом сыне не узнали СМИ… Он снова посмотрел на Уэнсдей, теперь без шутки и тени усмешки. — И… я не был в твоей комнате, — честно проговорил он, сжимая нож в руках. — Можешь верить, можешь нет. Мне всё равно. Ксавьер снова устремил взгляд на Лили. Сделал шаг к ней, нож всё ещё в руках, его движения осторожны, но полны напряжения. Он медленно покачал головой, горько усмехаясь: — Я уж понадеялся, что ты начала мне доверять… а оно… вот так. Его плечи напряглись, и в глазах мелькнула боль. Он сделал ещё один шаг. — А вчерашняя ночь… — голос сорвался, потом снова поднялся, дрожащий, с ноткой горькой иронии, — Тоже была проверка какая-то? — и вдруг смех, острый, резкий, пронзительный, срывающийся на крик: — Я обращусь… во время секса?! Да?! Звук крика отозвался в стенах студии, заставив дрожать лампы. Уэнсдей сделала шаг назад, сжав кулаки, глаза её сузились, но она не отводила взгляда. Лили замерла на месте, сердце колотилось, руки слегка дрожали, но она не показывала страха — только ледяное напряжение. В мастерской повисло молчание, густое, словно сама комната задержала дыхание. Ксавьер стоял перед ними, нож всё ещё в руках, тело готово к движению, глаза полны боли и обиды, а каждая его эмоция словно билась в воздухе, делая момент почти осязаемым. Лили сделала шаг вперёд, холодная и решительная, не отводя взгляда от Ксавьера. Она подняла руку, и в свете лампы на студийном столе блеснула подвеска. — Ещё несколько часов назад она была на Кинботт, — сказала Лили ровно, но ледяным голосом, — И ты был у неё. А как только я ушла… — она на мгновение замерла, стиснув зубы, — Ты убил её. Ксавьер замер, глаза расширились, губы слегка поджались. — Что?.. — выдохнул он тихо, не веря, — Что ты несёшь, Лили?! Но Лили молчала, лишь сжимала подвеску сильнее. В этот момент Уэнсдей подошла к полотну, сорвала его со стены и резко дернула, открывая портрет Валери Кинботт. — Будто прожил этот момент, — тихо, почти шепотом, сказала Уэнсдей, глаза её сверкали.  Ксавьер поджал губы, отступив на шаг, затем разводит руки в бессилии: — Что вы хотите от меня?! — голос его дрожал, а в глазах мелькнул страх и отчаяние. Уэнсдей медленно подошла к столу, подняла ингалятор и очки, аккуратно положенные на поверхность. — Откуда это у тебя? — холодно спросила она, не сводя с него взгляда. Ксавьер замер, сжимая кулаки. Его глаза заискрились яростью, лицо побледнело: — Мне их подбросили! — выкрикнул он, голос сорвался, переполненный злостью, болью и отчаянием. — Я понятия не имею, откуда эти вещи здесь! В студии повисла тишина, гнетущая и густая. Лили шагнула ближе, глаза её горели, но руки дрожали от напряжения и боли. Уэнсдей осталась рядом, готовая действовать, оценивая каждый жест Ксавьера. Он посмотрел на Лили. Она стояла прямо, холодно, словно каменная скульптура. В глазах — боль, обида, но и бесконечная решимость. — Когда я проснулась, тебя ночью не было, — сказала она тихо, ровно, но каждое слово резало как нож. — Я… — начал Ксавьер, устало, почти шёпотом. — Мне приснился опять кошмар. Я не хотел тебя будить, поэтому ушёл. — И где ты был? — Лили поджала губы, взглядом пронзая его насквозь. Он сглотнул, тяжело.  — Я пришёл сюда, в мастерскую… Лили улыбнулась с натяжкой. В улыбке была боль, разочарование, но и понимание, которое она не хотела признавать. — Я была здесь. И тебя не было. Ксавьер покачал головой, почти отчаянно: — Чего я должен отчитываться перед тобой, если ты сама мне не доверяешь? Лили, холодно, едва шевеля губами: — Может, потому что ты… и есть Хайд. Эти слова были как искра. Внезапно он взорвался. Его глаза загорелись яростью, голос дрожал, словно каждый сантиметр его тела сжимался от гнева и боли одновременно: — Как ты смеешь?! После всего, что между нами было… Не доверять! И продолжать думать, что я монстр?! Я люблю тебя! А ты… ты вот как?! Он шагнул к Лили, нож в руках блестел в свете лампы. Каждое движение было напряжённым, как натянутая струна. — Я… — он уже хотел продолжить, но в этот момент двери студии с грохотом распахнулись. Копы ворвались в помещение, пистолеты направлены на Ксавьера, шериф выкрикивал команды. — Брось нож! — прозвучало в унисон. Ксавьер застыл. Его глаза расширились. Страх, горечь и предательство смешались в безумном вихре. Он посмотрел на Лили, потом на Уэнсдей. Лили отвела взгляд, сердце стучало слишком громко, чтобы слышать что-либо ещё. Её тело напряглось, но она стояла, словно готовая встретить любую угрозу. Ксавьер медленно опустил руки, но взгляд оставался тяжёлым, полным боли, разочарования и безысходной ярости. В голове всё смешалось — любовь, ненависть, доверие, предательство. Шериф что-то говорил о молчании, о праве на адвоката, но Ксавьер почти не слушал. Его взгляд был прикован к Лили. Глаза, полные боли, разочарования и предательства, словно отражали всю ту связь, что была между ними. Он чувствовал себя опустошённым, потому что та, с которой он делился частичками души, предала его. Когда ему надевали наручники, он резко поднял взгляд на Лили и выдохнул сквозь зубы: — Ты подставила меня. Слова висели в воздухе, тяжёлые и острые, как лезвие. Девушки едва успели отшатнуться, когда он, уже прижатый к стене копами, посмотрел прямо на Лили и добавил, едва слышно, с болью, которую невозможно скрыть: — Я верил тебе… Лучше бы ты тогда утонула. Полиция увела его прочь, шаги тяжело отдавались эхом по студии. Лили застыла. В её глазах заблестели слёзы — не от слабости, а от того, что сердце сжималось, не желая признавать реальность. Она пыталась держать себя, держать контроль над эмоциями, но каждый шаг Ксавьера отзывался болью в груди. Уэнсдей подошла к ней тихо, осторожно, почти шепотом: — Я не знаю, что ты чувствуешь… Но я с тобой. Она положила руку Лили на плечо. Это было простое прикосновение, но в нём заключалась поддержка, попытка удержать под контролем хаос внутри девушки. Лили дернулась, словно ожившая молния, отскочила, вырвалась из рук Уэнсдей и побежала. Сначала из студии, потом прочь из леса. С каждым шагом её дыхание рвалось, сердце билось слишком громко, и слёзы катились по щекам, смешиваясь с холодным воздухом. Уэнсдей осталась стоять у двери, следя за исчезающей фигурой Лили: — Мы ведь правильно сделали… — тихо произнесла она себе, — Но почему я всё равно чувствую себя виноватой перед ней?