Morrows

Прошла долгая, вязкая неделя после боя с Крэкстоуном. Неделя, в которой время будто остановилось. Лилиан всё это время балансировала на грани — между жизнью и темнотой. Аппараты в палате работали ровно, но слишком громко, словно напоминая: каждый вдох — не её заслуга. Врачи говорили осторожно, не давая обещаний. Кома. Критическое состояние. Ждать. И Уэнсдей ждала. Она почти не уходила из больницы. Сидела в кресле у койки, читала, молчала, смотрела. Иногда просто держала Лили за руку — ровно настолько, чтобы чувствовать тепло, но не мешать трубкам и проводам. Она не плакала. Не молилась. Просто была рядом — по-аддамсовски упрямо и до конца. Почти каждый день приходила и Бьянка. Она говорила мало, но каждый раз оставляла цветы, аккуратно поправляла одеяло, смотрела на Лили так, будто всё ещё не верила, что та закрыла её собой. Благодарность давила сильнее слов. Глубокой ночью палата была погружена в полумрак. Только мягкий свет лампы и ровный писк приборов. Уэнсдей уснула в кресле, склонив голову набок, руки сложены на груди. Редкое зрелище — Аддамс, позволившая себе сон. Вещь был на кровати Лили. Не отходил. Он смотрел на её лицо, бледное, неподвижное, будто запоминал каждую черту — на случай, если… И вдруг. Едва заметное движение. Пальцы Лили дрогнули. Вещь замер. Потом резко выпрямился. Девушка снова дернулась — почти незаметно, но этого было достаточно. Он сорвался с места, подбежал к Уэнсдей, отчаянно дергая её за рукав, быстро и яростно показывая пальцами.  Уэнсдей проснулась мгновенно. — …что? — выдохнула она, и уже через секунду была у кровати. Глаза Лили были открыты. Слабые, мутные, но живые. Она смотрела в потолок, будто не сразу понимала, где находится. — Лили… — голос Уэнсдей сорвался на вдохе.  Лили медленно моргнула. Губы дрогнули. — Я… — голос был едва слышен, сухой. — Опять не умерла. Она попыталась усмехнуться, но тут же дернулась — боль прострелила бок, заставив её сжать зубы и резко вдохнуть.  Уэнсдей сразу выпрямилась, привычно спокойная, но в глазах мелькнуло облегчение. — Не забывай, — сказала она ровно, — ты моя родственница. А нас так просто не убить. Лили тихо фыркнула. — А зря… Уэнсдей позволила себе короткую улыбку. Потом наклонилась и, почти не раздумывая, обняла Лили — осторожно, чтобы не задеть рану, но достаточно крепко, чтобы было понятно: она здесь. Лили растерялась. — Эй… Аддамс, — хрипло пробормотала она. — Что за нежности? Но всё же медленно подняла руку и неловко, слабо обняла Уэнсдей в ответ. — Я рада, что ты жива, — тихо сказала Уэнсдей. Лили посмотрела на неё. Долго. Потом отвела взгляд. — Лучше бы я умерла, — прошептала она. — Уимс мертва. А это значит… я опять одна. Уэнсдей выпрямилась, сложила руки на груди — знакомая, строгая поза. — Вообще-то, — сказала она сухо, — Мы семья. И я не собираюсь отрекаться от тебя. Ни я, ни мои родители. Лили слабо улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но в этой улыбке было больше жизни, чем за всю прошлую неделю. Вещь тихо хлопнул ладонью по кровати — как знак: я тоже с тобой. Спустя ещё неделю Лили выписали — по состоянию здоровья. Врачи были осторожны в формулировках, долго совещались, сверялись с анализами, но в итоге пришли к одному выводу: её тело выдержало. Раны затянулись, показатели стабилизировались, угрозы жизни больше не было. Лили знала — она могла уйти отсюда гораздо раньше. Ей стоило лишь один раз позволить себе внушение: подтолкнуть решение, убрать сомнения, ускорить процесс. Это было бы просто. Почти привычно. Когда-то она делала подобное, не задумываясь. Но сейчас она не рискнула. Потому что боялась. Не врачей. Не больницы. Она боялась голоса. Того самого — холодного, давящего, чужого и в то же время пугающе знакомого.  Голоса, который сначала подчинялся ей… а потом начал управлять ею. Крэкстоун был уничтожен, его тело исчезло, но память о том, как он касался её разума, как перехватывал внушение, как ломал её волю изнутри, не исчезла. Лили боялась: а что если, стоит ей снова потянуться к этой силе — и что-то пойдёт не так? А если голос вернётся? А если она снова станет дверью? В голове раз за разом всплывали слова Уимс. Не громко — спокойно, почти ласково: «Лили, ты сильнее. Не позволяй голосу управлять собой». Раньше эти слова были опорой. Теперь — напоминанием о том, насколько тонкой стала грань. И впервые в жизни страх оказался сильнее желания контроля. И впервые в жизни Лили выбрала не рисковать. О выписке она решила никому не говорить. Ни тем более Уэнсдей. Мысль о том, чтобы увидеть кого-то, вызывала странное, болезненное ощущение — будто стоит им посмотреть ей в глаза, и они увидят трещины. А трещины — это слабость. А слабой она быть не хотела. «Даже когда она пришла в себя и уже утром,  солнечный свет падал на край кровати, слишком тёплый, слишком живой для того, кто ещё недавно был между мирами. Она медленно села, ощущая тянущую боль в боку — напоминание о том, что она выжила не без цены. Когда в палату заглянула медсестра, Лили подняла на неё взгляд — спокойный, холодный, без тени просьбы. — Никого не впускать, — сказала она строго. Она не внушала. Не давила. Просто сказала — и в её голосе было достаточно холода, чтобы спорить не стали. С тех пор палата оставалась закрытой. Кроме Уэнсдей, для неё запреты были лишь смешком.» А для Лили видеть кого-то даже сейчас значило признать, что она сломана. А она предпочитала, чтобы её запомнили другой. Холодной. Сдержанной. Целой. Даже если это было неправдой. По дороге к школе Лили внезапно попросила таксиста свернуть. — На местное кладбище, — сказала она ровно, будто речь шла о магазине по пути. Мужчина бросил на неё короткий взгляд в зеркало, но ничего не спросил. Машина свернула с дороги, колёса зашуршали по гравию, и вскоре такси остановилось у кованых ворот. — Мне нужно минут десять, — произнесла Лили, уже открывая дверь. Таксист кивнул. Она вышла. Холодный воздух сразу обжёг лёгкие. Лили засунула руки в карманы пальто, словно пытаясь спрятать дрожь — не от холода, от мыслей. Она не искала дорогу. Ноги сами повели её вперёд. Хотя на похоронах она не была, хотя не видела, как опускали гроб, не слышала последних слов — тело будто знало путь. Внутренний компас, настроенный на утрату, уверенно вёл её между рядами могил. Лили остановилась. Мраморная плита была холодной, слишком новой, слишком настоящей. Имя. Даты. Всё аккуратно выбито, без лишних слов. Она смотрела на надпись долгую минуту, не моргая. Будто всё ещё надеялась, что это ошибка. Что если смотреть достаточно долго, буквы сотрутся, а земля под ними окажется пустой. Но плита не исчезла. И тишина вокруг была слишком глухой, чтобы врать. Лили медленно опустила голову. — Прости меня… — выдохнула она почти неслышно. Слова дались тяжело, словно застряли где-то между горлом и сердцем. — Я слишком виновата перед тобой. Её пальцы сжались в карманах. — Последнее, что ты помнишь обо мне… — голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, — Это то, что я внушила тебе. Тишина не ответила. Лили тяжело сглотнула, ощущая, как горло сжимается, а глаза жжёт. — Я бы всё отдала, чтобы вернуть время назад. Я была бы… другой. Лучше. Для тебя. Она подняла взгляд на плиту, словно обращаясь к живому человеку. — Прости меня, Лариса. Ответа не было. Лишь лёгкий ветер прошёлся по кладбищу, едва шевеля сухие листья у подножия могилы. Камень остался холодным. Неподвижным. Равнодушным. Лили резко провела ладонью по лицу, стирая слёзы прежде, чем они успели упасть. Прямо выпрямилась. Натянула привычную маску. Она не могла позволить себе остаться здесь дольше. Не обернувшись, Лили развернулась и пошла прочь — быстрым, ровным шагом. Как будто если уйти достаточно решительно, боль не успеет догнать. Но тишина кладбища ещё долго шла за ней следом. Такси остановилось у кованых ворот школы. Лили несколько секунд сидела, не двигаясь, глядя в лобовое стекло. Сердце билось неровно, будто не хотело подчиняться. Предстояло самое сложное — войти внутрь и сделать вид, что она всё та же Лилиан Морроу. Холодная. Цельная. Несломанная. Хотя она сама знала: прежней Лили больше нет. Она глубоко вдохнула, натянула на лицо знакомую маску — ту самую, за которой всегда пряталась, — и вышла из машины. Дверь захлопнулась глухо, как точка в конце прошлой главы. Лили ступила на дорожку, ведущую к школе. С каждым шагом ноги становились тяжелее, будто земля тянула её назад. Но больнее всего были не раны и не слабость после больницы.  Больнее всего — мысли. Ксавьер. Пустой, незнакомый взгляд после внушения. Его ровное, чужое лицо. И те слова в тюрьме, острые, как ножи, которые она до сих пор носила внутри. Она сжала челюсти. Она всё сделала правильно. Она должна была это сделать. Ему будет легче без неё. Без её тени, без её дара, без боли, которую она приносит всем, кто оказывается рядом. Она справится. С любовью к нему. С болью. С одиночеством.  Двор школы встретил её неожиданной тишиной. Лили даже замедлила шаг и впервые за всё утро позволила себе выдохнуть. Ученики были заняты своими делами, никто не смотрел в её сторону, не шептался, не показывал пальцем. Это было… правильно. Но стоило ей переступить порог школы, как тишина взорвалась. — Лилиан! — Она вернулась! — С возвращением! Радостные крики, визги, аплодисменты ударили по ней, как волна. Лили резко остановилась. На лице — недоумение, которое почти сразу сменилось раздражением.  Вестибюль был украшен плакатами: «С возвращением, Лилиан Морроу!» Воздушные шары, ленты, улыбки — слишком много света, слишком много жизни. Это было не про неё. Она медленно обвела взглядом толпу. Инид — сияющая, радостная, рядом с ней Аякс, их пальцы переплетены. Чуть в стороне — Бьянка, искренне улыбающаяся, с тенью благодарности в глазах. Дальше — Уэнсдей, спокойная, собранная, как всегда, будто всё происходящее — заранее просчитанный ход. Рядом с ней Юджин, который заметил Лили и радостно замахал ей рукой. Лили опустила взгляд и встретилась глазами с Уэнсдей. Прищурилась. Пазл сложился мгновенно. — Конечно… — тихо усмехнулась она. — Это ты. Лили снова окинула всех взглядом — и, не сказав ни слова, прошла вперёд. Прямо сквозь толпу. Мимо улыбок, шаров и ожиданий. Не замедлив шаг и не оглянувшись. Радость вокруг начала гаснуть, словно кто-то убавил свет. Ученики растерянно переглядывались, не понимая, что сделали не так. Тишину нарушил спокойный голос Уэнсдей: — Я же говорила тебе, Инид, — произнесла она без упрёка. — Лилиан не оценит такой приём. И, развернувшись, Уэнсдей пошла следом за Лили. Не сомневаясь ни секунды. Уэнсдей нашла Лили не в комнате. И даже не пыталась искать её в общежитии. Она будто заранее знала, куда Лили пойдёт — как будто это было неизбежно. Как будто у Лили в голове существовало только одно место, куда можно сбежать, когда внутри всё рушится. И на данный момент это — кабинет директрисы. Коридоры Невермора были почти безлюдны: поздний вечер, ученики разошлись по комнатам, после «праздника» осталась только липкая атмосфера неловкости. Шарики в холле ещё качались под потолком, ленточки висели криво, где-то валялись бумажные плакаты с буквами: «WELCOME BACK, LILIAN MORROW.» Уэнсдей прошла мимо этого как мимо мусора. Потому что знала — Лили не из тех, кто радуется такому. Лили не умела принимать любовь. Она умела только терпеть её, пока не станет больно. Дверь кабинета Уимс была приоткрыта. Уэнсдей толкнула её — тихо, почти без звука. Внутри было темно. Лишь свет из коридора ложился полосой на пол, и от этого кабинет выглядел ещё более чужим: как помещение, которое должно быть живым, но стало мёртвым. Запах остался прежним: дерево, бумага, старые книги… и тонкий аромат духов Уимс, будто сама директриса только что вышла, чтобы вернуться через минуту. Но она не вернётся. Лили стояла у стола. Спиной к двери. Её пальто было расстёгнуто, но она так и не сняла его. Волосы чуть влажные от холодного воздуха, плечи напряжены. И рука… Лили медленно водила пальцами по столешнице. Очень осторожно. Словно боялась сделать резкое движение — и всё исчезнет. Пальцы скользили по дереву, по месту, где Уимс всегда стучала ногтем, когда думала. Где лежала её печать. Где стояла чашка с чаем. Где лежали папки с именами учеников. Где когда-то лежало дело Лили. И где когда-то Уимс, глядя на неё, сказала: «Ты не обязана быть чудовищем только потому, что у тебя есть сила.» Лили вспомнила это — и внутри снова что-то защемило. Не слёзы. Нет. Лили не плакала. Она просто становилась… пустой. Уэнсдей остановилась у двери. Несколько секунд она молча смотрела на Лили. На её прямую спину. На то, как девушка будто не дышит. И наконец сказала: — Всё так же, как и было при ней. Лили не вздрогнула. Но пальцы замерли. На секунду. И этого хватило. Уэнсдей сделала шаг внутрь. — Никто не стал убирать её вещи, — добавила она спокойным голосом. Лили медленно убрала руку. Словно обожглась. Сжала пальцы в кулак, будто пытаясь удержать дрожь. И только после этого повернулась. На её лице была привычная маска. Та самая — холодная, равнодушная, почти презрительная. Та, из-за которой большинство в школе боялись Лилиан Морроу. Но Уэнсдей видела. Она видела, что это не холод. Это защита. Последняя. — Не держи зла на ребят, — сказала Уэнсдей, подходя ближе. — Они хотели сделать тебе сюрприз. Лили кивнула. Медленно. Слишком медленно. — Я… — её голос сорвался, хотя она пыталась говорить ровно. — Я не знаю, как мне дальше жить, Уэнсдей. Уэнсдей остановилась. Её лицо не изменилось. Но глаза стали чуть внимательнее.  Лили опустила взгляд. — Уимс мертва…  Лили произнесла это так, будто сама не верила. Будто если сказать вслух — станет реальностью окончательно. Она провела языком по губам, и Уэнсдей заметила: губы у Лили сухие, как у человека, который слишком долго молчал. — А Ксавьер… — Лили сглотнула. — Он… Слова не вышли. Потому что там было слишком много. «Он не помнит. Он смотрел на меня как на чужую. Он спас меня и даже не понял, почему это больно. Он больше не ненавидит — потому что я забрала даже ненависть. Я стерла себя.» Лили закрыла глаза. На секунду. Как будто от усталости. Уэнсдей подошла ближе. И достала из кармана конверт. Он был плотный, старый. На нём аккуратным почерком было написано: Lilian Morrow. Лили посмотрела на письмо. И впервые за весь вечер её лицо дрогнуло. Не эмоцией. Слабостью. Как будто кто-то внезапно снял с неё броню одним движением. — Мы обыскали кабинет, — сказала Уэнсдей. — И нашли это. Лили молча смотрела. — Оно предназначено тебе. Лили нерешительно взяла конверт. Её пальцы дрожали. Она пыталась скрыть это, но дрожь была. Лили держала письмо так, будто оно весило больше, чем она сама. Уэнсдей продолжила: — Мы его не открывали. Лили подняла на неё взгляд. Уэнсдей сказала чуть тише: — Я подумала… ты бы не хотела, чтобы кто-то это читал. И я думаю, это важно для тебя. Лили кивнула. Глухо выдохнула. — Спасибо. Письмо в её руках было как последняя ниточка. Как последний голос Уимс. Как последний человек, который не боялся Лили и не пытался её использовать. Уэнсдей стояла рядом. И в её молчании было странное тепло. Не объятия. Не слова поддержки. Просто присутствие. Лили уже развернулась к выходу, но на пороге остановилась. Сжала письмо сильнее. Слишком сильно. Конверт смялся. Лили сказала, не оборачиваясь: — Мне понравился сюрприз. Это прозвучало почти как ложь. Но Уэнсдей поняла: это не ложь. Это попытка. Попытка быть нормальной. Попытка не разрушить тех, кто хотел сделать ей хорошо. И Лили вышла. Дверь закрылась тихо. Уэнсдей осталась одна в кабинете. Смотрела на стол Уимс. На кресло, в котором она сидела. И впервые за долгое время у Уэнсдей внутри поднялось чувство, которое она терпеть не могла. Гнев. Она прошептала, будто в пустоту: — Ты обещала, что она не останется одна. Тишина ответила. Но Уэнсдей сжала пальцы. И в её взгляде было решение. Она не позволит Лили исчезнуть. Даже если придётся силой удерживать её рядом. Было около девяти утра. Невермор ещё не до конца проснулся — школа стояла в полусне, будто и сама не верила, что всё уже закончилось. В коридорах пахло сыростью, старым камнем и свежими чернилами из библиотеки. Где-то далеко хлопнула дверь, кто-то пробежал по лестнице, но в целом всё казалось… слишком тихим. Лили шла по коридору уверенно, но внутри у неё всё дрожало. Она не спала всю ночь. Вообще. Не потому что не могла — Лили умела заставлять себя спать, когда нужно. А потому что не хотела. Каждый раз, когда она закрывала глаза, всплывало письмо. Строчки. Почерк. И главное — имя. Имя её отца. Имя, которое она впервые увидела не как «легенду» и не как «призрак прошлого», а как реального человека. Это имя стало для неё крючком. Зацепкой. Надеждой. И одновременно — угрозой. Потому что если она поедет туда… назад дороги не будет. Лили остановилась у двери комнаты Уэнсдей. Несколько секунд просто смотрела на табличку. Потом подняла руку и постучала. Ровно. Коротко. Без сомнений. Изнутри раздался шорох, затем щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стояла Инид. Уже собранная — волосы уложены, свитер яркий, сумка на плече. В её глазах мелькнуло удивление, словно она ожидала кого угодно… но не Лилиан, которая сама пришла. — О… — выдохнула Инид. — Лилиан?.. Лили даже не улыбнулась. Она стояла ровно, как статуя. Руки в карманах. Лицо спокойное, но в этом спокойствии было что-то… слишком натянутое. — Где Уэнсдей? — сухо спросила она. Инид моргнула ещё раз. И её выражение мгновенно поменялось. Облегчение? Радость? Нет.  Обида. Она выпрямилась, скрестила руки на груди — защитная поза, как у человека, который пытается не расплакаться, но злится сильнее, чем ему больно. — Для начала… — голос у неё стал чуть выше, — Люди обычно здороваются. Лили слегка наклонила голову набок. Смотрела на Инид так, будто та только что сказала что-то крайне глупое. — У меня нет времени на социальные ритуалы. — лениво произнесла Лили. Инид нахмурилась. — Вообще-то… ребята действительно хотели сделать тебе приятно, — сказала она уже более жёстко. — Мы все переживали. Ты лежала в коме, Лилиан! Ты… ты спасла Бьянку, ты… Лили чуть прищурилась. Её губы тронула почти невидимая усмешка. — Я не просила устраивать цирк, — сказала она тихо. — И не жди в ответ благодарности. Инид открыла рот, чтобы ответить. Но Лили не дала ей. Она просто шагнула вперёд — и почти плечом отодвинула Инид с дороги, заходя в комнату так, будто это её территория. Инид от неожиданности отступила на шаг. Лили, проходя мимо, бросила через плечо: — И да. Мне плевать на обиды. Инид замерла. Её лицо дрогнуло — то ли от злости, то ли от того, что ей действительно стало больно. — Ты невозможная… — выдохнула она. Но Лили уже не слушала. Комната была такой, как всегда. Слишком аккуратной. Слишком… «Уэнсдей». Уэнсдей сидела за столом и печатала на своей печатной машинке. Спина ровная, плечи неподвижные, пальцы стучали по клавишам с холодной точностью, будто она не писала текст, а вырезала его ножом. Вещь сидел неподалёку — на кровати, как маленький сторож, который всё видит и ничего не забывает. Уэнсдей даже не подняла взгляд сразу. Только когда стук печатной машинки прервался, она медленно остановилась, подняла голову и посмотрела на Лили. — Ты рано, родители приедут ближе к обеду, — сказала она. Лили подошла ближе. И сразу — без вступлений, без «привет», без пауз — бросила: — Допишешь потом книгу. Я пришла попрощаться. В комнате стало тихо. Инид у двери напряглась, будто её ударили. Вещь слегка приподнялся, будто почувствовал угрозу. Уэнсдей медленно поднялась из-за стола. Подошла к Лили. — Попрощаться? — повторила она. — Объясни. Лили смотрела прямо в её глаза. Секунду. Две. Потом сказала ровно: — Я больше не вернусь в школу. На секунду Уэнсдей будто перестала дышать. Её лицо осталось таким же спокойным, но взгляд стал резче. — Что. Это. Значит, — повторила она, и теперь каждое слово было как нож.  Лили вдохнула. Её голос был спокойным, но внутри… внутри всё было натянуто так, что одно неверное слово могло её сломать. — Уимс… — произнесла она. — Как и обещала. Только после её смерти, я узнала имя моего отца… я получила зацепку. Она не сказала «я узнала». Не сказала «мне больно». Не сказала «я боюсь». Лили просто выдала факт. Как приговор. — И я отправляюсь на поиски информации о нём, — добавила она. — Мне нужно понять, кто он был. И почему я вообще… такая. Уэнсдей молчала секунду. Потом сказала спокойно — но в этом спокойствии был страх. Страх не за себя. За Лили. — Я помогу. Лили чуть усмехнулась. — Нет. Уэнсдей сделала шаг ближе. — Ребята помогут. Мы поможем. Ты не должна делать это одна. Лили отвела взгляд в сторону, будто не хотела видеть её лицо. — Не руби с плеча, — добавила Уэнсдей уже тише. — Бросить сейчас школу это не выход. Лили посмотрела на неё. И на секунду… её маска дала трещину. Глаза стали чуть мягче. Только на миг. — Для меня выход… И я всё уже решила, — сказала она тихо. И развернулась к двери. Она шла к выходу уверенно, но каждый шаг отдавался внутри болью. Потому что уходить было легко только внешне. Инид резко шагнула вперёд: — Ты просто уйдёшь?! После всего?! Лили не обернулась. — Да, — сказала она коротко.  Внутри Лили хотелось остаться. Хотелось сесть на кровать, впервые позволить себе слабость, сказать: «Мне страшно. Я не знаю, что делать. Я устала.» Но она не умела так. Лили остановилась у двери. Рука легла на ручку. Она не обернулась сразу. Но потом всё же сказала — тихо, почти шёпотом: — Спасибо… за приглашение провести лето с твоей семьёй. Но встречу с родственниками придется отложить… Уэнсдей замерла. Лили продолжила: — Возможно… я смогу вас навестить. И это «возможно» прозвучало страшнее любого «прощай». Потому что оно означало: «если я выживу. если я не исчезну. если я не сломаюсь.» Лили открыла дверь. И вышла. Дверь за ней хлопнула. Громко. Резко. Как выстрел. В комнате повисла тишина. Инид стояла у двери и смотрела в пустоту. — Она… серьёзно? — прошептала она. Уэнсдей не ответила. Она просто медленно опустилась обратно на стул. Посмотрела на печатную машинку. И закрыла её крышку. Потом сказала ровным голосом: — Она думает, что уходит одна. Уэнсдей подняла взгляд. И в её глазах было то, чего Инид раньше почти не видела. Настоящая злость. — Она ошибается.