Ведомые ложным следом

Иван помнил, что, имея при себе газету, работая на другом месте, но по-прежнему в криминальном направлении, в его глаза бросился черно-белый портрет на печати и изображенный на нем «герой нашего времени», как извещал заголовок, явивший мужчину с натянутой улыбкой на отстань и потухшим мертвым взглядом, как подметил тогда для себя Злобин. Поза была неестественна до того безобразия, что он решил пробежаться взглядом по отрывкам слов вроде «Ростовский следователь, премия, закрытие дела, заслуга самоотверженного Евгения Бокова». Однако он наткнулся на куда больше заинтересовавший его фрагмент, который он счел достойным для полноценного чтения. «Следователь из Ростова, героически принявший прямое участие в разоблачении серийного маньяка, прозвавшего себя Фишером, Сергея Головкина, не только сумел доказать народу о наказуемости вскрывшегося зла, но и проявить непоколебимую силу духа. Найдя в себе волю после трагической смерти своей жены-Марины Боковой, скончавшейся в Московской больнице от онкологии после стольких лет борьбы, Евгений Боков, поразивший выдержкой со своими верными коллегами-Валерием Козыревым и Натальей Добровольской, по окончании пяти лет сомнительной тишины сумел выйти на действительный след истинного убийцы и вскоре обнаружить по делу пропажи трех подростков незамысловатый гараж, в котором…» Дальше Злобин продолжать вникать в суть не желал, впившись в абзац с личной информацией о Ростовском следаке. Незамысловатый гараж? Какое интересное описание для места, откуда никто не выбрался. Вернувшись к темным глазам, безжизненным и скупым на чувства, юноша вдруг поразил себя непреднамеренной догадкой, что этот взгляд определенно бы не одобрил рассказ даже мелочных сведений своей жизни. А здесь же черным по белому выявляли всю утрату следователя и разглашали об этом не в самом подобающем ключе, будто жалкий журналюга был знаком с Евгением Боковым лично и за то, что тот ему как-то раз насолил, решил выставить на обозрение рану-на никчемную публику. Общественность всегда неблагодарна и бережлива жадностью к сочувствию, но не падонок же я, да, товарищ Боков? Я разделю твое херово горе. Черт знает. Херово ли оно у меня и несомненно ли у тебя? Боков потерял любимую вынужденно и навсегда, а Злобин же всуе считал свою потерю горестным упущением, каким оно никогда не осмелилось бы назваться в сравнении с чужим происшествием. С недавних пор тогда он и приобщился к чтению новых выпусков, связанных с беззаконием, анализируя лишний раз преступные деяния и скрытность зачинщиков. А иногда же перелистывал пыльные листы и жадно искал упоминание Бокова-гениального заслуженного следователя, каким его прозывали, на что Злобин усмехался, но не отрицал такового положения дел. Он начал замечать за собой некоторые странности. В последнее время он переставал брать в руки газету, если в той умолкали о ростовчанине и ни одна строка не предавалась толкованию о его подвигах снова. В некотором роде он ленился изучить неизменно интригующие его криминальные факты, но с другой стороны он отказывал себе в познании, если редакторы не ссылались вновь на дело Фишера, прогремевшее одаренностью извращенного маньяка и, разумеется, причастного к освещению его вины Боковым, с которым Злобин до невыносимой жути своей одержимой мысли захотел сработаться. Попросту представить, каким он был при обнаружении чужих тел, при обысках и допросах, при розысках и неудачах от ложных улик или, напротив, при обнаружении подлинных оснований. Все из этого приносило какое-то непостижимое чувство азарта от больных, не сбывшихся бы никогда фантазий. «Никогда не говори никогда»,-смекал он тотчас, ловя себя на жизненно необходимом выражении не принимать поспешных доводов без «поживем-увидим». И вот однажды за чтением брат, пожаловавший вновь после дежурной смены и убеждения, которое тот бубнил себе то и дело под нос, разбившееся на понимание морали и обыкновенную безнравственность, вызванные очередной молнией потрясения, чем они смели заниматься, сделал ему тактичное, но резковатое замечание. Оно основалось на том, что все эти «бумажечки», скопившиеся грудой макулатуры, захламили его любимый уголок рядом с тумбочкой, хранившей множество образцово уложенных стопочкой к стопочке книг. Херов перфекционист и при этом такой паникер. Поздно же схватился за совесть. Благо, Злобин был в хорошем расположении духа и тогда лишь огрызнулся, напомнив о том, что в ближайшем времени они так или иначе будут вынуждены покинуть квартиру, а потому он не последует примеру его маниакальной аккуратности и сделает так, как посчитает нужным. Пускай хоть в том углу добавится еще сотня везде небрежно раскиданных бумаг. Конечно, в такой формулировке он этого не сказал, хоть и больно хотелось. Он отмахнулся от него, словно от назойливой мошки, не предавая свои привычки коллекционировать барахло, касавшееся Фишера, и дальше. Одним таким выдавшимся вечером он взял третью снизу по счету газету, перед тем как проверил, какой минуты достигла стрелка стенных часов. Двадцать минут до прихода кровного соратника. Забавное, однако же, прозвище умел он придумывать. Времени было в обрез, и, схватив нужную ему газету, он встал, держа ее цепко хваткой и не отпуская даже на самое мгновенье, подобрался к письменному столу, раскрыв ее перед собой и склонившейся головой взглядом пронизал страницы, юрко переворачиваемые тонкими пальцами. Все не то, не то. Пройдя добрую половину бесполезности, он замер, но не от комичного обстоятельства, при котором он умудрился порезаться кончиком листа об указательный палец, ощутив неприятно щипавший рубец. Ты уже и так ухитряешься повреждать самого своего верного почитателя? Закончив начатое ранее, чем он ожидал, он безотчетно дернулся. Привыкши к немой тишине, Иван не пропустил мимо ушей прокручивающийся в замочной скважине ключ, едва уловимо звенящий железом в связке. Некоторые звуки часто казались ему приглушенными, так, будто звучали они у него в голове, но он сразу же откидывал заигравшееся воображение об этом как можно дальше. Дверь со стуком закрылась, но он не удостоил брата, еле слышно разувающегося в коридоре, радостной встречей, не выйдя к нему ни на миг. Он взглянул мельком на газеты и после на мусорную корзинку, дно которой хранило незначительные огрызки бумаги, неясно откуда там же взявшиеся. Стоило брату явиться в проеме гостиной, Злобин вместо всякого приветствия, сидя за столом, прикрыл газету перед собой. В самом настоящем пренебрежении он кинул ее в тот самый бедный угол. Он в общем-таки всегда редко на него взглядывал, не видя в том никакого повода, но, невзирая на это, потребовал: — Утилизируй эту макулатуру. Мне надоел этот хлам. — Прям всё? Ты же вроде.. — Растерянности на чужом лице не было предела. Ваня едва удержал себя, чтобы не цокнуть языком от подступающего раздражения. Тот слушал его и порой все же противился, как вырывающаяся из нутра совесть, которой у Ивана почти не оставалось. — Ты вроде все так трепетно хранил.. Что, неужели перестали выпускать газетки о.. — Всё. Всё к черту, ты правильно понимаешь. — не дождавшись, грубо проговорил он. — Как прошла смена? — Перевод одобрили, подозрений пока тоже нет, но стоит поторопиться. — Перевели значит.. Куда это? Иван взглянул на него внимательнее, поймав легкое смятение, как будто тот сумел на несколько секунд от его взгляда совершенно забыть о чем идет речь. — В город «Курортный», — отчеканил не шелохнувшийся в проеме Антон, снимая алый любимый шарф. Он прошел к старому шкафу, дверца которого противно скрипнула при открытии. — Название забавно после нашего понурого севера. Это ж надо было придумать. Название города он где-то уже слышал, словно знал о нем сам. Определенно знал. — Хоть не в Москву. — Слегка потерев шею от напряжения в мышцах, усмехнулся Иван. — Курортный... Гм, ты прав. Звучит как отпуск, а не очередная дыра. Я разочаруюсь, если там не будет пляжа с шезлонгами и вечно палящего солнца. — Разве об этом ты будешь думать? — Разумеется нет. Я и к серости будней нейтрально отнесусь. Бывают названия кричащие и, увы, отличающиеся от ожиданий. — Ты-то сам как из серости вышедший. С тебя хоть пиши мрачные портреты. Братец покончил с треклятым шарфом, закрыв дверцу мебели. Антон всматривался в пыльное зеркало на свое отражение, и Злобин не сдержался и с каким-то выжиданием добавил: — Ты сегодня больно разговорчивый. — Каждое слово било сталью. — Так обрадовался переводу? Его все равно нужно обдумать. Юноша остепенился. Будто на стекле прошлись трещины и осколок умудрился встрять ему в глаз. Он всем своим телом повернулся к нему. — Обдумать? Мы же договаривались... Злобин, улыбнувшись этой буре, приподнялся со своего места. Оперевшись ладонями о дерево стола, он заслонил тенью свои записи. — Договаривались-значит договаривались. А обдумать то и значит-обдумать. Ты предлагаешь слинять, даже не переждав какое-то время? Замечательное алиби получается. Браво. Еще больше «вне подозрений». — Алиби, не алиби, ты в курсе, на какой риск тогда пойдешь?! — Брат, шагнув ближе, сжал пальцы до побелевших тонких костяшек, разведя руками от нервов. Голос его дрогнул от нарастающего возмущения и чужого пронзительного взгляда. — Ты предлагаешь ждать, пока нас не заметут, так, что ли? Уж лучше бежать, чтоб пятки сверкали, а не сидеть как чертовы идиоты. Освобождая одну руку, Иван устало провел ладонью по лицу, словно отгоняя тень, налегшую тяжестью на виски. — Блять.. ты опять за свое? — За свое?! Ты хоть понимаешь.. — Понимаю. Ясно? — Похоже нет, ведь если бы понимал… — Заткнись. Ей-богу, заткнись. — Я тебя сдам! Ты же знаешь-я способен. Тишина. Липкая и неприятная, какой он не помнит с того раза, как ему впервые были адресованы те же слова от того же человека. Злобин едва не дрогнул от слов, похожих более на пощечину, неясную до конца и не дотянувшую до понимания сказанного как в страшном мираже. — Повтори-ка. — Я сдам нас. Если тебе так проще… То, что ты уже натворил-чудовищно. Ты убил совершенно незнакомую девушку, напомнившую тебе ту самую? Хренову любовь, которая свершила измену? Теперь ты каждую рыжуху будешь убивать? Это ли логично? Нет, твою мать! Это наитупейшая комедия! Дешевое шоу, в результате которого мы убийцы.. — Он осекся на полуслове, продолжив свою пылкую тираду: — Нет, ты убийца! И я.. — Его глаза округлились, он как в припадке стал шагать по комнате. — Я должен мириться с этим как с обыкновением. Мириться с тем, что мой самый близкий человек забирает чужую жизнь. Почему бы сразу не признаться, что у тебя нет даже мотива на убийства? Ты убиваешь потому, что тебе нравится проливать кровь! Злобину хотелось рассечь его голову кулаком. Прямо сейчас. Может, менее разговорчивым станет? Кто ему вообще давал право голоса и, уж тем более, право на то, чтобы вновь упоминать дрянь, которую он бы похоронил с почестями и в эту же могилу плюнул напоследок как в последнюю грязь в своей жизни, которая не должна была с ним случаться. Неблагодарная тварь. Да он бы в самом деле не поленился убить каждую, как тот выразился, рыжуху, если потребуется вселить в страх своей неблаговерной еще больше. Нравилось ли ему проливать кровь? Нет. Жестокость ради жестокости была, пожалуй, ни к чему. Это было его личным отмщением, а сам процесс обезображивания ему в сравнении с пьянящим чувством власти и воспоминаний о ней нисколько не нравился. О ней.. О той самой, которую он пытался развидеть в первой рыжей суке, убитой на севере. Жаль, что надолго, увы, видеть в чужом лице черты своей мымры не получалось. Это порой лишало его удовольствия и смысла настолько, что ему не хотелось более марать руки. Однако теперь он преследовал сразу две цели: все по-прежнему ощущать долю собственной мести и заткнуть за пояс следователя своей (может..даже нисколько не хуже Боковской) гениальностью. И хоть Антон так и нарывался на хороший удар, он понимал, что не должен был срываться на него вновь. Не как в прошлый, и желательно никогда больше. Потому Иван сменил тактику. Он сделал вид, что не слушал, по крайней мере так казалось, пока он аккуратно доставал из выдвижного ящика запасную зажигалку, кладя ту в карман штанов. Злобин взял в руки блокнотик, решительно выдвинувшись вперед. В своей показательной нерадивости он прошел мимо скандалиста, как если бы его слова не весили ни грамма. Но упрямый черт продолжил играть на его нервах вдогонку. Признаться, Злобин даже пожалел, что не прописал ему минуту назад. — Вечно не сможешь скрываться, как и я.. а нам.. я чую, не долго нам осталось. Это все еще ладно, но понимать, что все это просто из-за какой-то прошм.. Будь ты мне никем, я бы пристрелил тебе язык за все поганые речи. Честное слово, застрелил бы тебя самого. Но он заставил себя проглотить это. Прервал возражение лишь задором в голосе. И плевать было, насколько фальшивым он казался. — Как скажешь, родной. Завтра ты пойдешь со своим счастливо развевающимся шарфиком вприпрыжку, добежишь до милиции и все расскажешь, ладно? Только ты там на радостях раньше времени в обморок не падай и про свои заслуги упомянуть не забудь. Валерьянка на столе, в таблетках не было, взял в каплях, я на перекур. — Злобин спешно надел сверху легкое пальто, зажимая между пальцами сигарету. Виновник ухода Злобина настиг его, словно опомнившаяся тень, но, услышав лишь обрывистое «иди к черту», озадаченно и с виной, видимой во взгляде, подступился к двери. Та с неумолимым грохотом хлопнула перед его носом.. На лестничной площадке Злобин закурил, выдыхая дым в сырой воздух подъезда. Сигарета тлела, как его мысли, медленно, вязко и неприятно в ту же пору. Курортный.. Новый город, окутывающий воздух, пропитанный солью моря и скудностью. Там они и устроятся: скромная квартира на окраине, где никто не полезет ему в душу. Он не позволит даже братцу испортить уже и так паршиво складывающуюся жизнь. И новая серия, что можно было бы принять за терапию: чистую, желанную и необходимую, дабы эхо разнеслось дальше мольбой, слухами, ужасом граждан, до тех самых ушей. Возможно, до Бокова? Это не должно было оставаться вопросом. Это должно было перерасти в утверждение. И никак иначе. До Бокова и точка. Злобин усмехнулся в темноте. Как же он хотел его привлечь к себе в качестве потенциального напарника. До скрежета зубов во всем эгоистично хотел. Он достал ту же тетрадку из кармана, перелистывая страницы под тусклым светом мерцавшей лампочки в подъезде. Между листами выскользнул клочок бумаги пожелтевшей газеты. Фрагмент, который он вырвал из газеты с тем самым заголовком о герое. Там, в черно-белом портрете, на него взирал Евгений Боков: строгий взгляд, натянутая улыбка на отстань. Всеми признаками все оставалось прежним. Все то же, никуда не девшееся из памяти хмурое лицо. Удачная фотография, он бы даже осмелился сказать..его любимая. Злобин поднес сигарету ближе, и пепел упал на Боковское плечо. Тлеющий уголек прожег кусочек полотна, оставив просвет, так и не коснувшись лица, не тронув мрачных глаз Евгения. Жаль. Как жаль, что искра не испепелила его. Может, так фотография была бы еще более им любимой. Обжигая искрой плечо, на обрывке улыбка вдруг стала шире, обнажив до раздражения красивые ровные зубы. Как это возможно? Как после пьянки изображение на короткий миг расплылось. Разве нет? Или так влиял приглушенный свет? Еще секунду назад изображение под стать отсутствующему  выражению было мертво, а сейчас жило своей личной жизнью. Приглядевшись, чужие губы снова стали крепко сжатыми, и лишь уголки оказались подняты с натяжкой. В следующий раз он знал: потушит целиком и прижмет табачную мешку в самую его голову. А если столкнется с ним вживую.. Этим же вечером он принял валерьянку сам. Вернувшись в квартиру, брата не застал ни тогда, ни на следующий день.

                                     

***

Воспоминание развеялось и сменилось другим, пока в непонимании дрожащие руки Злобина в собственном кабинете отходили от дьявола в окне. Сукин сын Боков так влиял на него. Или, что еще хуже, недосып с нервами? Ему было предпочтительней склоняться все же именно к первому варианту. Легче было все свалить на этого мудака в ожидании его прихода. Он даже не знал, по какой причине ждал. Хотел ли отыграться? Злоба подступала как желчь в нутре. Она просила взбучки и убивала остатки страха перед всем увиденным за этот безумный вечер. Он пришел к неутешительному вердикту, что все его беды в этом городе связывает одна большая, наплевать на которую было нельзя, катастрофа. И имя этой катастрофе было Евгений Боков.  Или же его вторая головная боль. Боль, перетекающая в навязчивую идею о расправе над треклятым следователем.