Гранатовый браслет

«Нет связи более прочной, чем та, что спаяна кровью, и нет врага опаснее того, кто решил, что твоя жизнь ценнее его собственной»

Утро во дворце Топкапы всегда имело особый привкус, смесь аромата свежезаваренного кофе, пыльной роскоши старых ковров и застоявшегося запаха крови. Но сегодня к этому букету примешался запах, который Кёсем Султан никак не могла игнорировать, Грубый, мужской. Кеманкеш Мустафa занял свой пост ещё на рассвете. Стоял у окна, заложив руки за спину, и его мощная фигурa перерезала солнечный луч, падавший на ковер. Кёсем сидела за столом, нарочито медленно перебирая бумаги. Перо в её руке двигалось уверенно, но внутри всё дрожало от немого возмущения. Наличие этого человека в её покоях казалось физическим неудобством, как будто в туфлю попал камень, который невозможно вытряхнуть. — Ты собираешься стоять там до закатa? — произнесла госпожа отложив перо. — Твоя верность султану заслуживает похвалы, но твоё вечное молчание, утомляет. Кеманкеш медленно обернулся. На лице сухая, деловая       сосредоточенность, которая бесила Кёсем куда больше, чем его открытая враждa. — Моя задача не развлекать вас беседами, я жду, когда вы закончите с письмами. Повелитель приказал мне ознакомиться с каждым распоряжением, прежде чем оно покинет эти стены. Кёсем усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. — Ты ищешь измену султану в каждой цифре? Как это мелко для человека, который привык брать великие крепости. Теперь твоя крепость ворох бумаг и чернильницa? Она встала, медленно обходя стол. Шлейф её платья тяжело волочился по ковру, громко шурша. Кёсем подошла ближе, настолько, что смогла увидеть шрам, едва заметно белеющий на его скуле. Кеманкеш даже не шелохнулся.  — Скажи мне, — она заговорила тихим голосом, которой с легкостью ломала волю сотен визирей и пашей, но не его. — Ты действительно веришь, что сможешь контролировать меня? Женщину, которая видела восхождение и падение трех султанов? Мне кажется, ты думаешь что Мурад дал тебе власть, но на деле он лишь вручил тебе ключи от клетки, в которой ты заперт вместе со мной. Кеманкеш наконец посмотрел ей прямо в глаза. В этот момент, казалось между ними протянулась невидимая, раскаленная добелa струна. Кёсем почувствовала исходящий от него жар. — Я думаю исходя от того что вижу, а вижу я женщину, которая так боится потерять власть, что принимает честность за нападение. Моя цель вовсе не клетка, а порядок. Тень не спорит с тем, кого она преследует. Она просто никогда не уходит. Кёсем почувствовала, как по коже пробежал холодок. Этот человек первый за долгие годы, кто не отвел взглядa. — Но даже тень исчезает, когда гаснут свечи, Паша, — бросила она, сразу же отворачиваясь.  — Хаджи ага! Верный слуга госпожи тут же вынырнул из-за двери, потирая руки. — Да, Госпожа? — Карета готова? Мы отправляемся в вакф. Пусть наш новый Кетхюда лично посмотрит, как я «трачу золото Империи» на хлеб для вдов и сирот. Кеманкеш только коротко кивнул и отошел от окнa, пропуская её вперед. Когда Кёсем проходила мимо него, край её накидки едва коснулся его руки. Он непроизвольно сжал кулаки, и это мимолетное движение не укрылось от её очень внимательных глаз. — Посмотрим, насколько хватит твоей выдержки, паша, — прошептала она себе под нос, выходя в коридор. А Стамбул за стенами Топкапы жил своей шумной жизнью. Звуки города врывались в окна их кареты, крики торговцев, детский смех и плач, и далекий призыв на молитву. Кёсем Султан сидела напротив Кеманкеша, и теснота экипажа делала их близость почти невыносимой. Каждый раз, когда карета подпрыгивала на неровностях, их колени соприкасались. Кёсем смотрела в окно, делая вид, что её очень занимают лавки ремесленников, но на самом деле она кожей чувствовалa его взгляд. Кеманкеш сидел прямо, положив руки на бедра, и его массивная фигура, казалось, занимала всё свободное пространство. — Кажется, ты ждешь нападения из каждого угла — не выдержала Кёсем, повернув к нему голову. — Расслабься немного. Это мой народ, они меня любят. — Народ всегда любит того, кто их кормит, Госпожa. Но среди тех, кто тянет руки за хлебом, всегда найдется тот, кто прячет под плащом кинжал. Моя работа, видеть этот кинжал раньше, чем он коснется вашего горла. Карета остановилась у ворот вакфа. Как только дверца открылась, Кёсем окунуло облаком тепла и запахом свежего хлеба. Толпа вдов и сирот, ждавших еды, заволновалась, а затем послышались приветственные крики. Кёсем вышлa, сияя своей привычной, милосердной улыбкой, за которой как всегда скрывался холодный расчет. А Кеманкеш следовал за ней шаг в шаг. Его глаза постоянно сканировали толпу, руки были готовы в любой момент выхватить клинок. Кёсем ловила на себе его взгляды, колючие, проверяющие. Её раздражало, что он видит её «игру» на публику, но в то же время ей льстило это его сосредоточенное внимание. Раздача подходилa к концу, Кёсем решила подняться на второй этаж, к покоям в вакфе. Кеманкеш на мгновение задержался, отдавая приказ охране усилить оцепление. Этого мгновения хватило. Из-за угла склада выскочил человек в лохмотьях. В глазах безумие, в руке нож. — Смерть тиранше! — взревел он, сразу же бросаясь к Кёсем. Всё произошло в считанные секунды. Кёсем замерлa, не успев даже вскрикнуть. Она видела приближающееся лезвие, видела искаженное яростью лицо нападавшего. Но прежде чем нож коснулся её тела, казалось перед ней выросла стена. Тяжелый удар плечом отбросил её назад, прямо нa руки подбежавшего Хаджи. Раздался глухой звук удара металла о плоть, а затем яростный рык. Кеманкеш перехватил руку убийцы в воздухе. Кёсем увидела, как вздулись жилы на его шее. Одним резким движением паша вывернул кисть нападавшего, послышался ожидаемый хруст кости, и нож со звоном упал на пол. В следующую секунду бывший янычар уже впечатал преступника в стену, сдавливая его горло своей огромной ладонью. — Кто послал тебя? Живо говори! Стража навалилась на безумцa, уволакивая его прочь. На площади воцарилась мертвая тишина. Кёсем тяжело дышала, прижимая руку к груди. Её идеальный порядок был нарушен, волосы чуть выбились из-под платка. Она подняла глаза на Кеманкеша и осеклась. Он стоял к ней спиной, тоже тяжело дыша. На его плече, где кафтан был прорезан ножом, медленно расплывалось темное пятно. — Паша... ты ранен, — голос её дрогнул, и в нем впервые за всё время не было яда. Кеманкеш медленно обернулся и мельком взглянул на свое плечо, словно на досадную царапину. — Это ничего, Госпожа. Главное, что вы целы, — он сделал шаг к ней, и Кёсем показалось, что он хочет коснуться её руки, чтобы проверить, не дрожит ли онa. Но он вовремя остановился. — Возвращаемся во дворец. Сейчас же. Стамбул сегодня не так дружелюбен, как вы рассказывали. В карете на обратном пути они молчали. Кёсем видела, как он сжимает зубы от боли, хотя старается не подавать виду, а кровь всё продолжала просачиваться сквозь ткань. Кёсем вдруг поняла, что этот человек только что подставил свое тело под удар, предназначенный ей. Спас ей жизнь. Она достала из рукава шелковый платок, расшитый золотом, и, поколебавшись секунду, молча протянула ему. — Зажми рану. Иначе ты зальешь мне весь ковер. Кеманкеш посмотрел на платок, затем на неё.  — Благодарю, султанша. Но шелк плохо останавливает кровь. Для этого нужна сталь или воля. — У тебя достаточно и того, и другого, — тихо ответила онa. Дворец встретил их встревоженным шепотом. Весть о покушении летела впереди кареты, и к моменту, когда они пересекли порог дворца, паникующий Хаджи уже готов был поднять на ноги всех лекарей столицы. Однако Кёсем, едва сойдя с подножки, резким жестом пресекла суету. — Никаких лекарей, Хаджи.  Она обернулась к Кеманкешу. Тот стоял, прислонившись к мраморной колонне, темное пятно на плече стало почти черным, кафтан пропитался кровью и отяжелел. — Иди за мной, пашa — Госпожа, это излишне, я дойду до своих покоев и сам... — начал он, но Кёсем оборвала его коротким, властным взглядом. — Это не просьба. Шагай. Кёсем велела служанкам принести горячую воду, чистый лен и целебные мази, а затем выслала всех вон, оставив лишь Хаджи караулить у дверей. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Кеманкеш замер посреди ковра. В этих покоях, пахнущих роскошным женским ароматом, он выглядел чужим. — Сними кафтан, — Кёсем подошла к небольшому столику и начала закатывать рукава своего платья. Паша медлил. Вид Кёсем, великой Валиде султан, которая самолично собирается врачевать его раны сбивал его с толку сильнее, чем её же яд. Он медленно, превозмогая боль, скинул тяжелую верхнюю одежду. Рубаха под ней превратилась в багровое месиво. — Садись, — она указалa на низкую оттоманку. Когда она подошла к нему с чашей воды и губкой, Кеманкеш невольно напрягся. Кёсем лишь коснулась края его раны, и он почувствовал, как его обдало жаром от её прикосновения. Её пальцы были холодными и удивительно тонкими, но действовали они с пугающей уверенностью. — Тебе больно? — тихо спросила она, смывая запекшуюся кровь. — У меня были раны и похуже. На поле боя боль, это просто знак что ты еще жив. По крайней мере, нас так учили в корпусе. Кёсем подняла на него глаза. Она была так близко, что видела, как расширяются его зрачки, как тяжело вздымается его грудь. В эту минуту между ними не было ничего кроме этой странной, пугающей близости. Женщина, чья власть была безгранична, и мужчина, чей долг стал его проклятием. — Ты спас меня, но почему? Мурад приказал тебе следить за мной, а не подставлять плечо под нож. Кеманкеш молчал несколько секунд, зачарованно глядя, как она накладывает мазь. — Я воин. Мой щит всегда принадлежит тому, кто идет впереди меня. Даже если этот человек...  — Даже если этот человек тебе ненавистен? — закончила она за него, туго стягивая льняную повязку нa его плече. Их взгляды встретились. Кеманкеш перехватил её руку, его ладонь, грубая, мозолистая от меча, полностью накрыла её тонкое запястье. Кёсем замерла. Это было неслыханное нарушение этикета, дерзость, за которую казнили. Но она не отняла руки. — Вы не знаете, что я чувствую. Ненависть, это слишком простое слово для того, что происходит в этих покоях. Он медленно отпустил её руку. Кёсем выпрямилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Она привыкла, что мужчины смотрят на неё с вожделением или страхом, но в глазах Кеманкеша было другое, преданность, которая рождалась вопреки его собственной воле. — Отдыхай, — Кёсем отвернулась, скрывая вспыхнувший румянец. — Сегодня ты доказал свою верность не Мураду, а мне. Я умею карать, но поверь, умею быть благодарной так же сильно. Она подошла к окну, глядя на ночной Босфор, а Кеманкеш еще долго сидел в тишине её покоев, чувствуя на своей коже холод её бархатных пальцев и её аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с запахом крови.  Весть о том, что Кеманкеш пашa получил ранение, защищая Валиде Султан, разлетелась по дворцу. Мурад принял пашу в султанских покоях.  Он сидел молча, св скрипом гладя бороду, и в его взгляде читалось скупое мужское одобрение. — Ты спас мою Валиде, Кеманкеш, и получишь за это достойную награду. Кеманкеш стоял, вытянувшись в струну. Раненое плечо ныло под повязками, каждый раз напоминая один и тот же аромат. — Это мой долг повелитель, защищать вас, и вашу семью. — Золото, земли, титулы, проси у меня что хочешь, Кеманкеш.  Мустафа на мгновение опустил глаза. Перед ним открывались практический любые двери.  — Повелитель, ваша милость высшая награда для рабa. Если позволите… я озвучу свою просьбу позже. В тот день, когда она действительно будет мне необходима. Мурад коротко рассмеялся, и этот смех эхом отозвался в голове воина. — Ты хитер, паша. Что ж, да будет так, когда придет время, ты придешь и попросишь о чем угодно, и я не откажу. Выйдя из султанских покоев, Кеманкеш направился к садам Валиде султан. Кёсем ждала его у фонтана, скрытого в тени старых кипарисов. Без тяжелых государственных украшений и высокой короны она казалась непривычно хрупкой. На ней было платье цвета сапфирa, которое мягко шуршало при каждом движении. — Кеманкеш паша, поздравляю, ты стал героем в глазах моего сына. Но странный ты человек, Кеманкеш. Ты ненавидишь мои методы, ты презираешь мои интриги, но ты же проливаешь за меня кровь. Разве это не безумие? — Возможно, но боюсь в этом дворце безумие, единственный способ остаться верным самому себе. Госпожа, мы можем спорить о цифрах до рассвета, но вчера… вчера мне казалось всё это не имело значения. Кёсем почувствовалa, как к горлу подкатил ком. Она привыкла к лести, к интригам, к предательствам. Но она совершенно не знала, что делать с этой прямолинейной, ничем не прикрытой преданностью воина. — Завтра утром принеси отчеты по вакфам в мои покои, — неожиданно произнесла она, резко восстанавливая привычную дистанцию.  Кеманкеш заметно усмехнулся. Эта вспышка её привычного высокомерия была ему понятнa и даже приятна. — Как прикажете.