Пока не кончится кислород

Неделя молчания была похожа на длинную, холодную вечность. Глеб сидел на новой парте, у противоположной стены, далеко от Кирилла. Он чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, умоляющий, полный вины. Но не смотрел в ответ. Каждый день он находил на своей парте что-то новое: дорогую шоколадку (она так и лежала нетронутой, пока не исчезала в чьём-то кармане), новую игровую мышь (он аккуратно положил её обратно в рюкзак Кирилла на перемене), записку с кривыми буквами «ПРОСТИ». Он молча рвал их и выкидывал. Кирилл сломался на третий день. В пустом коридоре после уроков он просто преградил Глебу дорогу, и слёзы градом потекли по его красному, искажённому гримасе отчаяния лицу. — Я не хотел тебя предать, Глебас, слышишь? — голос его срывался на хрип, он не пытался вытереть слёзы. — Я с ума сойду! Я видел, как ты падаешь! Я испугался! Испугался, что ты умрёшь! Глеб смотрел куда-то мимо него, в стену, стиснув зубы. Но внутри что-то дрогнуло. Этот плач был слишком громким, слишком неудобным, слишком настоящим. Это не было манипуляцией. Это была агония. И Глеб знал это, потому что знал Кирилла — всю его шумную, прямолинейную, лишённую подвохов натуру. Ещё через два дня Кирилл, отчаявшись получить ответ, начал просто ходить за ним по пятам, как преданная, виноватая тень. Он молча носил его рюкзак, отгонял любопытных одноклассников, покупал два стаканчика чая и ставил один перед ним, даже не надеясь, что тот его выпьет. Его энергия, его гиперактивность куда-то испарились, сменившись на тихую, собачью преданность. И это было невыносимее любой истерики. Глеб боролся. Гнев был его щитом, единственным, что скрепляло его хрупкий мир после краха. Но щит этот был тяжёлым, и под его тяжестью сам Глеб гнулся всё ниже. Он скучал. Он скучал по глупым шуткам, по локтю в бок, по тому чувству лёгкости, которое приходило, когда рядом был Кирилл и можно было на время забыть о своей войне с самим собой. Он мысленно сто раз прокручивал тот момент у скамейки. И видел не предательство, а ужас в глазах друга. Чистый, животный ужас за его жизнь. В понедельник утром он пришёл в школу и увидел на своей новой парте не подарок, а старую, потрёпанную карточку из настольной игры, в которую они играли лет десять назад. На ней была нарисована смешная рожица и написано «+1 к броску на дружбу». Это была их старая, домашняя шутка. Кирилл сидел на своём месте, не смотря в его сторону, просто сгорбившись, и ждал. Ждал окончательного приговора. И Глеб сдался. Не потому что был слабым. А потому что был уставшим от собственной жестокости. Он медленно подошёл к Кириллу, остановился рядом и тихо сказал: — Ладно. Хватит. Заебал уже. Кирилл поднял на него глаза. Они были огромными, мокрыми, полными немого вопроса. — Про… прости? — выдохнул он. — Да, — коротко кивнул Глеб. — Только прекрати этот цирк. И не дари мне больше ничего. Просто… будь рядом. Как раньше. Он не смог сказать «я тебя прощаю». Но и не смог сказать «я тебя ненавижу». Кирилл понял это с полуслова. Он не бросился обниматься, не закричал от радости. Он просто медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть, убрал свой рюкзак с соседнего стула. Молчаливое приглашение вернуться. Глеб сел. И натянутая струна тишины между ними лопнула. Она не исчезла полностью — рана была ещё слишком свежа, — но напряжение спало. К концу урока Кирилл уже шептал ему какую-то дикую сплетню про учителя химии, а Глеб, не поворачивая головы, фыркнул. Это было крошечное, хрупкое возвращение к норме. Как кость, которая наконец-то начала срастаться после сложного перелома. Будет болеть ещё долго, но самое страшное позади. А Серафим Владимирович… Серафим Владимирович за эту неделю казался призраком. Он мелькал на уроках, задавал домашние задания, вёл педсоветы. Он видел, как Глеб пересел, видел отчаянные попытки Кирилла загладить вину, видел эту ледяную стену между ними. И он сознательно держался в стороне. Он не подходил, не вызывал к себе, не пытался поговорить. Это была тактика. Глеб после того срыва был как дикий, загнанный зверь — любое резкое движение, любое давление могло заставить его снова убежать, на этот раз окончательно. Серафим давал ему время. Время остыть, время пережить гнев на друга, время немного прийти в себя. И время, возможно, начать чуть-чуть скучать по тому разговору, который был неизбежен. Он наблюдал. Видел, как Глеб на его уроках теперь смотрит не в окно, а куда-то внутрь себя, стал ещё тише, ещё собраннее. Видел, как тот порой непроизвольно касается пальцами своих слишком выступающих ключиц, будто проверяя, на месте ли они. Видел, как Кирилл, получив прощение, теперь смотрит на Глеба не с мольбой, а с новой, щемящей осторожностью — он больше не пытался его накормить, он просто был рядом, как живой щит. «Слишком много работы», — думал про себя Серафим, готовясь к очередному уроку. Но это была ложь, которую он говорил самому себе, чтобы не давить. Работы действительно было много. Но главная работа — та, что предстояла с Глебом, — требовала не времени в расписании, а правильного момента. И этот момент, чувствовал он, уже близок. Хрупкое перемирие с другом было первым шагом. Следующим шагом должен был стать разговор с тем, кто видел ту смутную схему. И Серафим ждал, когда Глеб внутренне будет готов сделать этот шаг навстречу. Или когда обстоятельства снова заставят его упасть — на этот раз, возможно, окончательно.