Первобытный инстинкт

             Сон навалился на Муичиро, как черная, вязкая смола. Обычно его сон был пустотой, бездной без сновидений — так было с того самого момента, как он потерял память. Но в эту ночь бездна зашевелилась. Из тьмы проступили шесть бледных точек, превратившихся в горящие глаза. Они не просто смотрели. Они пожирали его взглядом. Муичиро попытался бежать во сне, но ноги увязали в трясине. Он почувствовал ледяное прикосновение, обхватившее его лодыжку, а затем — сокрушающую тяжесть, придавившую грудь. Не клинок, не коготь. Присутствие. Огромное, древнее, неоспоримое. Оно прижимало его к земле, лишало воздуха, и сквозь оглушающий гул в ушах он слышал низкое, удовлетворенное рычание прямо над своим ухом. Его не убивали. Его… присваивали.              И сквозь кошмар прорывалось другое, реальное ощущение — тяжелые, неторопливые шаги снаружи. За стенами. За оградой. Кто-то огромный и неумолимый бродил по периметру, раз за разом, словно хищник, обходящий клетку с добычей. Муичиро чувствовал этот круговой маршрут кожей спины, даже во сне.              Он вырвался из сна с резким, хриплым вздохом, как утопающий, и сел на татами. Солнце уже было высоко на небе. Но проспал он не так долго, как думал. Сердце колотилось с такой бешеной частотой и силой, что ему казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Дыхание срывалось, было коротким и поверхностным, он не мог надышаться, хотя воздух в комнате был свеж и прохладен. Ладони дрожали. Такого с ним не было никогда. Даже в самых жестоких схватках тело оставалось подконтрольным, инструментом. Сейчас же оно бунтовало, жило своей, непонятной ему, животной жизнью. Он провёл рукой по лицу — оно было мокрым от холодного пота.              "Что это было?" — тупо билась мысль в оглушённой голове. Страх? Да. Но не страх смерти в бою. Это был страх другого порядка. Глубинный, инстинктивный, идущий из самых потаённых уголков его существа, о существовании которых он даже не подозревал. Страх, который заставил его вчера бежать, бросив всё мастерство, всю гордость Столпа. И этот же страх сейчас заставлял его сердце бешено колотиться, а разум — метаться в поисках объяснения.              Он был омегой. Он знал это, как знал своё имя. Но это знание было абстрактным, как знание о группе крови. Он никогда не чувствовал запаха альф, его собственное тело не подавало никаких сигналов, не созрело для этой игры. Он был ребёнком в теле омеги, лишённым ключевых инструментов понимания своего мира. И потому столкновение с альфой такой мощи оказалось для него не актом притяжения, а чистым, неразбавленным ужасом. Его внутренняя омега, незрелая и слепая, не ощутила влечения. Она ощутила только давление. Ауру настолько сильную, настолько доминирующую и первобытную, что она пробилась сквозь незрелость, сквозь амнезию, сквозь всё, и ударила прямо в мозжечок древним сигналом: БЕГИ. ПРЯЧЬСЯ. ОН ХОЧЕТ ТЕБЯ ЗАБРАТЬ.              Муичиро не понимал этого. Он понимал только, что демон, Первая высшая луна, был ужасен, силён, и от него исходило нечто, что ломало его волю на каком-то фундаментальном уровне. Это «нечто» и было причиной его паники. Причиной, которую его рациональный ум, мысливший категориями клинков и дыханий, отказывался признавать и понять.              Его размышления прервал скрип двери. В комнату вошла бабушка Сузуэ с подносом. Её лицо было ещё более осунувшимся, чем вчера, тени под глазами говорили о бессонной ночи.              - Проснулся? И не мудрено, с таким-то шумом за окном, — сказала она, ставя еду. Голос её был усталым и напряжённым. - Всю ночь он там. Ходил. Не ушёл, как обычно. Рычал. Слышала, как ветки глициний трещат — пытался, поди, пролезть. Никогда такого не было. Обычно, коли жертва за цветы зашла, отстают. А этот… будто с ума сошёл. Будто ему позарез нужно было к тебе.              Муичиро слушал, и холодный ком в желудке сжимался ещё туже. Демон не отступил. Он ждал. И сейчас, наверное, тоже ждал где-то в тени.              - Ешь, силы восстанавливай, — сказала она, ставя поднос рядом с ним. В её глазах читалась усталость и глубокая, застарелая печаль. Она села напротив, сложив на коленях натруженные руки. - Совсем озверели, твари эти. Раньше хоть боялись, прятались. А эти, что в храме были… как стая голодных псов. Без разбора. Мужчин, женщин… детей… - Голос её дрогнул, и она на мгновение замолчала, глядя в пустоту, будто видя что-то давно прошедшее, но не забытое. - Мою дочь… её мужа… Защитники, как вы, их спасли тогда. Меня и внучку. Потому и дом этот ваш. Вся помощь, какая есть — она ваша. Пока дышу.              Муичиро молча кивнул, беря миску. Его мысли, однако, уже унеслись от её слов. Почему Первая высшая луна был там? Приказ Музана проверить наглецов, осмелившихся действовать так открыто? Или те демоны сами зашли на его территорию? Была ли в их действиях угроза раскрыть что-то? Причины могли быть любыми. Но факт оставался фактом: он столкнулся с силой, перед которой его мастерство, его дыхание Тумана, оказались… незначительными. Впервые.              И тут снаружи, снизу, раздался пронзительный, полный ужаса детский крик. Крик внучки бабушки Сузуэ.              Муичиро двинулся раньше, чем осознал. Боль в боку взорвалась огнём, но он её проигнорировал. Схватив клинок, он вскочил на ноги и стремглав бросился вниз по скрипучим ступеням, опережая вскрикнувшую бабушку.              Девочка, лет семи, стояла посредь двора, залитого солнцем, и указывала дрожащим пальцем куда-то за ограду, в сторону густого, непроглядного участка леса, куда даже в полдень не попадали лучи.              - Он… он оттуда вылетел! Словно его кинули!              Муичиро ринулся вперёд, закрыл её телом и замер.              Прямо перед домом, у самого основания стены под его окном, лежала гигантская туша медведя. Но «лежала» — не то слово. Она была уложена, выставлена. Зверь был жестоко разорван, а внутрь его, словно в страшный манекен, для жёсткости были воткнуты толстые, грубо обломанные колья. Медведь «смотрел» в сторону леса, а его лапы были расправлены неестественным образом, будто он застыл в прыжке. Смерть и насилие, застывшие в отвратительной скульптуре.              Кровь отхлынула от лица Муичиро. Его взгляд метнулся от тушки к тёмному провалу в лесу, куда показывала девочка. Оттуда, из той непроглядной черноты, он вдруг почувствовал его. Не увидел. Почувствовал. Тяжёлый, цепкий, одержимый взгляд, прилипший к его коже. Демон был там. Наблюдал.              Разум истребителя анализировал: Угроза. Демонстрация силы. Психологическая атака. Он знает, где я. Он показывает, что может дотянуться сюда. Логично. Жестоко. Ясно.              Но под этой логикой, в самых глубинах, где жило то, о чём он не помнил, не понимал, поднялась тихая, леденящая волна. Это был не просто вызов врага. В этом взгляде из темноты, в этом чудовищном «подарке» было что-то… персональное. Что-то, что обращалось не к Столпу Тумана, а к нему, Муичиро. К той части его, которая ночью заставила его бежать, повинуясь не разуму, а чему-то древнему и слепому.              Он стоял, сжимая рукоять клинка, его лицо было непроницаемой маской. Внутри бушевала буря разделения: холодный расчёт солдата и первобытный, омежий страх перед альфой, который нашелся и теперь наблюдал за ним из тени.                     ****              Кокушибо метался по лесу, как зверь в тесной клетке. Его шаги, обычно бесшумные, теперь выбивали тяжелый ритм по лесной подстилке. Из его груди вырывалось низкое, непрерывное рычание — звук бессильной ярости и неутолённого желания. Он чуял запах омеги, чистый и манящий, но между ним и источником стояла стена из сладкой, удушающей вони. Эти цветы. Эти стены. Эти люди.              Сладко-ядовитый запах глициний сводил его с ума, физически отталкивая каждый раз, когда он пытался приблизиться к каменной стене. Он обходил дом круг за кругом, его шесть глаз впивались в просветы между листьями, выискивая лазейку, разрыв в зелёной стене. Но не находил. Эти проклятые цветы росли слишком густо, их аромат создавал невидимый, но непреодолимый барьер. Заклинание? Нет, хуже — природа, обращённая против него.              Ярость кипела в нём, чёрная и бездонная. Его омега там, за стеной. Раненый. Испуганный. И его прячут. Эти люди, эти жалкие, ничтожные существа, не выпускают его. Они украли то, что принадлежит ему по праву сильного. По праву альфы.              Его ненависть к ним была физической, осязаемой. Он уже чувствовал тёплую, липкую кровь старухи на своих когтях, слышал хруст её хрупких костей. Видел, как падает та девочка, не удостоенная даже взгляда. А потом… потом он пройдёт в дом. Найдёт свою омегу. Его мальчик будет дрожать, слабый и раненый. И Кокушибо возьмёт его. Не грубо. Нет. Твёрдо, неоспоримо. Обнимет, прижмёт к своей груди, почувствует, как то хрупкое тело постепенно перестаёт вырываться, как оно признаёт в нём альфу, защитника, хозяина. Он вдохнёт его запах, уже не отравленный цветами, а чистый, и поставит свою метку. Навсегда.              Первый проблеск зари, холодный и неумолимый, заставил Кокушибо отступить. С шипящим, полным ярости рыком он рванулся прочь от ненавистного дома, в самую глубь леса, туда, где вековые кроны смыкались в непроглядный полог. Он нырнул в этот мрак и остановился, прислонившись лбом к стволу.              И здесь, вдали от пьянящей близости омеги, его разум начал медленно, с трудом пробиваться сквозь чащу инстинктов. Запах всё ещё витал в воздухе, слабый, но узнаваемый, держа его на привязи. Он думал об омеге. О его ловкости. О клинке в его руке. О… дыхании.              Прозрение ударило, как вспышка. Истребитель. Да, истребитель демонов. И не простой. Такая скорость, такое владение мечом… Столп. Он столкнулся со Столпом.              И тогда в памяти возникли черты. Знакомые. Бледная кожа, тёмные волосы, туманные глаза. Его собственные черты, но смягчённые. И что-то ещё. Изогнутая линия бровей, манера отводить взгляд… черты её. Его жены. Прекрасной, но нелюбимой.              Потомок. Его кровь и плоть.              Мысль о том, что это его потомок, пронзила его, как электрический разряд. Осознание пронзило его, и тело отреагировало мгновенно. Из его горла вырвался не рык, а низкий, протяжный стон — смесь невероятного триумфа и какой-то щемящей, чужой нежности. Его когти, ещё мгновение назад царапавшие кору, разжались. Шесть глаз, пылавшие яростью, смягчились, стали пристальными, изучающими, будто он заново вглядывался в образ, мелькнувший вчера в лунном свете. Губы, искажённые оскалом, непроизвольно разомкнулись. По его лицу, не знавшему улыбок веками, пробежала странная, почти болезненная судорога — призрак выражения, которое могло бы быть чем-то иным, кроме гнева или отстранённости. Он медленно поднял руку, ту самую, что почти коснулась щеки мальчика, и сжал ладонь в кулак, чувствуя в ней призрачное тепло, память о той близости. Он всегда был холоден. Рационален. Даже превращение в демона, даже служение Музану были актами холодного расчёта, меланхоличного принятия. Инстинкты были приглушены, заперты. И вот теперь запруда рухнула. Встретить свою омегу — не просто удача. Это было опьянение, против которого меркли все «особенные крови» и вековые поиски силы. Это была цель. Единственная и конечная. И запрет Музана на создание семей, и причина, по которой тот отправил его в храм (разобраться со сгруппировавшимися демонами-выскочками), — всё это испарилось из его сознания. В нём осталась только всепоглощающая потребность в омеге. В своём омеге.              Это было не просто омега. Это была его судьба. Опьянение от этого открытия было полным. Теперь все запреты Музана были кощунством.              Когда солнце уже высоко стояло на небе, а он скрывался в своём сумрачном убежище, его острый слух уловил тяжёлое, грубое дыхание и запах зверя. К дому приближался медведь, старый и злой, привлечённый запахом крови, что ещё витал вокруг дома. Зверь шёл прямо к ограде, не ведая о ядовитых цветах.              Идея родилась мгновенно, чистая и ясная в своей извращённой логике. Омега ранен. Слаб. Этот медведь мог бы убить его, если бы пробрался внутрь. Он, Кокушибо, устранял угрозу. Он защищал. Но просто убить медведя было недостаточно. Нужно было показать. Показать свою силу. Свою заботу. Что он, альфа, может обеспечить безопасность лучше любого клинка, любой каменной стены.              Он убил зверя одним ударом, затем, с почти хирургической точностью, разорвал тушу и укрепил её изнутри палками, создав жуткий, но устойчивый манекен. Послание было не в угрозе. Послание было в действии: Смотри. Я сильнее любого зверя. Я оберегаю тебя.              Аккуратно, оказавшись на самом краю тени, у черты, где ещё не начиналось царство глициний и солнечного света, он метнул тяжёлую тушу через забор. Она упала точно туда, куда он и целился — прямо под окно комнаты, где, как он чуял, находился его омега. Он видел, как из дома выбежала маленькая девочка. Её судьба была ему абсолютно безразлична. Если бы тушка раздавила её — что с того? Главное — чтобы увидел он.              И он увидел. Муичиро выскочил наружу, бледный, с перевязанным боком, но с клинком в руке. Кокушибо жадно впился в него взглядом. Такой хрупкий. Такой… изувеченный. Эти раны, эти повязки — они горели в глазах демона оскорблением. Кто посмел так покалечить его омегу? Ярость на тех, кто ранил его, смешалась с диким, неистовым желанием исправить. Он знал способ. Своя кровь. Кровь Музана. Она уберёт боль. Сделает сильным. Бессмертным. Он спасёт его. Он спрячет его ото всех, вылижет его раны и сделает своим.              Ярость, чёрная и бездонная, вспыхнула в нём с новой силой. Но на этот раз она была направлена не на цветы или стены, а внутрь. На себя. И на тех жалких демонов из храма.              "Я опоздал. — закипело в его сознании. — Мои. Мои слабые, никчемные сородичи. Они посмели. Посмели поднять на него руку. Ранить его. Испачкать его кровью".              В его воображении развернулась яркая, жестокая картина. Он бы не просто убил их. Он бы вернулся к их истлевающим трупам, собрал бы их демоническую сущность и снова и снова заставлял бы испытывать ту боль, которую они причинили его омеге. Он бы рвал их на части медленно, слушал их вопли, наблюдал, как гаснет свет в их глазах, и всё время думал бы:       "За него. Всё это вы заслужили за одну каплю его крови".              А потом его взгляд снова вернулся к Муичиро. К его бледности. Его слабости. Жалость, дикая и незнакомая, смешалась с яростью. Его мальчик страдал. Он нуждался в помощи. В его помощи. Кокушибо знал, что может это исправить. Своя кровь. Она исцелит, укрепит, даст силу. Превратит его в совершенное, вечное существо, достойное стоять рядом с Первой высшей луной. Он спасёт его. Он укроет его от всего мира в своём логове, будет зализывать его раны, пока тот не поймёт, что только здесь, с ним, он в безопасности.              Он стоял на краю тьмы, его тело было напряжено до дрожи от сдерживаемых импульсов. Солнце жгло, напоминая об ограничениях. Но ночь придёт. Она всегда приходит. И тогда он заберёт своё. Никакие цветы, никакие стены, никакие люди его не остановят. Но пока он наблюдал. Наблюдал, как его омега, его маленький, раненый Муичиро, смотрит на его подношение, пытаясь понять. Скоро, очень скоро, он всё поймёт.