Первобытный инстинкт

      Муичиро добрался до поместья Убуяшики на рассвете следующего дня. Путь был мучительным: каждое движение отзывалось болью в ране, а каждое дуновение ветра заставляло вздрагивать, ожидая ощутить на затылке ледяное дыхание. Но самое странное произошло ещё на выходе от дома бабушки Сузуэ. Внезапно, без всякой видимой причины, то тяжелое, удушающее присутствие, что висело над ним, словно грозовая туча, — исчезло. Оно не рассеялось постепенно, а будто лопнуло, оборвалось, оставив после себя оглушительную, почти физически ощутимую тишину. Муичиро остановился, прислонившись к дереву, и впервые за долгие часы смог сделать по-настоящему глубокий, дрожащий вдох. Что-то внутри него, какая-то струна, натянутая до предела, наконец ослабла. Он не понимал, почему, но чувствовал: погоня прекратилась. На время. Это знание принесло не радость, а ледяное, трезвое облегчение, смешанное с новой порцией страха — значит, у демона была причина отступить. Какая?              ****              Дом главы Корпуса Истребителей Демонов был оазисом тишины и покоя, кажущимся особенно хрупким на фоне пережитых Муичиро ужасов. Воздух здесь пах не лекарствами и пылью, а лёгкими благовониями, свежей хурмой и чистотой. Солнечный свет, фильтруясь сквозь листья клёнов во внутреннем саду, играл на полированных деревянных полах. Где-то за раздвижными дверями слышался серебристый, сдержанный смех дочерей Кагаи и Кири — они играли в классики на каменных плитках, их голоса были тихими, как шелест шёлка. Атмосфера была тёплой, почти семейной, но пронизанной глубокой, трагичной серьезностью.              Муичиро лежал в просторной, светлой комнате, пока жена Ояката, Аманэ, с безмятежным, сосредоточенным выражением лица меняла ему повязку. Её прикосновения были нежными, но уверенными. Рядом сидел сам Убуяшики. Его слепые глаза были направлены в сторону Муичиро, а лицо, изуродованное проклятием, сохраняло невозмутимое, внимательное выражение. Он не перебивал, лишь иногда кивал, пока Муичиро, преодолевая внутренний стыд и холод, опускавшийся на душу при воспоминаниях, подробно рассказывал обо всём: о храме, о внезапном появлении Верхней Луны, о животном, всепоглощающем взгляде, о погоне, о странной остановке у глициний, о ночном бдении демона и о чудовищном «подарке» с медведем.              Его голос, обычно ровный и безэмоциональный, временами срывался, когда он описывал не саму погоню, а ощущения: животный ужас, парализующий разум; давление, заставлявшее ноги бежать помимо воли; этот всепоглощающий, голодный взгляд, который, как ему теперь казалось, видел его насквозь, видел что-то, чего он сам в себе не знал.              - Он… смотрел на меня не как на врага, Ояката-сама, — голос Муичиро на миг дрогнул, когда он дошел до этого момента. — Это было… иное. Будто он видел что-то, чего я сам не вижу.              Убуяшики слушал, не перебивая. Его пальцы, медленно перебиравшие чётки, вдруг замолкли. Его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что костяшки побелели. Глубокие морщины у его глаз и рта стали резче, глубже, выдав внутреннюю бурю. Он дышал ровно, но каждый вдох был чуть более протяжным, чуть более осознанным, словно он сдерживал что-то — волнение, тревогу, гнев. Он задавал уточняющие вопросы тихим, но теперь чуть более напряжённым голосом, вгрызаясь в каждую деталь, особенно в те, что касались нелогичного, инстинктивного поведения Муичиро и демона. «А что ты почувствовал в самый первый миг, ещё до того, как увидел его?», «Как именно твоё тело отреагировало на его приближение?», «Чувствовал ли ты запах? Нет? Тогда что, если не запах, заставило бежать?              Его вопросы были точными, проникающими в самую суть. Муичиро видел, как по мере рассказа на лице Ояката ложилась тень всё более глубокой озабоченности. Не просто тревоги о столкновении с сильным врагом, а озабоченности чем-то более… личным. Муичиро чувствовал, что Убуяшики что-то недоговаривает, что в его уме складывается какая-то картина, которой он не спешит делиться. Но Муичиро не торопился. Он доверял своему главе безгранично. Если тот молчит — значит, на то есть причина, и он скажет, когда сочтёт нужным.              Внутри же Убуяшики бушевала тихая буря. Слова Муичиро, описание этого нечеловеческого, одержимого голода, этого ритуального подношения-угрозы, накладывались на его собственные, тщательно скрываемые знания. Он знал особенности демонов. Среди них не было омег — Музан уничтожал их при обращении и запрещал создавать. Были только альфы и беты. И он знал древние, полузабытые записи о редких случаях, когда демон-альфа встречал свою «предназначенную» омегу ещё в человеческом обличье. Инстинкты в таких случаях выходили из-под контроля, затмевая разум, превращая холодных убийц в одержимых охотников. Но это было крайне редко и… крайне опасно. Музан боялся союза альфы и омеги среди своих высших слуг больше, чем солнечного клинка. Он видел в этом угрозу своей власти, возможное создание силы, независимой от него. И он безжалостно уничтожал такие пары.              Высказать свои догадки вслух Убуяшики не мог. Это было бы равносильно тому, чтобы повесить на Муичиро табличку «главная цель Перовой высшей луны». Это подвергло бы юного омегу ещё большей, целенаправленной опасности. Рисковать и проверять гипотезу, подставив под удар своего столпа, он не имел права. Поэтому, когда рассказ закончился, Убуяшики лишь глубоко вздохнул.              - Ты проделал невероятно трудную работу, Муичиро, — сказал он, и в его голосе звучала искренняя, отеческая теплота и гордость. — И проявил мудрость, выбрав отступление. Против такой силы один на один — верная смерть. Я безмерно рад, что ты жив и смог добраться сюда. - Он сделал паузу, его «взгляд» будто задержался на лице мальчика. - Отныне… будь особенно осторожен с маскирующим бальзамом. Наноси его чаще. После каждого пота, после каждой раны. Пусть это станет такой же привычкой, как проверка клинка. Это очень важно.              Слова были простыми, заботливыми. Но для Муичиро, знавшего, что Ояката-сама никогда не говорит ничего просто так, они прозвучали как тихий, но чёткий приказ и предупреждение одновременно.              ****              Бесконечная Крепость встретила Кокушибо леденящим безмолвием и искажённой, неестественной архитектурой. Он материализовался в тронном зале, где царила вечная ночь, нарушаемая лишь призрачным свечением биолюминесцентных мхов и его собственными бледными глазами. Музан ждал его. Не на троне, а стоя у гигантского, изогнутого окна, за которым колыхался несуществующий в реальности туман. Он не обернулся, но Кокушибо знал — все его внимание теперь приковано к нему.              Музан чувствовал его приближение, его состояние. В его холодных, красных глазах, когда он наконец медленно повернулся, не было удивления. Был долгий, изучающий, пронизывающий взгляд, который сканировал не только тело, но и самую суть его верного слуги. Музан видел остатки лихорадочного блеска в шести глазах, непривычную напряжённость в осанке, едва уловимую дрожь в кончиках когтей — отзвуки недавней животной ярости и всепоглощающего желания.              Он ничего не скрывал от Музана. Зачем? Его желание было естественным, законным в его собственной, исковерканной морали. Он подробно, без тени смущения, рассказал о встрече, о запахе, о погоне, о своих выводах — об омеге, об истребителе, о потомке. Его монолог был лишён эмоций, лишь констатация фактов:              - Я нашёл свою пару. Это мой потомок, Муичиро Токито, Столп Тумана. Я намерен сделать его своим.              Первой реакцией Музана была ярость. Чистая, беспримесная ярость. Его самый сильный, самый верный и, что важнее, самый предсказуемый союзник поддался низменному инстинкту! Бросился за недоразвитым омегой-ребёнком, который даже не переживал течку! Он видел это насквозь — в мыслях Кокушибо, отражённых в их кровной связи, уже строились планы, чертились маршруты, прокручивались сценарии обладания. Музан всегда безжалостно уничтожал омег, которых случайно или намеренно обращали его Высшие Луны, а самих ослушников жестоко наказывал. Страх гнездился в нём глубоко и иррационально: союз альфы и омеги. Что, если их связь окажется сильнее, чем его власть над их кровью? Что, если их потомок, дитя двух могущественных существ, не будет от него зависеть? Не станет ли он новым солнцем в его ночном царстве? Проверять эти догадки он не желал. Риск был слишком велик.              И тут, на задворках сознания, всплыл другой образ. Другой запах. Танджиро Камадо. Сладкий, чистый, невероятно мощный запах омеги, который он учуял в том проклятом доме, залитом кровью его семьи. Тот мальчик… его течка была близка. Музан помнил этот запах, помнил, как он смешивался с запахом смерти и страха, создавая дьявольски пьянящий коктейль. Желание снова ощутить этот аромат, уже в полную силу, увидеть, как тот омега покорится инстинктам, было тщательно скрываемой, глубоко запрятанной слабостью, в которой он даже самому себе боялся признаться.              - Ты понимаешь, что это безумие, — наконец произнёс Музан, его голос был шипящим и холодным. — Он истребитель. Он будет сопротивляться до конца. И даже если ты обратишь его… я не потерплю такого союза.              - Мой господин, — ответил Кокушибо, его голос был низким и неоспоримо твёрдым. — Он уже мой. Это вопрос времени. Его сопротивление — лишь часть ритуала. А что касается вашего неодобрения… — Он сделал паузу, и в его тоне прозвучала не угроза, а констатация факта, как о погоде. — После того как он примет мою кровь, он будет принадлежать вам так же, как и я. Но прежде он будет принадлежать мне. Это неизбежно.              В его шести глазах горел не огонь страсти, а холодное пламя абсолютной решимости. Его план уже был готов и в голове он выстроился словно пункты на листе.              1. Изучение и изоляция: Сначала — тщательное наблюдение. Узнать его маршруты, привычки, слабости. Вычислить моменты, когда он наиболее уязвим и одинок. Отделить его от других Столпов, особенно от возможных альф-защитников.              2. Эскалация «знаков внимания»: Медведь был лишь началом. Следующие «подарки» будут более личными. Он будет оставлять на его пути тела демонов, которые посмели напасть на людей в его районе — «очищая» для него территорию. Может, даже «вернёт» какую-нибудь потерянную им в бою безделушку, найдя её с помощью низших демонов. Каждое такое послание должно напоминать: Я слежу. Я здесь. Я действую в твоих интересах.              3. Провокация преждевременной течки: Это ключевой этап. Как демон высшего ранга, он мог спровоцировать её искусственно. Для этого нужна максимальная близость. План — заманить Муичиро в ловушку в месте, где нет глициний, и удерживать там, насыщая пространство своей мощнейшей альфа-аурой, концентрируя свой запах (который омега, даже не созревший, начнёт чувствовать под таким давлением). Лишив его воли собственным телом, он вызовет в нём нужную физиологическую реакцию. И чем чаще он будет делать так во время столкновения, тем быстрее будет результат.              4. Момент уязвимости и «спасения»: Когда течка начнётся, Муичиро будет беспомощен, охвачен инстинктами, которые впервые проснутся с такой силой. В этот момент Кокушибо явится как… «избавитель» от этой муки. Как единственный, кто может удовлетворить пробудившуюся потребность. Он предложит «помощь». Сначала — просто близость, контроль. А затем, в момент наивысшего подчинения инстинкту, — свою кровь, как облегчение, как дар силы, как «избавление» от человеческой слабости и боли.              5. Обращение и присвоение: После акта обладания, в момент наивысшей биологической связи, он даст ему свою кровь. Не чтобы убить, а чтобы сохранить, превратить. Сделать его демоном. Своим демоном. А затем — унести в своё логово, где будет «залечивать» шок превращения, приучать к новой реальности, к новой силе, к своему присутствию как к единственной константе.              В его голове это выстраивалось в безупречную логическую цепь. Но стоило ему мысленно произнести «Муичиро», как холодная ясность мгновенно размывалась. Вспыхивал образ: тёмные волосы, разметанные по земле, бледная шея, открытая для метки, туманные глаза, затуманенные не страхом, а… покорностью. Его покорностью. Кокушибо был глубоко убежден: омега уже согласен. Он просто не знает этого, не чувствует запаха. Ему нужно лишь помочь, направить. И тогда он не будет сопротивляться. Он примет его, его семя, его метку с тихим, благодарным вздохом. Течка… да, течку нужно вызвать. Но не для преодоления сопротивления. А чтобы в первый раз его мальчику не было больно. Чтобы всё прошло… идеально.              Он стоял, сдерживая дрожь, рвущуюся изнутри. Его план был ясен. Но каждая клетка его демонического тела кричала, чтобы он бросил эту глупую, медлительную стратегию и просто пошёл и взял своё. Сейчас. Немедленно. Здравый смысл и четыреста лет дисциплины с трудом удерживали этот порыв в узде.              Музан наблюдал, как пространство затягивается после ухода его Первой луны. Раздражение от этой животной слабости медленно остывало, уступая месту ледяному, научному интересу. Он подошёл к колбе с пульсирующей жидкостью, которую изучал ранее.              - Одержимость... - прошептал он, проводя пальцем по холодному стеклу. - Самый сильный клей. Сильнее страха, сильнее крови. Посмотрим, Кокушибо... Сможет ли твоя связь с этим мальчиком стать крепче, чем моя воля? Сломаешься ли ты, защищая его, или станешь от этого только острее?              Он поставил колбу на место. Риск был. Но любой эксперимент с таким потенциалом стоил того. Пусть его самый верный меч точит себя об точильный камень одержимости. В конце концов, именно для этого он и дал ему бессмертие - чтобы быть совершенным инструментом.              Музан наблюдал за ним, через его мысли, через мысли других демонов, и в его собственных, вечно холодных глазах мелькало что-то, чего он сам, возможно, не понимал до конца. Не просто гнев. Предчувствие. Предчувствие бури, которую выпустил на волю его самый верный меч. И тихая, жгучая зависть к той абсолютной, слепой цели, что теперь горела в шести глазах Кокушибо. Цели, которой у него, Владыки Демонов, не было уже очень, очень давно.