Первобытный инстинкт

             Следующие несколько недель Муичиро провёл в состоянии постоянной, изматывающей настороженности. Он старался никогда не оставаться один. Задания ему подбирали теперь только в паре, и чаще всего его напарником становился Гию Томиока. Не потому что они были близки, а потому что ледяная, сдержанная аура Гию, его статус альфы и абсолютная, безэмоциональная сосредоточенность на деле казались лучшим щитом. Однако щит этот был молчалив и непроницаем.              Их текущее задание привело их в умирающую деревушку на окраине гор. Место было гиблым: несколько полуразрушенных домиков, заросшие поля и густой, темный лес, подступавший к самым огородам. Местные шептались о «лесном духе», который утаскивал скот и любого, кто осмеливался выйти за околицу после заката. Атмосфера была пропитана страхом и гнилью. Воздух, холодный и влажный, пах сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, как разлагающееся мясо.              Демон, что обосновался здесь, был не простым низшим отродьем. Это была массивная, уродливая тварь, чье тело напоминало сросшиеся стволы деревьев, покрытые корой и мхом, а из щелей в этой «коре» проглядывала багровая, пульсирующая плоть. Его лицо было искажено вечной гримасой боли и злобы.              И вдруг он замер на секунду посреди боя. Не от удара, а будто наткнулся на невидимую стену. Его бормотание оборвалось на полуслове. Все его многочисленные глаза, похожие на гнилые древесные сучки, расширились, уставившись в одну точку в глубине леса. Он почувствовал ЕГО.              Давление, от которого сжималась его собственная, недавно обретённая демоническая сущность. Холодный, древний, абсолютный ужас, просочившийся сквозь деревья. Это был не просто сильный демон. Это было нечто из иной лиги. Из самого кошмара.              Затем, словно пытаясь сбросить с себя этот парализующий страх, доказать свою ценность невидимому зрителю, демон издал оглушительный, визгливый рёв. Его ярость стала истеричной.              Он набросился на истребителей с удвоенной, отчаянной силой, ломая всё вокруг с ещё большим остервенением, словно его жизнь зависела от того, чтобы произвести впечатление на того, кто наблюдал из теней. Он был силён, быстр для своих размеров и теперь действовал с нехарактерной для таких тварей слепой, самоубийственной яростью, пытаясь доказать что-то тому незримому, вселяющему ужас присутствию.              Рот, усеянный острыми, как шипы, зубами, непрестанно что-то бормотал.              - Пришел… пришел посмотреть на меня… великий… увидит мою силу… приведет к Повелителю… — бубнил он, размахивая огромными, похожими на сучья руками, сметая заборы и стены сараев. Он был силён, быстр для своих размеров и явно возбуждён чем-то, действовал с нехарактерной для таких тварей отчаянной яростью.              Муичиро и Гию синхронно атаковали. Ледяные водяные клинки Гию и стремительные удары тумана Муичиро создавали смертельный танец. Но демон был крепок. В разгар схватки, отбивая очередной удар ветвистой рукой, Муичиро пошатнулся. Гию, двинувшись прикрыть его, на миг оказался вплотную, его плечо слегка коснулось плеча Муичиро, чтобы стабилизировать его.              - Сосредоточься, Токито, — ровным голосом бросил Гию, отступая на боевую дистанцию.              Из глубины леса, из самой густой тени, шесть глаз вспыхнули яростным, багровым огнём.              Кокушибо наблюдал с самого начала. Его план предписывал лишь наблюдение. Изучение. Он видел, как его омега сражается. Как он ловок, яростен, прекрасен. Гордость распирала его грудь.              "Мой. Такой сильный".              Каждый уклон, каждый взмах клинком Муичиро он воспринимал как личное достижение, как доказательство безупречности своего выбора. Но потом появился Он. Другой альфа. Водяной Столп. И этот альфа… коснулся. Его рука, его плечо — вторглись в то пространство, которое Кокушибо уже мысленно очертил как своё. Он не просто помог — он вмешался. Встал рядом. Слишком близко. Слишком… Фамильярно.              В шести глазах Кокушибо вспыхнул ад. Холодная ясность плана мгновенно испарилась, сожжённая белой, ревнивой яростью. Века сдержанности, дисциплины, расчётливости рухнули под натиском одного этого жеста. Внутри него заревел дикий зверь. Его когти впились в кору дерева, сминая её в труху. Он с трудом сдерживал порыв вырваться и разорвать этого водяного альфу на части, вырвать его глаза за тот взгляд, которым тот смотрит на его собственность, растерзать его так, чтобы даже память о его прикосновении стёрлась с кожи Муичиро.              Демон, с которым сражались истребители, был слаб, жалок. Его омега справлялся. Но этот альфа… этот альфа был угрозой. Конкурентом.                     ****              Муичиро, целиком поглощённый битвой, почувствовал внезапный, леденящий спазм страха за миг до того, как воздух перед ним исказился. Он отпрыгнул назад, и на том месте, где он только что стоял, материализовалась гигантская фигура.              Он.              Первая высшая луна.              Но не такой, как в храме. Тогда в его взгляде была шокирующая, животная жажда. Сейчас… сейчас это была чистая, неконтролируемая ярость. Его шесть глаз пылали, губы были оттянуты в диком оскале, обнажая все ряды острых зубов. Из угла рта стекала слюна. Его руки, больше похожие на когтистые лапы, слегка подрагивали, будто от сдерживаемой до дрожи силы. От него исходила такая плотная, удушающая аура, что Муичиро на мгновение потерял дар речи, парализованный страхом перед этой неподдельной, первобытной силой. Он одним ударом клинка уничтожил демона, с которым они дрались уже несколько часов.              - Отойди от него.              Голос Гию прозвучал, как удар хлыста. Он не дрогнул. Он шагнул вперёд, ставя себя между Муичиро и демоном. Его стойка была безупречной, клинок сиял в лунном свете ледяной готовностью. В его обычно безэмоциональных глазах читалась стальная решимость. Он помнил тихий, но страшный в своей серьёзности разговор с Ояката.              «Охраняй его, Гию. Не как товарища. Как… как омегу, на которого открыта охота. Не давай тому демону приблизиться. Если увидишь его — цель одна: увести Муичиро. Не вступай в бой, если можешь избежать. Его цель не убийство».              Теперь он видел это своими глазами. Это не была охота. Это было притязание. И этот демон только что выпустил в воздух шквал своих феромонов, настолько мощных, что даже Гию, альфа, почувствовал их давление. Он пытался спровоцировать течку, подчинить.              Кокушибо едва взглянул на водяного столпа. Его взгляд был прикован к Муичиро. И тут его поразило нечто странное. Запах… тот восхитительный, чистый запах омеги был едва уловим. Слабый. Приглушённый. Его пронзила острое, болезненное недоумение, сменившееся гневом. Что он сделал? Почему он скрывает свой аромат? Единственное логичное объяснение в его искажённом сознании пришло мгновенно: его омега… стесняется. Не знает, как правильно показать свою заинтересованность. Он закрылся. Ему нужно помочь.              - Не бойся, — прохрипел Кокушибо, его голос был грубым, полным неконтролируемой страсти. — Я помогу тебе… покажу…              Он снова выпустил волну феромонов, ещё более концентрированную, целенаправленную, обволакивающую Муичиро.              Для Муичиро это было похоже на удар. Воздух стал густым, тяжёлым, сладковато-приторным. Внутри всё сжалось. Страх, и без того огромный, многократно усилился, приобретя новый, панический оттенок. Его тело отреагировало слабостью в коленях, лёгкой тошнотой. Разум затуманился, инстинкты кричали одно: СПРЯТАТЬСЯ!              - ТОКИТО, БЕГИ! — крикнул Гию, и этот приказ, резкий и чёткий, пронзил пелену страха. Муичиро рванулся прочь, не думая, куда, лишь бы подальше от этого кошмара.              Кокушибо двинулся было за ним, но путь ему преградил ледяной клинок Гию. Водяной столп атаковал без колебаний, яростно, пытаясь отсечь, задержать. Ярость Кокушибо, и без того кипящая, нашла наконец выход. Он даже не обнажил свой клинок. Одним сокрушительным движением, больше похожим на удар разъярённого медведя, он отшвырнул Гию в сторону. Тот врезался в стену сарая с глухим стуком и на мгновение замер, оглушённый. Это была не битва. Это было сметание помехи.              Для Кокушибо в мире теперь существовало только одно: его омега, чей слабый запах манил и бесил одновременно. Он пошёл по следу, его ноздри трепетали. Феромоны, которые он источал, были теперь сплошным, невидимым облаком, плывущим перед ним.              Вот так. Так правильно. Ты почувствуешь меня. Поймёшь. И тогда твой настоящий аромат вернётся.                     ****                     Муичиро бежал, спотыкаясь, вглубь леса. Страх сжимал горло. Деревья, казалось, смыкались над ним, создавая ловушку. Вместо того чтобы бежать к деревне или на открытое пространство, его охваченное паникой сознание вело его глубже, в самую чащу, к старым, полуразрушенным лесозаготовительным баракам. Он ворвался внутрь одного из них, темного, пропахшего плесенью и пылью, и забился в самый дальний угол, за груду сгнивших досок, стараясь замереть, стать невидимым.              Это была игра. Должно быть, игра. Его омега решил испытать его, проверить, насколько он настойчив. Кокушибо вошёл в барак. Его огромная фигура почти не помещалась в дверном проёме. Он шёл медленно, принюхиваясь, его шесть глаз сверкали в темноте, как у огромной кошки. Он не искал — он знал, где его добыча. Этот короткий поиск лишь разжигал его экстаз.              - Я найду тебя… не прячься…              Когда он отшвырнул груду досок и его рука сомкнулась на лодыжке Муичиро, в его груди вспыхнуло ликующее торжество. Вот он! Пойман!              Но его омега, как угорь, выскользнул из ослабевшей на миг хватки. Отчаянный пинок в запястье, резкий рывок — и Муичиро, пятясь, вырвался, оставив в когтях демона лишь клочок ткани от хаори и запах паники. Он рванулся вперёд, не в дверь, а в противоположную стену барака, где зияла большая дыра, ведущая вглубь лесной чащи.              Для Кокушибо это не было поражением. Это было первым ходом в игре. В его искажённом сознании зажглась искра дикого, радостного азарта.              Беги, беги, маленький туман! Покажи мне, на что ты способен! Испытай меня!              Его губы растянулись в оскале, похожем на улыбку. Он не бросился в погоню сразу. Он дал ему фору, вдыхая воздух, насыщенный его запахом и… чем-то ещё, что он счёл сладким возбуждением.              Муичиро летел сквозь лес, как затравленный зверь. Его раны горели огнём, дыхание рвалось. Он нырнул за дерево, прижавшись спиной к нему так плотно, словно хотел слиться. Сердце колотилось так громко, что, казалось, выдаст его с головой.              Шаги приблизились. Тяжёлые, неторопливые. Кокушибо прошёл мимо, в паре метров. Муичиро почувствовал, как ледяная аура скользнула по его спине. Он зажмурился. Пронесло.              Но шаги остановились. Послышался глубокий, шумный вдох. И низкий, довольный голос:              - Здесь…              Муичиро выскочил из укрытия, как ошпаренный, и помчался дальше, к старому, полуразрушенному охотничьему лабазу, вскарабкался по гнилой лестнице на чердак и замер среди паутины и обвалившейся штукатурки.              Кокушибо снизу наблюдал, как исчезает его силуэт. Наслаждение распирало его. Какая ловкость! Какая сообразительность! Он не стал ломиться внутрь. Он просто подошёл и мощным ударом плеча обрушил часть стены, открыв «гнездо» своего омеги, как ребёнок, ломающий песочный замок, чтобы найти спрятанную игрушку.              Муичиро ещё до удара скатился по крыше в противоположный направление от демона, перекатился и, не останавливаясь, рванул к руслу пересыхающего ручья, надеясь, что вода собьёт след. Он спрятался под нависшим глинистым обрывом, в узкой промоине, прижавшись к холодной, влажной земле.              Кокушибо остановился на берегу. Он присел на возле ручья, провёл ладонью по воде, поднёс мокрые пальцы к носу и… замер. Запах был слабее, но он всё ещё тут. Он поднял голову, и его взгляд упал именно на тот обрыв. Ах, вот ты где...              Он не полез туда. Он просто ударил кулаком в землю над обрывом. Муичиро не стал дожидаться удара, а моментально выбежал из под обрыва, и снова побежал, уже почти не видя дороги, ведомый только слепым ужасом своего омеги.              С каждым новым укрытием, которое он «находил», восторг Кокушибо рос. Его омега был так изобретателен! Так полон жизни! Эта погоня была самым волнующим событием за последние столетия. Он почти сожалел, что она должна закончиться. Почти.              Силы Муичиро были на исходе. Боль в боку превратилась в пылающий угол, в глазах темнело. Отчаяние начало глушить панику, оставляя лишь леденящее, безвольное осознание неизбежности. Он споткнулся о корень и упал на мягкий ковёр из мха у подножия огромного валуна. Подняться уже не было сил. Он просто прижался спиной к холодному камню, сжимая клинок дрожащими руками, и смотрел широко раскрытыми, полными паники глазами на приближающуюся тень.              Кокушибо подошёл не спеша. На его лице играла странная, умиротворённая улыбка. Он смотрел на своего омегу, загнанного в угол, измученного, прекрасного в своей окончательной, безоговорочной уязвимости.              - Устал? — прошептал он, и его голос звучал почти нежно. — Хватит играть.              На этот раз, когда его рука потянулась вперёд, Муичиро не смог вырваться. Он попытался ударить клинком, но демон просто сжал его запястье, и кости хрустнули от боли. Оружие выпало из ослабевших пальцев. Муичиро забился в тихом, беззвучном ужасе, когда огромные руки обхватили его, приподняли и снова, уже окончательно, повалили на землю — на этот раз на мягкий мох под сенью валуна.              Его собственное тело, предательски обессиленное и пронизанное чужеродными феромонами, отказалось слушаться. Он мог только смотреть, как шесть горящих глаз склоняются над ним, чувствовать, как грубая ткань одежды демона трется о его кожу, слышать тяжёлое, возбуждённое дыхание прямо над своим лицом.              Это был конец погони. И начало чего-то, от чего его разум, даже в панике, отчаянно отворачивался, не в силах осмыслить              Он легко, почти невесомо, притянул к себе вырывающегося, бьющегося мальчика. Его омега был здесь. В его руках. Сейчас. Все планы, вся осторожность были забыты. Зверь взял верх.              Грубым, сокрушающим движением он придавил Муичиро своим весом, заставив тот выдохнуть весь воздух из лёгких. Огромные, когтистые руки впились в воротник хаори и рванули. Ткань, крепкая, как парусина, разошлась с резким, удовлетворяющим Кокушибо треском, обнажив бледную кожу, тонкую перевязь на рёбрах и хрупкие ключицы. Ещё один рывок — и рукав отлетел в сторону, обнажив плечо.              Кокушибо издал низкий, хриплый звук, похожий на рычание и стон одновременно. Его голова склонилась к обнажённой шее отчаянно отталкивающего его Муичиро. Сначала он просто вдохнул, его ноздри трепетали, пытаясь пробиться сквозь горьковатый запах бальзама к чистой сути омеги. Потом кончик его языка, шершавый, как у большой кошки, провёл холодной, влажной полосой от ключицы к основанию челюсти. Муичиро дёрнулся под этим прикосновением, и Кокушибо воспринял это как сладкую дрожь.              Затем пришли зубы. Не укус, а скорее зажим. Острые клыки легли по бокам тонкой шеи, сдавив кожу, но не разрывая её — метка, но ещё не рана. Он чувствовал под ними бешеную пульсацию крови, жизни, страха. От этого ощущения по его спине пробежала судорога дикого наслаждения. Он отпустил шею, оставив лишь красные, чёткие отпечатки, и двинулся ниже.              Его язык снова скользнул, теперь по грудной клетке, обходя повязку, исследуя каждый изгиб, каждую косточку. Его когти, осторожные, но неумолимые, впились в пояс формы и просто разорвали его, обнажив плоский живот и начало бедер. Ткань расползалась под его руками, как паутина.              Он был в экстазе. Каждое прерывистое дыхание Муичиро, каждый мускульный спазм, каждая попытка вывернуться — всё это в его сознании преобразовывалось в страстный отклик. Горьковатый привкус бальзама на языке только разжигал его: он должен был очистить своего омегу, снять с него эту человеческую, защитную скверну.              Он лизал снова и снова, широкими, влажными движениями, как дикий зверь, вылизывающий своего детёныша, в извращённом понятии, его слюна смешивалась с пылью и потом на коже Муичиро. Его руки, сжимая бёдра, оставляли на бледной коже тёмные синяки — ещё одни, желанные для него, знаки обладания.              "Вот… вот он… весь мой… — гудело в его воспалённой голове. Сейчас… сниму с него всё… вылижу начисто… и он будет готов… готов принять меня…"              Его воображение рисовало картины: как Муичиро, очищенный его языком, перестанет дрожать, как его тело размягчится в ожидании, как он сам, наконец, соединится с ним, проникнув в самую глубь этого хрупкого, совершенного существа, и навсегда оставит в нём свою метку, своё семя, свою сущность. Его собственное тело отвечало на эти мысли животным возбуждением. Рука, уже порвавшая пояс, теперь грубо потянулась ниже, чтобы окончательно снять преграды, чтобы дотронуться до самой сокровенной, пока ещё скрытой части его омеги, которую он считал уже своей по праву.              Для Муичиро мир сузился до леденящего ужаса и отвращения. Огромное, тяжелое тело, придавившее его, холодный, шершавый язык на коже, легкие, но пугающие укусы… Что происходит? Это была дегустация? Демон пробовал его на вкус? Оценивал свою еду? Было очень странное чувство. Что-то не то...              Его разум метался, а тело сотрясала странная, предательская дрожь — не только от страха, но и от какого-то чужеродного, инстинктивного отклика на эти феромоны, которые он всё ещё чувствовал, вызывая мурашки и слабость. Он боролся изо всех сил, но это была борьба мыши в когтях совы.              И тут среди крон деревьев возникла фигура. Гию Томиока. Он стоял, окровавленный, но не сломленный. Без единого слова он метнул в Кокушибо свой клинок не для убийства, а как отвлекающий снаряд, и в тот миг, когда демон инстинктивно поймал летящее в него оружие, ринулся вперёд. Он не атаковал. Он схватил оглушённого, полураздетого Муичиро и, используя всю свою скорость, вынес его из леса, ворвавшись в наступающий рассвет.              Кокушибо с ревом швырнул в сторону водяной клинок. Он метнулся к за ними, но первый луч восходящего солнца, как раскалённое лезвие, лёг на деревья. Он отпрянул с шипением, его кожа задымилась. Он замер на краю тени, наблюдая, как две фигуры исчезают в утреннем тумане. Ярость, чёрная и всепоглощающая, затопила его. Не на альфу, укравшего его добычу. На себя. На свою слабость. На солнце. Он не последовал плану. Он поддался. И его омегу увели. Снова.                     ****              Гию доставил Муичиро прямиком в Поместье Бабочек. Мальчик был в шоке, молчалив, дрожал мелкой дрожью. До его разума постепенно, медленно, начинало доходить, что всё это значит. Демоны так себя не ведут. Сам Гию, отдав его на попечение Шинобу, немедленно отправился к Убуяшики.              Он стоял в просторной комнате перед своим главой, его одежда была в пыли и крови, но осанка — прямой, как клинок. Он рассказывал всё, без прикрас. О демоне-альфе, о его феромонах, о целенаправленной попытке не убить, а подчинить, о том, как тот рвал одежду, кусал, облизывал…              - Он не пытался съесть его, Ояката-сама, — голос Гию был холоден, но в нём звучала стальная убеждённость. — Он пытался его… пометить. Присвоить.              Убуяшики слушал. Его лицо, всегда спокойное, теперь было сковано ледяной маской напряжённой сосредоточенности. Его пальцы так сильно сжались в кулаки, что костяшки побелели. Глубокие морщины у глаз стали резче, выдав внутреннюю бурю — не просто тревогу, а подтверждение самого страшного подозрения. Он дышал медленно, слишком медленно, будто каждый вдох давался с усилием. Всё его тело, обычно расслабленное, было неестественно прямым, будто готовым в любой момент вскочить, чтобы действовать, хотя действовать было нечем.              Когда Гию закончил, в комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Убуяшики опустил голову.              - Мои опасения, увы, оправдались, — наконец произнёс он, и его голос звучал устало и беспомощно. — Первая высшая луна... Он не просто охотится на Токито как на угрозу. Он признал в нём свою пару. Омегу. И теперь для него единственная цель — заявить на него права. Как альфа на омегу.              Он поднял «взгляд» на Гию, и в нём читалась вся глубина отчаяния и решимости одновременно.              - Мы должны защитить его, Гию. Не только как Столпа. Но как ребёнка, на которого открылась самая страшная из всех возможных охот. Нам нужно пересмотреть всё. Его безопасность теперь — наш главный приоритет.