Первобытный инстинкт

      Комната для совещаний в поместье Убуяшики была просторной, но сейчас воздух в ней казался спертым, густым от напряжения. Шесть столпов, собравшихся вокруг слепого главы, слушали с нарастающим недоумением, которое постепенно сменялось ледяным ужасом.              Убуяшики говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. Он рассказывал о демонах, выходящей за рамки обычных вражеских сводок. О структуре их общества, где были только альфы и беты. О строгом, необъяснимом запрете Музана на омег среди своих рядов — обращённых убивали немедленно. О том, что демоны не создают семей, не заводят потомства.              Тишина, воцарившаяся после его слов, была оглушительной, но за ней в голове Убуяшики бушевал ураган сомнений и холодной, отчаянной решимости. Он чувствовал на себе взгляды своих мечей — их гнев, их шок, их молчаливый вопрос:              «Что же делать?»              Он сделал медленный, глубокий вдох, запах ладана и хвои ненадолго успокаивая его внутреннюю бурю. Его слепые глаза, казалось, видели больше, чем зрячие — видели хрупкую фигуру Муичиро, спящего под крылом Шинобу, видели призрачные тени будущих потерь.              — Исключение — Руи, Пятая низшая луна, — его голос прозвучал тише, но вес каждого слова возрос в десять раз. — Но это… не любовь и не семья. Это патология. Слабость Музана, его вера в абсолютную, рабскую покорность. Иллюзия контроля. Для всех остальных его слуг подобный союз — строжайшее табу. Потому что он рождает нечто… иное. Связь, идущую в обход воли Повелителя. Силу, неподконтрольную напрямую его крови.              Он сделал паузу, давая этому ужасному выводу проникнуть в сознание слушателей.              — Кокушибо нарушил этот запрет. В его сознании Муичиро — уже не враг. Он — предназначенная ему омега. Собственность. И как любую собственность, он будет защищать её с яростью, не знающей границ и разума. Ты видел это сам, Гию.              Внутренний монолог Убуяшики нарастал, параллельно его безмятежной внешности:              «Они ждут тактики. Плана засады. Они видят в нём солдата, пусть и юного. Но я вижу… вижу мальчика, который только начал вспоминать, что значит быть человеком. Который уже стал мишенью для самого страшного хищника в этом мире. Как я могу… как я смею бросить его в пасть этого зверя, даже если на кону стоит сама Первая Луна?»              — И теперь, — продолжил Убуяшики, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — мы должны понять одну вещь. Муичиро Токито для нас — Столп. Воин. Но для него — он омега. Хрупкая, желанная, не до конца созревшая добыча. И эта разница в восприятии — наше единственное, хрупкое преимущество и наша величайшая слабость.              Голос стратега в его голове, холодный и безжалостный, предлагал очевидное:              «Приманка. Ловушка. Пожертвовать одной фигурой, чтобы взять короля. Разумно. Эффективно. Таков долг солдата».              Но другой голос, тихий и отеческий, тот, что говорил с Аманэ о их дочерях, сжимался от боли. Он представлял себе сцену:              Муичиро, отчаянный и гордый, исполняющий приказ. И Кокушибо, падающий на эту ловушку всей мощью своей одержимости. Даже если им удастся убить демона… что останется от Муичиро? Раздавленная воля? Сломленная психика омеги, пережившей насилие со стороны того, кого её же инстинкты должны были признать альфой? Или просто окровавленное тело, которое демон унесёт с собой в смерть, как свою последнюю собственность? Нет. Это не победа. Это ещё одно, куда более изощрённое поражение. Их долг — защищать жизнь. Всю жизнь. Не только дыхание в груди, но и свет в глазах, и целостность души. Особенно душ тех, кто доверил им свою защиту.              — Поэтому, — заключил Убуяшики, и его «взгляд» будто обжёг каждого присутствующего, — наш план не может быть построен на том, чтобы сделать Муичиро наживкой. Это не просто аморально. Это самоубийственно. Для него. Мы не знаем, что спровоцирует в демоне окончательный, неконтролируемый срыв. Вид угрозы? Или вид покорности, которую он так жаждет? Рисковать, подставив под удар не просто жизнь, а самое нутро нашего товарища, мы не имеем права.              Его голос стал тише, но от этого только весомее:              — Наша стратегия теперь — оборона. Максимальная изоляция. Мы должны стать непробиваемым щитом. Перестроить все маршруты, все задания. Окружить его невидимой стеной, через которую не просочится даже тень этой одержимости. Мы будем защищать Муичиро не только как Столпа, но и как ребёнка, на которого открылась самая страшная из всех возможных охот. Потому что если мы, сильные, не защитим самого хрупкого среди нас… то какая нам цена как защитникам человечества?              В комнате повисла тяжёлая, но уже иная тишина. Теперь в ней было не только осознание угрозы, но и холодное, ясное понимание долга — долга, который оказался куда сложнее и страшнее, чем просто сражаться и умирать.              Гию Томиока стоял, скрестив руки, его лицо было каменной маской. Он уже знал. Он видел это своими глазами. Вспоминал сокрушительную силу, с которой тот демон отшвырнул его, как назойливую муху. Вспоминал взгляд, полный не боевой ярости, а ревнивой, животной одержимости. Его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Он был бессилен тогда. И это бессилие жгло его изнутри.              Обанай Игуро не дрогнул и бровью. Змей Кабурамури тихо шипел у него на плече, чувствуя напряжение хозяина. Внутри Игуро бушевал холодный, методичный ураган. Муичиро ещё считался незрелым, его нельзя было трогать. Омеги созревают в шестнадцать. В этом возрасте они уже могут заводить семью, детей. Но не раньше... Это чудовище… Его разум уже просчитывал варианты защиты, ловушки. Но под холодной логикой клокотала ярость, столь же слепая, как и у демона, но направленная на защиту.              Мицури Канроджи не смогла сдержать слёз. Они текли по её щекам беззвучно, большими, горячими каплями. Она, мечтавшая о большой семье, о детях, слышала не отчёт о вражеской тактике, а историю о том, как чудовище возжелало забрать мальчика. Её сердце разрывалось от материнской ярости и беспомощной жалости.              Шинобу Кочо не плакала. Её улыбка застыла на лице, став хрупкой, как тонкий лёд. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Муичиро был для неё младшим братом, странным, отстранённым, но своим. И он был слишком мал, слишком травмирован для такого… внимания. Её разум, всегда полный планов и ядов, на мгновение опустел, заполнившись леденящим шоком.              Кёджиро Рэнгоку вспыхнул, как его собственное Пламенное дыхание. Его кулак с грохотом опустился на пол.              - ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО! — прогремел его голос, полный пламенной, чистой ярости. Он был готов тут же, сию секунду, отправиться на поиски этого «альфы» и испепелить его дотла, чтобы даже тень не смела падать на их самого юного столпа.              Санэми Шинадзугава скрипел зубами. Его лицо исказила гримаса немого, свирепого бешенства. Вены на лбу надулись. Он едва сдерживался, чтобы не крушить всё вокруг. Мысль о том, что какое-то существо посмело смотреть на одного из его товарищей с таким… намерением, вызывала в нём первобытную потребность в насилии.              Гюмэй Химеджима молчал, но слёзы текли из-под его чёлки. Дитя… бедное дитя… Его огромное тело содрогалось от жалости и ярости. Он готов был своим телом прикрыть Муичиро от всего мира, выполнить любой, самый страшный приказ, чтобы уничтожить эту угрозу.              Тэндзэн Узуй уже мысленно прорабатывал маршруты, вычислял вероятные места появления демона на основе предыдущих столкновений. Его пальцы непроизвольно перебирали рукоять меча. Охота должна была быть взаимной. Он найдет эту тварь. Он выследит её.              - Мы не можем позволить ему остаться наедине с этим демоном, — заключил Убуяшики, его «взгляд» обвёл присутствующих. — Даже в самом безопасном месте. Его цель — не убийство. Я опасаюсь, что его намерения идут дальше простого насилия. Он может попытаться… обратить его. А после этого… смерть может оказаться милосердным исходом.                     ****              В Поместье Бабочки царила стерильная, лекарственная тишина. Муичиро лежал в постели, уставившись в белый потолок. Его тело заживало, благодаря мазям и отдыху. Но разум был в хаосе.              Вспышки. Холодный, шершавый язык на коже. Сдавление челюстей на шее. Грубые руки, рвущие ткань. Тяжёлое, возбуждённое дыхание прямо над ухом. Это не было похоже на атаку демона, стремящегося к пище. В его нападениях была странная, отвратительная целенаправленность. Не рвать горло, не отрывать конечности… а обнажать, лизать, кусать, прижимать. Муичиро чувствовал, как что-то внутри него, какая-то тёмная, спящая часть, съёжилась от этого и спряталась в самый дальний угол его существа. Он медленно начинал понимать. Его спас Томиока не от смерти. Его спасли от чего-то… иного. От чего-то, что пугало его гораздо больше.              Дверь тихо открылась. Вошла Шинобу. Её улыбка была на месте, но глаза, эти всегда внимательные фиолетовые глаза, смотрели на него с такой смесью заботы и неподдельной, глубокой тревоги, что Муичиро стало не по себе              - Как самочувствие, Токито-кун? — её голос был мягким, как всегда, но в нём слышалась лёгкая напряжённость.              Она села рядом и, выбрав слова, начала говорить. О собрании. О том, что рассказал Ояката. О природе демонов. О запретах Музана. И, наконец, о том, чего, по их мнению, хочет Кокушибо. Она не называла это «изнасилованием». Она говорила о «притязаниях альфы», о «биологическом притязании», о «попытке установления доминирующей связи». Но суть была ясна, как бритва.              Догадки Муичиро, мучительные и обрывочные, наконец сложились в чудовищную, но цельную картину. Его тело дрогнуло. Так. Стать пищей… или это. Что хуже? Теперь он понимал все реакции своего тела. Да, он боялся Первую высшую луну как невероятно сильного врага. Но как охотник он бы сражался до конца. Это была бы честная смерть. Но его омега… его незрелая, слепая омега почуяла не угрозу смерти, а угрозу поглощения иным, извращённым способом. Угрозу быть взятым, отмеченным, присвоенным могущественным, чуждым альфой. И именно она, эта испуганная, первобытная часть, взяла в тот момент верх, заставив его бежать.              Шинобу, закончив, спросила, не нужно ли ему чего. Он молча покачал головой. Она кивнула, встала и вышла, оставив его одного с новообретённым, гнетущим знанием.              И тут его нос уловил нечто. Слабый, едва уловимый, но чужой запах. Сладковатый. Тревожный. Он моргнул. Незрелые омеги не чувствуют запахов. Значит… что-то изменилось.              ****              Вернувшись в своё логово — большой, мрачный, но безупречно обставленный дом, скрытый в самом сердце непроглядного леса, куда никогда не проникало солнце, — Кокушибо был озадачен. Первый «подарок» (медведь) провалился. Второе вмешательство (попытка взять силой) тоже. Его разум, теперь ясный вдали от опьяняющей близости омеги, кропотливо анализировал промахи. Вспоминал ночь. Сладость погони, азарт поиска… и затем — кожу под языком, её вкус, смешанный с горечью мази. Страх в туманных глазах, который он тогда счёл смущением. Сопротивление, которое принял за стыдливый флирт. Нет. Его омега испугался его напора, он был юн для такого. Только сейчас Кокушибо это понял. Он был слишком прямолинеен. Слишком… дик. Нужен был другой подход. Более тонкий. Более… ухаживающий.              Подарок. Настоящий подарок. Не трофей, а нечто полезное. Ценное.              Взгляд Кокушибо упал на его собственные лунные клинки, лежащие в почтительной готовности на стойке. Идея родилась мгновенно, совершенная в своей символичности и практичности. Меч. Оружие его омеги было повреждено в той схватке — он видел, как лезвие дало трещину, отскакивая от его когтя. Он создаст ему новое. Лучшее. Не просто замену, а продолжение себя.              Процесс был интимным, почти ритуальным. Он не разжигал горн и не пользовался молотом. Он сосредоточился, и часть его собственной плоти, той самой, что составляла его клинки, отделилась, перетекая, как жидкая луна, в его ожидающих ладонях. Он лепил форму мысленно, представляя себе руку Муичиро, хватку его пальцев, вес, который будет идеален для его хрупкой, но смертоносной силы. Материал подчинялся его воле, уплотняясь, закаляясь в огне его демонической энергии. Он вплетал в сталь не просто прочность, а частицу своей сущности — холодную стойкость лунной ночи, неумолимость погони, яростное желание защитить. Лезвие родилось на свет, отливаясь призрачным, холодным блеском, похожим на отражение луны в неподвижной воде. Оно было невероятно лёгким, почти невесомым, но прочнее любой человеческой стали. Оно никогда не затупится, не сломается, не предаст.              И самое главное — оно было пропитано им. Его запах, холодный и металлический, как зимняя ночь, навсегда впитался в сталь. Его сила стала частью клинка.              "Пусть сражается, — думал Кокушибо с тёплой, одобрительной гордостью. Пусть рубит им других демонов, этих жалких тварей. Пусть чувствует мою силу в своей руке. Каждый удар, каждый парированный выпад будет напоминать ему обо мне. Каждая одержанная с его помощью победа будет… нашей победой." Когда его омега будет носить этот клинок, часть Кокушибо всегда будет с ним. Защищать его. Оберегать. И тихо, неотступно напоминать, кому он в конечном счете принадлежит.              Доставить подарок было делом техники. Он не мог приблизиться к Поместью Бабочек — защита, запахи, другие альфы. Но он мог использовать низшего демона, абсолютно подавленного его волей. Существо, похожее на летучую мышь с цепкими лапами, доставило длинную, узкую коробку из чёрного дерева прямо на подоконник комнаты Муичиро ночью, прицепив её к раме, и бесшумно исчезло, тихо воя от ожогов от яда. Внутри лежал клинок и записка, нацарапанная острым когтем на куске пергамента: «Чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты помнил. Твой».              ****              Муичиро обнаружил коробку на рассвете. Длинная, узкая, из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева, она лежала на его подоконнике, как неотъемлемая часть ночи, застывшая и притаившаяся. На ней не было ни надписей, ни знаков. Она просто была. И от неё веяло ледяным, безмолвным присутствием, от которого по спине пробежали мурашки.              Он долго стоял, не решаясь прикоснуться. Его пальцы замерли в сантиметре от крышки. Это чувство… оно было знакомо. Та же тяжесть на душе, то же леденящее предчувствие, что и перед встречей в храме. Но теперь к нему примешивалось что-то новое — назойливое, тревожное любопытство. Что это? Западня? Часть какого-то чудовищного ритуала? Разум кричал не трогать, выбросить, позвать Шинобу. Но какая-то другая, более глубокая часть, быть может, та самая омега, что теперь чутко дремала внутри, заставляла его медленно, с затаённым дыханием, протянуть руку.              Крышка открылась беззвучно, на удивление легко. И внутри… Он замер. Клинок был… совершенен. Он сиял в утреннем свете, не отражая его, а словно поглощая и преобразуя в собственный, холодный, лунный блеск. Его баланс, даже просто глядя на него, ощущался как безупречный. Сердце охотника в нём ёкнуло от чистейшего, профессионального восторга, на миг затмив страх и отвращение. Это было оружие мечты. И в тот же миг это знание пронзило его острой, тошной иглой — потому что он понимал, от кого эта мечта.              А потом его нос снова уловил запах. На этот раз сильнее. От клинка исходил слабый, но отчётливый аромат — холодный, как лунный свет на снегу, металлический, мощный. Запах альфы. Запах Кокушибо. И его собственная, пробуждающаяся омега, к ужасу Муичиро, отозвалась на него лёгким, предательским трепетом где-то глубоко внутри, заставляя его содрогнуться от отвращения к самому себе.              Когда Шинобу пришла проверить его, он показал ей подарок. Она побледнела.              - Из-за мощного воздействия его феромонов твоя омега созревает преждевременно, — объяснила она, стараясь говорить спокойно. — Поэтому ты начинаешь чувствовать запахи. Если он снова так близко воздействует на тебя… твоя первая течка может наступить намного раньше, чем должна. И тогда… сопротивляться его воле будет в сотни раз труднее.              Шок от подарка, восторг от клинка и леденящий ужас от его происхождения смешались в нём в ядовитый коктейль. Он не мог выбросить такое оружие. Это было бы безумием с точки зрения истребителя. Но и оставлять его рядом… Он спрятал коробку глубоко в потайном отсеке под полом своей комнаты, запечатав её дополнительно тряпками, пропитанными сильными травами, чтобы заглушить запах. Шинобу, увидев, что подарка нет, похвалила его за благоразумие, предположив, что он его уничтожил. Она не знала, что Муичиро, ложась спать, чувствовал сквозь доски пола слабый, навязчивый шёпот чуждой силы и запаха, от которого по его спине бежали мурашки.              ****              Кокушибо наблюдал. Находился далеко, на пределе досягаемости своего восприятия, чтобы не поддаться искушению, но достаточно близко, чтобы жадно пить каждую деталь. Он видел, как его омега, с замиранием сердца, взял коробку. Видел долгую, мучительную нерешительность, которая лишь сильнее разожгла его предвкушение. И вот — крышка открыта. Вид клинка.              Кокушибо затаил дыхание, которого на самом деле не требовал. Он ловил каждую микроскопическую перемену на лице Муичиро. Сперва шок, затем — да, именно это! — неподдельное, чистейшее изумление, перетекающее в восхищение. Глаза, обычно туманные и отстранённые, расширились, в них вспыхнул огонёк, который Кокушибо безошибочно узнал: восторг мастера перед безупречным инструментом. Пальцы мальчика дрогнули, едва сдерживая желание немедленно коснуться, ощутить баланс. Это был не просто интерес. Это была жадность. Охотничья, профессиональная, искренняя жажда обладания совершенством.              Волна глубокого, животного, почти пьянящего удовлетворения затопила демона. Угол его рта дрогнул, приподнявшись в нечто, отдалённо напоминающее ухмылку, но куда более первобытную. Шесть его глаз прищурились от скрытого, жгучего удовольствия. Понравилось. Ему понравилось. Он в восторге.              А потом произошло то, что заставило его демоническое сердце, если бы оно билось, заколотиться с бешеной силой. Муичиро, всё ещё разглядывая клинок, непроизвольно, едва заметно, втянул воздух носом. Он принюхивался! К запаху, исходящему от меча. От его запаха. И на его лице не появилось гримасы отвращения. Не было того немедленного, инстинктивного отторжения, с которым живое существо отшатывается от яда. Нет. Была осторожность. Настороженность. Да, в глазах по-прежнему читался страх — страх разума, память об угрозе. Но реакция омеги, самой его сути, ту, что не обманешь, была иной. Она не оттолкнула. Она… заинтересовалась.              Это осознание ударило в Кокушибо, как удар молнии, сотрясая его до самой основы. Ликование, дикое и всепоглощающее, вырвалось у него наружу тихим, хриплым рычанием, который он даже сам не ожидал издать. Он чувствует меня. И он не отвергает. Не до конца. Страх мальчика был временным, наносным. Глубинная же связь, связь альфы и омеги, уже начинала работать. Его подарок был не просто принят. Он был признан на том самом, базовом уровне, который для Кокушибо значил всё.              Он угадал. Он угодил своему омеге не просто как даритель, а как альфа, предлагающий то, что нужно. Это был не просто правильный шаг. Это была первая, настоящая победа. И она была сладка, как нектар.              Пусть сейчас он спрятал подарок. Это ничего. Запах останется. Мысль останется. Связь установлена. Кокушибо отступил в тень, его планы, теперь подкреплённые первой удачей, строились дальше, становясь всё более изощрёнными и неотступными. Игра только начиналась.