Первобытный инстинкт

             Спустя две недели после истории с мазью напряжение в Поместье Бабочек достигло точки кипения, а Муичиро был её эпицентром — тихим, сжимающимся, готовым взорваться. Его тело зажило, но разум не находил покоя, метаясь по клетке собственного сознания. Он чувствовал себя лабораторным животным, за которым наблюдают не просто глаза, а вся сущность другого существа. Каждую ночь он просыпался от ощущения тяжелого, немого взгляда за окном, впивающегося в его спину даже сквозь стены. Каждый шорох — падение ветки, скрип половицы — заставлял его вздрагивать, сердце колотиться в горле диким, птичьим ритмом. Он рвался в бой — отчаянно, истерично. Не за подвиг, не за долг. За доказательство. Доказательство того, что он всё ещё истребитель, а не хрупкая вещь, безделушка, требующая опеки.              Внутри него бушевала гражданская война. Его омега, та самая часть, что должна была дремать в нём ещё годы, быть забитой, глубоко закопанной под грудой исчезнувших воспоминаний и дисциплины истребителя, была всколыхнута. Всколыхнута не нежностью, а шоковой терапией ужаса, мощи и навязчивого внимания сильнейшего альфы. Воздействие тех диких, концентрированных феромонов во время погони и покушения сработало как адреналин для спящего зверя. Она проснулась — раньше срока, испуганная, сбитая с толку, но проснулась.              И теперь, к его невыразимому ужасу и ярости, она начала интересоваться. Не Муичиро. Она. Эта предательская, биологическая программа внутри него. Ей стало любопытно: что же это за альфа, чья аура была такой всепоглощающей, чьё внимание — таким неотвратимым? В самые тихие, уязвимые моменты, когда Муичиро пытался заснуть, она шевелилась, заставляя его нос непроизвольно втягивать воздух, выискивая слабые, почти призрачные следы того самого холодного, металлического запаха, который теперь витал в его памяти как наваждение. Запахи в целом стали чётче, острее, назойливее. Он чувствовал теперь не просто «запах крови» — он различал оттенки страха, злобы, человеческого пота. Это было оружие, но оружие двойного назначения — оно напоминало ему о его пробудившейся уязвимости.              Течка была не скоро — месяцы, может, год. Но это знание не приносило утешения. Потому что он помнил предупреждение Шинобу:              «Если он снова так близко воздействует на тебя… твоя первая течка может наступить намного раньше».              И он знал, что Кокушибо способен на это. Способен обрушить на него ураган феромонов, чтобы вызвать её насильно, сломив последние барьеры.              Он отчаянно, яростно ругал свою омежью природу. Проклинал её в мыслях, ненавидел каждую её робкую попытку проявиться. Заткнись. Исчезни. Ты — слабость. Ты — та дверь, через которую он хочет войти. Я не хочу тебя. Я не хочу его внимания. Я — охотник. Только охотник. Он тренировался до изнеможения, пытаясь заглушить внутренний шум физическим истощением. Он сдирал с кожи тонкий, навязчивый аромат мази, который, казалось, въелся в поры, хотя саму шкатулку он давно запер подальше. Но всё было тщетно. Тихий, настойчивый интерес омеги был подобен зуду под кожей — постоянному, унизительному напоминанию о том, что он больше не цельное существо. Он был полем боя. И одна из армий на этом поле с глупым, животным любопытством тянулась к самому врагу.              Задание, на которое его отправили, казалось идеальной отдушиной. Деревня в трёх днях пути жаловалась на «Лесного Расчленителя» — демона, который не просто убивал, а уносил с собой части тел, оставляя на месте преступления жуткие, бессмысленные композиции из останков. По описаниям, сила демона была сопоставима с Низшей Луной. Это был серьёзный противник. И Муичиро отправился не один, а с молодым, но перспективным истребителем уровня киното по имени Кэнта. Мальчик лет семнадцати, горящий рвением и смотрящий на Столпа Тумана с безграничным обожанием. Именно это и было частью холодного, отчаянного расчёта Убуяшики. После истории с Тенгеном Узуем стало ясно: любой альфа-столп рядом с Муичиро — не защита, а провокация. Кокушибо воспринимал их не как товарищей по оружию, а как конкурентов, посягающих на его собственность. Его реакция могла быть мгновенной, яростной и беспощадной, что подвергало бы риску и Муичиро, и самого столпа.              Поэтому был выбран Кэнта. Омега, ещё не достигшая зрелости, не представлявшая для Кокушибо никакой биологической угрозы. Мальчик, чьё восхищение Муичиро было чистым и лишённым альфа-доминантности. В глазах одержимого демона Кэнта был не соперником, а… слугой. Незначительной частью свиты его омеги. Угрозы он не представлял, а значит, с высокой долей вероятности, не спровоцировал бы немедленного нападения.              Это был ход в извращённой шахматной партии, которую Ояката был вынужден вести. Защитить, не спровоцировав. Окружить заботой, не вызвав ревности. Отправка с другим столпом была подобна бряцанию оружием перед лицом спящего дракона. Отправка с юным киното была попыткой проскользнуть у него под носом, замаскировав Муичиро под «наставника с учеником» — роль, которая, как надеялся Убуяшики, могла хоть как-то уложиться в искажённую логику Кокушибо, если тот заметит. Ведь даже у омеги могут быть слуги для черновой работы, не так ли? Главное — чтобы рядом не было другого альфы, чьё присутствие кричало бы о конкуренции и сводило с ума демоническую ревность.              Дорога была долгой, и каждый её отрезок казался Муичиро пыткой. Они шли по старым, почти забытым тропам, петляющим через рыжие от осени буковые леса и сырые ольховые чащи. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом гниющих листьев и далёкого дыма. Небо затянуло свинцовыми тучами, сулящими дождь, который так и не начинался, лишь нависая тяжёлой, удушающей пеленой. Тишина вокруг была не мирной, а настороженной. Каждый треск ветки под ногой оленя, каждый крик вороны заставлял Муичиро вздрагивать, его рука мгновенно ложилась на рукоять клинка. Он шёл, как по минному полю, его чувства были натянуты до предела, сканируя не только лес по сторонам, но и само пространство, выискивая малейшее искажение, ту ледяную рябь, что предвещала появление Его.              Кэнта, стараясь не отставать, робко болтал о технике, о своих тренировках, о надежде однажды создать собственное Дыхание. Его голос был лишь фоновым шумом. Муичиро почти не слышал его. Весь его мир сузился до внутренней тревоги.              Он здесь. Он должен быть здесь. Он следит. Он всегда следит.              Прошедшие две недели были адом. После случая с мазью «знаки внимания» не прекратились. Они стали тоньше, но оттого ещё более мучительными. Цветок невиданной голубизны, найденный утром на подоконнике. Идеально очищенное и отточенное лезвие его клинка, которое он точно не оставлял в таком состоянии. Мечом, подаренным Кокушибо он не пользовался, так как не хотел получать в свою сторону косые взгляды. Но самое страшное случилось четыре дня назад.              Его тогда сопровождал Тэндген Узуй — логичный выбор для задания на прочесывание территории. И они столкнулись. Не с демоном-целью. С Ним. Кокушибо не напал на Муичиро. Он явился, будто из самого воздуха, и его первым, яростным ударом был сметён Узуй. Не убит — демон, казалось, сознательно избегал смертельных ударов, — но отброшен с такой силой, что Столп Звука врезался в деревья и потерял сознание, его рёбра треснули. Всё внимание, вся нечеловеческая ярость шести глаз были прикованы тогда к Узую, альфе, который осмелился стоять так близко. Кокушибо даже не удостоил Муичиро взгляда в тот момент — он методично, с холодной жестокостью, обездвиживал и калечил того, кого считал конкурентом, полностью игнорируя попытки Муичиро помочь товарищу. Его разум буквально кричал: Это из-за меня. Он калечит его из-за меня.              Только дикий, режущий крик какой-то ночной птицы заставил демона отвлечься, он словно пришёл в себя. Он метнул взгляд на Муичиро — взгляд, полный чего-то дикого, одержимого и в то же время вопрошающего, будто он ждал благодарности, — и исчез так же внезапно, как появился.              Именно после этого инцидента Убуяшики принял новое тактическое решение. Никаких альф-столпов рядом. Только те, кого ревнивый монстр сочтёт неопасными. Как Кэнта.              Поэтому теперь Муичиро боялся не демона-расчленителя. Он боялся, что тень на тропе сгустится, что из-за ствола криптомерии ступят тяжёлые, бесшумные шаги. Что Кэнта, этот восторженный мальчик, станет следующей жертвой его «защиты», будет отброшен, разбит, искалечен только за то, что шёл рядом. Муичиро боялся, что этот жалкий шанс — доказать самому себе, что он может выполнить задание сам, без вмешательства, без этой удушающей опеки, — будет вырван у него в последний момент. Что его снова лишат даже иллюзии контроля. Что он навсегда останется в этой золотой, кровавой клетке, где за него всё решают, за него всё делают, а он может лишь беспомощно наблюдать, как мир вокруг него методично «очищают» от любой реальной опасности и любой настоящей жизни.              Когда они, наконец, достигли указанной рощи на окраине деревни, их встретила не тишина, а сладковато-приторный запах разлагающейся демонической плоти, смешанный с чем-то другим — с холодным, металлическим оттенком, который Муичиро уже начал узнавать.              Лесная поляна представляла собой бойню. Но не ту, которую учинил бы истребитель. Это была мессианская резня. Тело демона, огромного, покрытого шерстью и множеством суставчатых конечностей, было не просто убито. Оно было демонстративно уничтожено. Распорото от горла до паха, конечности отрублены и разбросаны по поляне, голова, с выколотыми глазами, водружена на обломанный сук старого дуба. Плоть не просто испарялась — она медленно, мучительно таяла, как воск, подточенная какой-то чужеродной, агрессивной силой.              А посреди этого ада, в центре поляны, лежал торс демона. И его рот, уже почти растворившийся, всё ещё шевелился, издавая хриплый, пузырящийся шёпот, который нёсся по поляне ледяным эхом:              - Ч-что… что я сдел-лал?.. Чем за-служил?.. Он… он просто… появился… Спро-осил, смею ли я… смотреть в ту сторону… и потом…              Голос оборвался вместе с последней каплей существования. Демон испарился, оставив после себя лишь выжженный, пропитанный ужасом участок земли.              Муичиро замер, словно врос в пропитанную смертью землю. В его ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший даже отдалённое щебетание птиц. Он не чувствовал победы — лишь леденящее, всепоглощающее осквернение. Его миссия, его долг, последний жалкий шанс доказать, что он не беспомощен — всё было украдено. Вырвано из рук с той же жестокой эффективностью, с какой демон на поляне был вырван из мира живых.              Унижение поднялось в нём комом — острым, жгучим, застрявшим где-то между горлом и грудью. Он физически чувствовал, как сжались его челюсти до хруста, как кулаки впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Его полезность, его единственная ценность в этом мире истребителя — всё это было объявлено недействительным. Кто-то решил, что он не справится. И этот кто-то оказался прав, вмешавшись раньше. Его существование как солдата было аннулировано.              Он не мог взглянуть на Кэнту. Знал, что на лице мальчика читалось теперь не восхищение, а замешательство и первобытный страх — не перед ним, а перед силой, способной учинить такое. Страх, который Муичиро разделял, но ненавидел в себе.              И тут, в самый адский момент, она подняла голову. Его омега. Испуганная, запрятанная, но теперь неспящая. И она не кричала от ужаса. Нет. Она стрекотала. Тихим, назойливым, биологическим шёпотом где-то в подкорке:              «Сильный… Такой сильный альфа… Он… он убрал угрозу. Он позаботился. Но он… он всё ещё пугает. Нужно больше… больше заботы. Тогда, может, не будет так страшно…»              Этот внутренний голос, эта предательская логика инстинкта, приводили Муичиро в бешенство. Ярость, чёрная и беспомощная, закипала в нём, сталкиваясь со стыдом и унижением. Он ненавидел её. Ненавидел себя за эту слабость, которая не только делала его уязвимым, но и начинала оправдывать своего мучителя. Лицо его оставалось маской ледяного, почти сонного равнодушия — годы тренировок и потеря памяти создали идеальный щит. Но под этой гладкой поверхностью бушевал ураган: ярость, стыд, страх и эта новая, отвратительная, ползучая заинтересованность его собственной сущности в том, кто её же и терроризировал.              Он был полем битвы, где одна армия сдавалась без боя, тянулась к врагу, а другая — его разум, его воля — была уже почти разгромлена, окружённая и преданная изнутри. Он стоял неподвижно, а внутри него всё кричало, рвалось и медленно, неумолимо трескалось по швам.              - Т-Токито-сан… — прошептал Кэнта, и голос его был тонким, сдавленным, почти детским. — Это… это кто?..              Он стоял, вжавшись в плечи, широко раскрытыми глазами обводя поляну бойни. Его лицо, обычно оживлённое рвением, теперь было пепельно-серым. Кэнте объяснили ситуацию. Более опытные истребители, их наставники, говорили с ним строго и серьёзно:              «Твоя задача — быть глазами и ушами. Не вступать в бой с Ним. Если появится — дать сигнал и отступить. Рядом с Токито сейчас самое опасное место во всём Корпусе».              Кэнта кивал тогда, полный юношеской бравады и чувства долга. Он считал себя охотником. В его голове эта миссия рисовалась как великая честь — защищать Столпа от невидимой угрозы, возможно, даже вступить в схватку с легендарной Верхней Лунной, чтобы доказать свою храбрость. Он представлял себе сражение — отчаянное, яростное, где он поможет отразить атаку, где его умения будут оценены.              Реальность не имела с его фантазиями ничего общего. Здесь не было битвы. Здесь была бойня. Односторонняя, тотальная, немыслимая по жестокости и силе. Это было не сражение, которое можно наблюдать и в котором можно участвовать. Это было явление стихии. Словно посмотреть в лицо урагану или землетрясению и понять, что ты — не воин, а травинка.              Весь его долг, вся его храбрость рассыпались в прах перед этим зрелищем. Он не чувствовал себя охотником. Он чувствовал себя букашкой, забредшей на территорию титанов. Его миссия «защищать» теперь казалась дикой, смехотворной насмешкой. Как он может защитить кого-то от этого? От существа, которое может сделать с демоном силы Низшей Луны то, что он видел?              Страх, который он сейчас испытывал, был не страхом смерти в бою. Это был экзистенциальный ужас перед абсолютным, неоспоримым превосходством. Перед силой, которая переписывала правила мира, в котором он привык существовать. И самое ужасное — он видел, как эта же сила сломала невидимую, но ощутимую стену и в его кумире, Токито-сане. В его неподвижной позе, в том, как он не мог даже взглянуть на него, Кэнта читал не стратегическое молчание, а такое же оцепенение и поражение, только гораздо более глубокое и личное.              Он ждал ответа, команды, чего угодно. Но знал уже, что никакие слова не изменят простой, леденящий душу факт: они оба были здесь не охотниками. Они были свидетелями. Свидетелями того, как один монстр помечает территорию для другого, сметая всё на своём пути. И они, люди, были в этой картине всего лишь статистами, которых пока что не сочли нужным стереть с холста.              Муичиро не ответил. Он просто резко развернулся и зашагал прочь, его шаги были жёсткими, отрывистыми. Он не мог дышать этим воздухом.                     ****                     Обратный путь должен был занять три дня. Они шли молча. Кэнта боялся нарушить тягостную тишину, исходившую от столпа. Муичиро же был погружён в трясину собственных мыслей, где ярость смешивалась с леденящим стыдом.              А на второй день пути они наткнулись на это.              Сначала это был просто усиливающийся запах — тот же самый, что и на поляне, но в сто раз концентрированнее. Затем лес будто бы поредел, и они вышли на опушку, ведущую к старой, заросшей дороге.              И тут всё было усеяно останками. Это была не группа демонов. Это был целый отряд. Десять, может, пятнадцать существ разной формы и размера. И с каждым была проделана та же тщательная, садистская работа. Кто-то был буквально вспорот, как рыба, и его внутренности висели на ветвях молодых берёз, словно жуткие гирлянды. Другого размазало по стволу старого клёна, создав багровый, медленно испаряющийся рисунок. Третьего разорвали на крупные куски и разбросали по кустам, будто после пикника титана. Головы, конечности, клочья плоти — всё было размещено с чудовищной, почти художественной расчётливостью, чтобы максимально продлить процесс исчезновения и увековечить само зрелище.              Это была не защита. Это была демонстрация. Послание, вырезанное на языке абсолютного, беспощадного насилия.              Кэнту вырвало прямо на месте. Он упал на колени, трясясь. Муичиро же стоял, будто вкопанный. Его взгляд скользил по этой кошмарной инсталляции, и в нём не было страха. Было только понимание. И от этого понимания становилось ещё хуже.              Сначала его накрыла волна леденящего, почти физического осквернения. Этот смрад, эта демонстративная жестокость — всё это было для него. Каждый клочок плоти на ветвях был пасквилем, адресованным лично ему.              «Смотри, — кричала эта бойня, — смотри, на что я способен ради тебя. Ничто не смеет приблизиться».              И за этим следовала гнетущая, всепоглощающая пустота. Его миссия, его смысл — всё это было публично и жестоко аннулировано. Он не пришёл спасать деревню. Он пришёл, как зритель на спектакль, поставленный в его честь. Его клинок, его навыки, его статус Столпа — всё это оказалось ненужным в мире, который кто-то решил «очистить» за него.              Но самое страшное пришло чуть позже, когда его аналитический ум, сквозь шок и отвращение, начал раскладывать картину по полочкам. Зачем? Зачем Первой высшей луне, верному слуге Музана, уничтожать столько своих же сородичей? Они сбились в стаю, бросив вызов власти? Но тогда была бы просто казнь. А здесь был… перформанс. Послание.              Мысль пронзила его, острая и ясная: Они были угрозой. Для него. Для Муичиро. Или, что ещё чудовищнее, они были потенциальной угрозой. Демон-расчленитель у деревни был понятен. Но эта толпа на дороге… Они что, просто проходили мимо? Жили здесь? И этого было достаточно — одного лишь факта их существования в радиусе его возможного маршрута — чтобы быть приговорёнными к такому концу?              Муичиро почувствовал, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Его мир, и без того сузившийся до размеров клетки, теперь оказался окружён не просто стенами, а частоколом из трупов. Каждый демон, каждое существо, обладающее силой, теперь рассматривалось этим незримым стражем как мишень. Он не просто лишался возможности сражаться. Он лишался права на опасность. Любая угроза ему — реальная или воображаемая — искоренялась с тотальной, варварской жестокостью. И это делало его не просто пленником. Это делало его якорем, грузом, из-за которого гибло всё вокруг, пусть даже это «всё» было враждебным отродьем. Чудовище переписывало правила войны, и первой жертвой этих новых правил становилась его собственная воля.              Он стоял среди дыма и смрада испаряющейся плоти, и внутри него разворачивалась тихая, беспощадная война. Его омега, та предательская часть, сжалась от ужаса, но в этом ужасе, как ни парадоксально, зрел тупой, биологический восторг. Такой сильный. Такой… внимательный. Он уничтожает целые армии, чтобы оградить меня. Он — абсолютная безопасность.              А его разум, его «я», отвечало на это волной такого острого, бессильного отвращения, что ему снова стало физически плохо. Это не была забота. Это был террор, обёрнутый в оболочку мнимой защиты. Каждая растерзанная тушка была очередным звеном в цепи, которую медленно, но верно затягивали вокруг его шеи. Цепи, сплетённой из «благих намерений» монстра, уверенного, что он дарует своему омеге величайший дар — мир, пустой, выжженный и безопасный. Мир, в котором не было места самому Муичиро Токито, истребителю демонов.              ****              Кокушибо не просто наблюдал. Он чувствовал. Его восприятие было не зрением, а чем-то более глубоким — паутиной, сотканной из слуха, обоняния, ощущения жизненных сил и звенящей тишины, которую оставляло за собой его омега. Он стоял не на дереве и не на скале, а в абсолютной, неестественной тени, которую сам же и создавал — пространство вокруг него чуть сгущалось, поглощая свет и звук, делая его невидимым даже для демонов. Его огромная фигура была неподвижна, как изваяние, лишь шесть бледных глаз горели в полумраке, будучи единственными источниками света в этом кармане ночи, созданном его волей.              Он не просто очищал путь. Он проводил ритуал освящения территории.              Мысли его текли медленно, тягуче, но с железной, неоспоримой логикой хищника, переделывающего мир под свои нужды.              Кокушибо почуял его за несколько часов до того, как Муичиро вышел на задание. Грязный, примитивный запах крови и извращённого удовольствия. Этот демон был не просто угрозой — он был оскорблением. Его методы, его привычка собирать трофеи, его садизм… всё это было грязью, которая могла запачкать даже мысль о его омеге. Но что было важнее: этот демон смотрел в сторону приближающегося отряда истребителей. В его намерениях сквозила не просто охота, а заинтересованность. Он учуял сильного противника и… заинтересовался. Возможно, как добычей. Возможно, как вызовом.              Для Кокушибо этого было более чем достаточно. Интерес к его омеге со стороны кого бы то ни было, особенно такого низкого, грязного существа, был актом непростительного кощунства. Он появился перед ним не для битвы. Для приговора.              — Ты смотрел в ту сторону, — прозвучал его голос, низкий и безжизненный, как скрежет камней. Демон даже не успел понять, кто перед ним, не успел испугаться. — Ты думал о нём.              И этого было достаточно. Последовала не атака, а разборка. Методичная, педагогичная. Каждый удар, каждый разрез был уроком:              «Вот что происходит с теми, чей взгляд падает на то, что принадлежит мне».              Он намеренно затянул процесс, оставив демону достаточно сознания, чтобы тот успел прошептать свой ужас в мир, оставив после себя ауру невыразимого страха — предупреждение для любого, кто почует её позже.              Демоны на дороге.              Это были не случайные жертвы. Кокушибо провёл последние дни в методичном, тотальном патрулировании. Его ум, обострённый целью, работал как стратегическая карта. Он не просто ждал угроз — он вычислял потенциальные угрозы. Кто обитает на пути? Кто достаточно силён, чтобы решить напасть на группу истребителей? Кто достаточно глуп, чтобы попробовать? Кто достаточно близок, чтобы просто оказаться рядом и создать шум, суету, неудобство для его омеги?              Он выследил их поодиночке и группами. Некоторые были просто бродягами, другие имели свои логова. Никто из них в тот момент не готовил засаду на Муичиро. Но для Кокушибо это не имело значения. Их существование в этом радиусе было игрой в кости со смертью, и кости выпали против них. Он мог бы убить их быстро и беззвучно. Но это не входило в его планы.              Он собирал их. Сгонял, как скот, на эту поляну у дороги, используя свою подавляющую ауру как невидимую изгородь. Их страх, их смятение были для него сладким нектаром — доказательством его абсолютного доминирования над этой территорией.              А затем началась демонстрация. Это не была ярость. Это была холодная, рассчитанная презентация.              «Вы видите? — словно говорил каждый изуродованный труп. — Вот что ждёт любого, кто посмеет даже случайно пересечь путь моей собственности. Ваша сила ничего не значит. Ваши жизни — пыль. И только я решаю, что является угрозой, а что — нет».              Он убивал их с разным, почти художественным подходом, чтобы картина в целом говорила не просто об убийстве, а о полном контроле над смертью и болью. Одного разорвал, как бумагу, демонстрируя грубую силу. Другого аккуратно вспорол, показывая хирургическую точность. Третьего размазал, подчёркивая безграничную мощь. Он создавал не просто бойню. Он создавал памятник своей силе и своей одержимости. Памятник, который должен был увидеть Муичиро.              К моменту, когда Муичиро нашёл его "подарок," Кокушибо, невидимый в своей тени, затаил дыхание. Все шесть его глаз были прикованы к фигурке омеги вдалеке. Он ловил каждую микроскопическую перемену в его позе, в ритме сердца (который слышал, как собственный), в запахе, который теперь был для него яснее слов.              Он ждал не страха. Он ждал… признания.              «Вот он, мир, который я для тебя создаю, — думал он, и в его обычно пустых мыслях звучала почти что нежность, искривлённая демонической сутью. — Чистый. Безопасный. Где тебе не придётся пачкать руки такими нечистотами. Где тебе не будет больно, не будет страшно. Я убрал их всех. Тех, кто мог бы посмотреть на тебя неподобающим образом. Тех, кто мог бы издать лишний звук и потревожить твой покой. Тех, кто просто был там, где ты мог пройти».              Он видел, как Муичиро замирает, и в его груди вспыхнуло горячее, гордое удовлетворение. Он видит. Он понимает масштаб.              Затем он уловил запах отвращения, страха, осквернения, исходящий от омеги. На миг в нём шевельнулось недоумение, быстро задавленное более удобной интерпретацией: конечно, он шокирован. Удивлён. Такой подарок, такая демонстрация силы… это ошеломляет. Он просто ещё не привык к такому уровню заботы. Он привык к своей хрупкой человеческой «защите», к этим истребителям, которые рискуют его жизнью в ненужных стычках. Сейчас он видит разницу. Видит, что значит иметь настоящего защитника.              «Не бойся, — мысленно прошептал он в пустоту, глядя на спину Муичиро. — Эта картина не для того, чтобы пугать тебя. Она для того, чтобы пугать других. Чтобы ты знал: пока я дышу, ни одна тень не ляжет на тебя без моего позволения. Твои битвы окончены. Теперь твоя единственная задача — принять мою защиту. А затем… принять меня».              И в этом ожидании, в этой уверенности, что его жестокость будет прочитана как любовь, заключалась вся трагическая, чудовищная сущность его одержимости. Он не просто убивал демонов. Он строил вокруг Муичиро идеальный, стерильный мир, где единственным источником «безопасности» был он сам.              Но Муичиро видел другое. Он видел, как у него отнимают его мир. В этом мире больше не было честных боёв, не было испытаний, не было опасности, которую он должен был преодолевать сам. Весь внешний мир превращался в безопасную, стерильную комнату, где все острые углы были зачехлены, а все ножницы спрятаны. И стражем этой комнаты был монстр, который считал это проявлением любви.              Он чувствовал не благодарность. Он чувствовал удушье. Чувство, что его медленно, но верно заворачивают в кокон из демонической плоти и костей, из которого уже не будет выхода.              - Т-Токито-сан, мы… мы должны сообщить… — лепетал Кэнта, не в силах подняться.              Муичиро молча кивнул. Его голос не слушался. Он повернулся и пошёл, заставляя ноги двигаться, оставляя позади поляну, больше похожую на алтарь, посвящённый его собственному, нарастающему бессилию. И с каждым шагом он чувствовал незримый, тяжелый взгляд на своей спине. Взгляд, полный ожидания благодарности. Взгляд того, кто был уверен, что только что подарил ему самый ценный дар.