Четыре сезона страданий

Когда Гюджин в день своего девятнадцатого дня рождения узнал, кто его родственная душа, его первым инстинктом было рассмеяться. И это не был случайный смешок — это был холодный, утробный, хриплый хохот. Он согнул его пополам, вырываясь из легких резкими толчками; бока заныли, и он вцепился в них, будто боялся, что его разорвет изнутри. Он смеялся до тех пор, пока дыхание не стало проблемой, пока горло не обожгло, а глаза не заслезились. И всё равно он не мог остановиться. Он проснулся тем утром в своей спальне в исправительном центре для несовершеннолетних — последняя ночь в возрасте восемнадцати лет осталась позади, а в голове всё еще звучал голос. Все знали правило: когда тебе исполняется девятнадцать, твоей родственной душе дается ровно один шанс передать сообщение. Оно приходит во сне, тихо прокрадывается в твой сон и должно стать первой подсказкой к тому, кто это. Для Гюджина это была единственная подсказка, которая ему требовалась. Потому что голос в его сне — тот самый, что сказал ему, что его ждет «впереди наше ебаное путешествие, Фак Гю», — был безошибочен. Он знал его так же хорошо, как свое собственное отражение. Это был, вне всякого сомнения, без тени подозрения, голос Кан Сонджуна. В тот день он хохотал так сильно, что охраннику пришлось зайти и велеть ему заткнуться, напомнив, что другие дети еще спят. Гюджин даже не пытался успокоиться. Всё это было слишком абсурдно, слишком нереально. Он не мог решить, происходит ли это на самом деле или его разум окончательно поехал. Кан Сонджун — тот самый, кто истязал его всю старшую школу, кто избивал его до кровавых ссадин столько раз, что и не сосчитать, кто превратил его жизнь в сущий ад, — был его родственной душой. Его единственный, связанный с ним судьбой. Гюджин не знал, что и думать. Минусов в этом было предостаточно. Гюджин не мог вспомнить ни одного человека, которого ненавидел бы сильнее. Сонджун скорее умрет в муках, нежели примет его как соулмейта, да и Гюджин не горел желанием переубеждать его. Сонджун был эгоистичным, самовлюбленным, заносчивым мудаком и просто конченой личностью. Любой бы сказал, что Гюджину досталось самое дерьмовое везение в мире. Но было и одно огромное преимущество. Гюджин рано усвоил — и в школе, и просто наблюдая за миром вокруг, — что родственные души связаны не только телами. Их души переплетены, и с этой связью приходит одно общее бремя: они чувствуют боль друг друга. Как только обоим соулмейтам исполнялось девятнадцать, боль начинала «догонять». Старые травмы, детские обиды, каждая капля боли, которую другой испытал до девятнадцати лет, возвращалась. Однажды ты просыпался с ноющим коленом и узнавал, что твой соулмейт расшиб его в третьем классе. В другой день появлялся синяк там, где тебя никогда не били — это твоя пара вспоминала, как врезалась в дверь много лет назад. Боль задерживалась, затем утихала, и связь становилась крепче. И для Гюджина, который перенес столько боли от рук своего же соулмейта, сколько никто и вообразить не мог, это было идеально. Сонджун заслужил страдания. Он заслужил почувствовать каждый удар, приносящий жуткую боль, который нанес Гюджину. На самом деле, если бы Гюджин знал, что Сонджун — его соулмейт, он бы вернулся в прошлое и умолял его бить сильнее. В глазах Гюджина это была карма — справедливая, разумная, честная. Он до сих пор ясно помнил события того дня, даже спустя месяцы. [Флешбэк] Через несколько дней после 19-летия Гюджина к нему пришел посетитель. Он думал, что это мать, как обычно, пришла увидеться с ним в последний раз перед пересмотром дела. Но вместо нее он встретил три менее знакомых лица. Двое взрослых, которых он смутно узнавал по случайным кадрам, и Кан Сонджун, зажатый между ними. Гюджин догадался, что это, вероятно, его родители, потому что в тот момент, когда он встретился глазами с Сонджуном, они оба вцепились ему в руки, будто он мог внезапно перепрыгнуть через стол. Но Сонджун сидел неподвижно, с безупречной осанкой, всем видом показывая, что его здесь вообще быть не должно. Было очень легко понять, чьей идеей было прийти сюда. Гюджин хотел сказать им, чтобы они скрылись с его глаз, но мать Сонджуна начала умолять его с отчаянием в голосе прежде, чем он успел вымолвить хоть слово. — У нашего сына сейчас очень, очень тяжелые времена, — объяснила она, будто Гюджину не было глубоко наплевать, тяжелые они там или нет. — Нам пришлось дважды останавливать машину по дороге сюда, потому что он испытывал мучительную боль. Сонджун не произнес ни слова. Он просто сверлил Гюджина взглядом — острым, напряженным, будто его мозг цеплялся за единственное, что узнавал. Когда Гюджин не ответил, отец Сонджуна откашлялся. — Мы знаем, что это не совсем по правилам, но многие врачи говорят, что нахождение рядом с родственной душой может облегчить бремя боли. Гюджин хмыкнул. — И что? Я в тюрьме. У него не было времени на формальности или попытки подлизаться к семейке, которая вырастила такого ебаного урода. Если они не хотели, чтобы он мучился от боли, им следовало остановить его тогда, когда он заставлял мучиться других. — Мы понимаем это, — сказала мать Сонджуна, и в её голосе зазвучала паника, — но у нашего сына блестящее будущее, и такие страдания могут... — Пусть он сам за себя скажет, — перебил её Гюджин, прежде чем вспомнить о манерах и добавить: — Госпожа. Родители обменялись тревожными взглядами. Сонджун по-прежнему сохранял позу, но Гюджин видел едва заметную дрожь его челюсти, легкое напряжение в плечах. Он всё еще пытался строить из себя неуязвимого. — Это глупость, — пробормотал Сонджун. — Пошли домой. Он вырвал руки и зашагал к двери, отказываясь что-либо признавать. Конечно, такой, как он, скорее погибнет в мучениях, чем признает, что ему больно — чем признает, что Гюджин ему нужен хотя бы для того, чтобы стало чуть легче. Он ни капли не изменился. Гюджин ухмыльнулся. — Как хочешь, — он пожал плечами и тоже встал, собираясь вернуться в камеру. И тут, как только он повернулся, мучительная головная боль заставила его упасть на колени — грохочущая боль была такой невыносимой, что вся комната, казалось, закружилась. — А-а-а! Кто-то вскрикнул. Но это был не Гюджин. С другой стороны комнаты донеслось безошибочное рычание. Гюджин поднял взгляд и увидел Сонджуна: тот вцепился в дверную ручку, что-то бормоча под нос, явно в агонии. Он пытался скрыть это, но Гюджин всё равно слышал. Твою мать, подумал Гюджин. Судьба — жестокая сука. Через несколько секунд после того, как грохочущая боль утихла, Сонджун наконец поднял голову. Его паникующие глаза встретились с глазами Гюджина, но он не сказал ни слова. Его родители тоже молчали, но Гюджин знал. Он знал, что означает эта тишина. Они вытащат его из этого исправительного центра любым способом. И вот так, спустя неделю, Гюджина выпустили. «Жизнь была бы намного проще, будь у меня родители со связями, как у Сонджуна», — думал он, глядя в окно машины на пролетающий мимо город. Он приоткрыл окно, впуская свежий, свободный воздух. Прошел почти год с тех пор, как он чувствовал что-то по-настоящему чистое или необузданное, поэтому он собирался пользоваться каждой возможностью. — Закрой ебаное окно, — огрызнулся Сонджун рядом. Это был уже четвертый раз за поездку, когда он гавкал на него. — Ты мне пневмонию хочешь устроить? — Просто хотел свежего воздуха, — сказал Гюджин, робко вжимаясь в сиденье, будто боялся, что они передумают и отправят его обратно в тюрьму. — Мне похуй на твои желания, когда я пытаюсь, блядь, поспать. — проворчал Сонджун, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза в попытке задремать. После этого Гюджин затих, позволяя гулу машины и размазанным огням города убаюкать пространство между ними. Но Сонджун всё еще бормотал себе под нос — низкое ворчание и шипящие слоги, которые были наполовину жалобами, наполовину болезненными попытками уснуть. От каждого приглушенного звука у Гюджина кожа ползла мурашками. Раздраженный, он протянул руку и ткнул пальцем в ладонь Сонджуна, пытаясь заставить его перестать шуметь. Но внезапно рука Сонджуна взметнулась и мгновенно перехватила руку Гюджина, пальцы сомкнулись в жестком, намеренном сжатии, от которого Гюджин вздрогнул. — Ай! — вскрикнул Гюджин, дернувшись назад, но Сонджун не отпустил. Его хватка была крепкой и непоколебимой. — Не обольщайся, — пробормотал Сонджун тихо и резко, с примесью раздражения и натуги. — Я делаю это только ради себя. Не думай, что я тут разнежился, Фак-Гю. Гюджин закатил глаза, откидываясь назад с притворным вздохом. — Валяй. Если хотел, чтобы я сел поближе, мог просто сказать. Челюсть Сонджуна сжалась, но рука осталась обвитой вокруг руки Гюджина. Давление немного изменилось — стало менее болезненным, более настойчивым, почти требовательным. Гюджин позволил ему держать руку, делая вид, что он по горло сыт этим, хотя в глубине души не мог отрицать странного чувства опоры в этой упрямой, неохотной хватке. — Какая же эта блядская хуйня, — ворчал Сонджун каждые пять минут глухим голосом, — мог быть кто угодно на всей ебанной Земле, но это должен был быть ты. — Думаешь, я не могу сказать то же самое? — парировал Гюджин. — Да мне поебать, что ты там можешь, — огрызнулся Сонджун, стиснув зубы. — Заставляешь меня терпеть всю эту ебаную боль ни за что. Ты за это заплатишь, понял? Гюджин знал. Но когда рука Сонджуна сжимала его ладонь от агонии их общей боли, он понял, что ему на самом деле плевать. Потому что Сонджун тоже заплатит. [Конец флешбэка] В последующие месяцы они пришли к взаимовыгодному соглашению: Гюджин переезжает в квартиру Сонджуна, чтобы обеспечить постоянную близость. Это означало, что Сонджуна не настигнет внезапная, смертельная боль в случайное время суток, а Гюджин не будет больше гнить в этом сером центре. В качестве бонуса они договорились на «секс без обязательств», без всяких чувств — так было проще сбрасывать сексуальное напряжение, да и Гюджину было чем заняться. На бумаге это было выигрышно для обоих. В реальности — это был ад. Со временем Гюджин понял, что жить с Кан Сонджуном настолько плоха, насколько мог бы предсказать любой здравомыслящий человек. Осознание того, что они — родственные души, ни капли не смягчило сердце Сонджуна. Ему было плевать на судьбу, на романтические бредни или сопливые идеи о любви. Нет. Кан Сонджун по-прежнему был жестоким и эгоцентричным — но теперь он стал собственником. Одержимым собственником. Не в том романтическом смысле, которого Гюджин мог ожидать, а как человек, который постоянно ведет расчеты, постоянно начеку. Началось с мелочей. Рука задерживалась на бедре Гюджина, когда тот садился. Защитный, почти территориальный жест — рука на талии Гюджина, когда Сонджун возвращался из колледжа. Тонкие касания, которые, казалось, были направлены на контроль, а не на утешение. Гюджин знал почему: Сонджун был параноиком, и на то были причины. В любой момент, в любую секунду боль, связывающая их, могла нанести удар. Физическая память о всех ударах, синяках и переломах из прошлого могла вспыхнуть в теле Сонджуна без предупреждения. Как бы сильно он ни старался это скрыть, Сонджуну было ужасно больно, а когда больно не было — он был на взводе. Гюджин подозревал, что эта собственническая манера, постоянные прикосновения, тщательное соблюдение близости — это способ Сонджуна подготовиться: держать Гюджина рядом, чтобы минимизировать хаос боли, когда она неизбежно нагрянет. Но когда это действительно случалось, когда волна прошлого Гюджина безжалостно обрушивалась на Сонджуна, тот застывал. Он прижимал ладонь ко рту, проглатывал звуки и вылетал из комнаты — для него быть увиденным в таком состоянии было хуже самой боли. Словно вся причина нахождения Гюджина здесь не заключалась в том, чтобы помочь ему выжить. Правдивее всего были мгновения прямо перед тем, как он отворачивался — те короткие, незащищенные секунды, когда Сонджун смотрел на Гюджина, и в его глазах что-то мелькало. Что-то опасно похожее на вину. Иногда это даже чувствовалось как узнавание. Будто он точно знал, какой именно удар, какую травму, какой момент он проживает заново. И всё равно Сонджун никогда об этом не говорил. Ни о том, как сильно это болит. Ни о потребности в помощи. И уж точно не для того, чтобы извиниться. Он ни разу не сказал «прости» — не потому, что не знал, с чего начать, а потому, что отказывался начинать вообще. Гюджину и не нужно было извинений. Даже если бы Сонджун заплакал, даже если бы он умолял на коленях, Гюджин знал, что никогда его не простит. Так же, предполагая, что Сонджун никогда не простит ему ту пулю в груди. Извинения ничего бы не исправили между ними. Видеть, как Сонджун расплачивается за содеянное — видеть, как его тело предает его снова и снова, — этого было достаточно. И Гюджин был уверен: когда «Тот самый день» наконец наступит, когда эхо того выстрела разорвет его собственное тело, Сонджун почувствует то же мрачное удовлетворение от восстановленного баланса. Даже под одной крышей они жили за стенами гордости. Сонджун тратил столько сил на сокрытие боли, что это граничило с унижением. Гюджин иногда гадал, не пугает ли Сонджуна признание слабости больше, чем сама агония. К тому времени, как они прожили вместе год, Сонджун принял помощь Гюджина всего три раза. Каждый случай был отделен месяцами, в разные сезоны, будто выдавался по жесткой норме. Как будто принять слишком много значило бы признать слишком многое. И Гюджин помогал. Всегда помогал. Не потому, что простил. Не потому, что ему было не всё равно. А потому, что это было всё, что дала им судьба. Потому что иначе они делили бы боль в тишине, отказываясь признать, что она медленно уничтожает их обоих, пока это не случится окончательно. Потому что, если он помогал, он мог допустить мысль, что он нужен хотя бы одному человеку на этой Земле. На данный момент этого было достаточно.