Четыре сезона страданий

В самый первый раз, когда Сонджун действительно принял помощь Гюджина, была почти осень. Если точнее, это был переходный этап, когда листья только начали сохнуть по краям, а погода не могла решить, хочет ли она жечь жарой или кусать холодом. Гюджин не помнил, было ли в тот день жарко или холодно. Зато он помнил лампу, которая пролетела в дюймах от его головы и с яростным треском разбилась о стену позади него. — Ты, блядь, подал документы на вступительный экзамен в колледж?! Сонджун стоял там, дрожа, сжимая в кулаке распечатку подтверждения, как улику преступления. Вена на его лбу пульсировала так заметно, что это выглядело болезненно. Его лицо покраснело, глаза были острыми и винящими, будто Гюджин предал его лично. — Это же всего один, — огрызнулся Гюджин. — Господи бож... — А если этот «всего один» тебя, нахуй, примет? — перебил его Сонджун. — Ты просто начнешь ходить на занятия, как будто я притащил тебя сюда не по одной-единственной причине? Гюджин открыл рот, но Сонджун рванулся вперед. — Слышь. Фак Гю. — Его голос упал до опасного шепота. — Ты тут слишком расслабился. Хочешь, чтобы я отправил тебя обратно в ту сраную тюрьму? Это стало последней каплей. Сонджун вел себя так, будто не он был единственной причиной, по которой Гюджин вообще оказался в этой тюрьме. Будто не из-за него Гюджину до сих пор приходится ходить к двум разным терапевтам, не из-за него он так и не закончил школу и не получил аттестат. Он попрекал его этим, словно это не было делом его собственных рук. С резким выдохом Гюджин встал и направился к коридору. Он был не в настроении для спора (хотя казалось, что Сонджун только этого и хочет), да и время близилось к обеду. Он пошел на кухню. Он не успел сделать и двух шагов, как рука сомкнулась на его запястье. — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, сука. Гюджин резко дернулся, вырывая руку. — И что ты, блядь, хочешь, чтобы я делал? — выкрикнул он в ответ. — Здесь скучно до смерти, а тебя почти не бывает дома. Ты не можешь винить меня за то, что я хочу заняться хоть чем-нибудь полезным. — А если мне что-то понадобится, пока ты будешь в своей ебанной шараге!? Гюджин рассмеялся — резко, истерически. — Тогда ебись с этим сам. Ты и так это делаешь. — Его голос стал тише. — Я не собираюсь сидеть здесь взаперти как ебаная секс-кукла, к которой ты приходишь после работы, до конца своей жизни, понял!? — Чё ты, блядь, сейчас сказал? — рявкнул Сонджун. — Слышь, ты совсем оху... Он оборвался на сдавленном звуке. Хватка на запястье Гюджина исчезла. Сонджун пошатнулся, а затем тяжело рухнул на пол, обеими руками хватаясь за горло, будто чьи-то невидимые пальцы сомкнулись на нем. Его дыхание стало ломаным, паническим хрипом. Он попытался приподняться, но не смог, снова ударившись об пол с глухим стуком. Его глаза остекленели, взгляд стал несфокусированным — будто боль была слишком сильной, чтобы её осознать. На долю секунды Гюджин подумал, что тот притворяется. Подумал, что это очередная попытка манипуляции. Еще одна попытка напугать его, заставить остаться. Потому что Сонджун, с которым он прожил последние три месяца, никогда бы добровольно не позволил Гюджину увидеть себя в таком состоянии; он бы попытался скрыться, вылетел бы из комнаты, если бы пришлось, но никогда не остался бы так явно мучиться на глазах. Никогда. Гюджин повернулся обратно к кухне. Но тут пальцы снова вцепились в его запястье — слабо, отчаянно. Гюджин посмотрел вниз. Сонджун смотрел на него снизу вверх, глаза налились кровью, руки всё еще бесполезно царапали собственную шею, будто пытаясь содрать то, чего там не было. Его рот открывался, но звуки не выходили. Выражение его лица было словно замершим от ужаса. Помоги мне. Гюджин смотрел на мгновение дольше, чем того позволяла ситуация, просеивая воспоминания. И когда в голове щелкнуло, его лицо стало бесстрастным. Точно. Второй год. Переулок. Руки прихвостней Сонджуна крепко сжимают его горло, пока Сонджун стоит рядом — разочарованный, взбешенный, отчитывающий его за то, что Гюджин не сделал достаточно откровенных фото под юбками у девчонок. Гюджин помнил панику, жжение в легких, унижение от того, что приходилось умолять. Помнил, как обещал, что исправится. Помнил, как Ёндон появился как раз вовремя. Сонджун это заслужил. Гюджин позволил тишине затянуться, наблюдая, как тот давится ею — прошлым — прежде чем Сонджун начал синеть. Как? — подумал Гюджин. — Почему ему не становится лучше? Гюджин медленно присел перед ним на корточки, как перед загнанным зверем. — Что с тобой? — потребовал он грубым голосом. Сонджун не ответил. Он только поднял одну дрожащую руку и слабо указал на свою шею, пальцы всё еще скребли кожу, будто борясь с чем-то невидимым. Гюджин сглотнул. — Ты можешь... — он запнулся, перестроился. — Ты можешь вдохнуть? Сонджун тут же мотнул головой — резкое, паническое движение. Его рот открылся, грудь вздымалась, но ничего не происходило. Глаза расширились, сквозь боль просочилась паника. — Блядь, — пробормотал Гюджин. — Ладно. Ладно — ты можешь выдохнуть? Сонджун попробовал. Дрожащий, натужный выдох вырвался сквозь губы, едва заметный, но он был. — Да, — прохрипел он. Почти беззвучно. Гюджин замер. Это было ненормально. Боль должна была ударить и утихнуть, или хотя бы ослабнуть настолько, чтобы Сонджун мог скрыться — запереться в ванной, переходить её, притвориться, что ничего не было. Но Сонджун оставался на полу, взгляд расфокусирован, он отвечал на вопросы вот так, следовал инструкциям, не огрызаясь, не крича и не посылая Гюджина нахуй. Тот Кан Сонджун, которого он знал, не сидел на земле и не слушался. Он не смотрел на Гюджина так. Он не подчинялся. Мозг Гюджина заклинило. Он смотрел, как руки Сонджуна сжимаются на его собственном горле, видел, как пальцы впиваются всё сильнее, будто боль становилась хуже вместо того, чтобы отпустить. Сонджун издал сдавленный звук, дыхание снова сбилось, глаза дико заметались. — Слышь — слышь! — рявкнул Гюджин резче, чем хотел. — Перестань, так делать. Ты только себе хуже делаешь! Сонджун мотнул головой, паника нарастала, грудь бесполезно дергалась. — Бля... блядь, сделай что-нибудь, — выдохнул Сонджун, голос сорвался. — Гюджин — сука... Сердце Гюджина болезненно ударилось о ребра. Воздух. Ему нужен воздух. Мысль была до тупости простой. Бесполезной. Откуда, блядь, ему взять воздух? В голове Гюджина проносились бесполезные обрывки: непрямой массаж? Нет, это когда совсем не дышат. Вода? Нет. Глупо. Ужас. — Ладно — ладно, — сказал Гюджин, руки беспомощно зависли перед ним. — Смотри на меня. Не... не закрывай глаза. Пальцы Сонджуна снова судорожно сжались на горле. Гюджин выругался и перехватил его запястья, силой убирая их — не нежно, но крепко, отчаянно. — Перестань сопротивляться! Ты выдыхаешь. Значит, воздух там есть. Ты не умираешь. Ты не... Он осекся. Не говори этого. Не обещай того, что не можешь гарантировать. Сонджуна трясло, глаза остекленели, дыхание было неровным и пугающе поверхностным. Гюджин понятия не имел, что делает. Он не знал, что ему полагается делать. Всё, что он знал — Сонджуну нужен воздух, а то, что происходило, не давало ему вдохнуть самому. Поэтому Гюджин резко вдохнул — возможно, слишком резко — и, не раздумывая, наклонился вперед. Он прижался ртом к губам Сонджуна и выдохнул в него воздух. Сонджун сильно дернулся, его глаза распахнулись в чистой панике, из горла вырвался надрывный звук, когда Гюджин отстранился. — Бля... — захлебнулся Сонджун, а затем жадно вдохнул. Его руки судорожно вцепились в рубашку Гюджина. — Еще. Гюджин замер. — Что? — Еще, — прохрипел Сонджун, глаза были дикими. — Сделай это еще раз. Гюджин не спорил. Он почти не думал. Он втянул еще одну порцию воздуха и повторил — на этот раз сильнее, дольше. Сонджун вздрогнул под ним, дыхание перехватило, грудь поднялась неровно. — Еще, — прошептал Сонджун, почти в исступлении. Гюджин делал это. Снова. И снова. Каждый вдох был неуклюжим, нескоординированным, продиктованным паникой. Где-то между вдохами ноги Сонджуна окончательно ослабли, и он завалился назад на пол, увлекая Гюджина за собой. Гюджин приземлился на него сверху упираясь ладонями по обе стороны от головы Сонджуна, колени больно впились в пол. Сердце колотилось так громко, что он почти ничего не слышал. Это чувствовалось совсем не так, как тем утром, когда Сонджун «вытрахал из него все мозги» ,слова Сонджуна, не его. Это было отчаянно. По-настоящему. Беззащитно. Он вдул еще одну порцию воздуха в рот Сонджуна. На этот раз Сонджун вдохнул сам. Настоящий вдох. Рваный, дрожащий — но свой. Его пальцы наконец разжались на горле, руки бессильно упали на пол. Грудь ходила ходуном, воздух входил с натужным, неровным свистом, но он входил. Гюджин замер над ним, его лицо было в паре сантиметров от лица Сонджуна, он боялся пошевелиться, чтобы всё не вернулось назад. Впервые с начала приступа Сонджун терзал себя. Он дышал. Гюджин выпустил воздух, который, как оказалось, сам задерживал. — Ладно... — начал он грубым голосом. — Ладно. Ты дышишь. Глаза Сонджуна метнулись к нему. — Еще, — сказал он. Гюджин моргнул. — Что? — Ты меня слышал. — Голос был хриплым, сорванным от удушья, но в нем снова появилось что-то острое. Знакомое.Раздражающее.Возбуждающее.— Еще раз. Гюджин смотрел на него сверху вниз, недоверие пробивалось сквозь остатки паники. — Ты, блядь, серьезно? Ты в порядке. Ты дышишь. Тебе не... Сонджун раздраженно цокнул языком. — Тц. Прежде чем Гюджин успел среагировать, Сонджун вцепился кулаком в его рубашку и дернул вниз. Сильно. От этого рывка у Гюджина выбило воздух из легких, и вот уже уста Сонджуна были здесь, его губы врезались в жарком поцелуе с пухлыми губами Гюджина. Это не было нежно. Это не было осторожно. Это было грубо — голодно, требовательно, отчаянно, будто он пытался вернуть себе то, что ускользнуло. Гюджин напрягся, сердце колотилось о ребра, руки инстинктивно уперлись в пол, чтобы не рухнуть на него всем весом. Теперь он чувствовал дыхание Сонджуна — теплое, неровное, доказательство того, что тот дышит, что в этом больше нет нужды. Сонджун вдохнул ему в губы — поверхностно и намеренно, будто забирал воздух обратно просто чтобы доказать, что может. — Да, — прохрипел Сонджун, когда наконец отстранился на сантиметр. Хватка на рубашке Гюджина не ослабла. — Видишь? Работает лучше, когда ты, сука, не не колеблешься. Гюджин уставился на него, ярость закипала, перекрывая шок. — Ты идиот, — огрызнулся он. — Ты чуть не сдох тут, и ты... что... пытаешься мной командовать? Челюсть Сонджуна сжалась. Дыхание стало ровнее. Контролируемым. Он выглядел слишком вменяемым для того, кто только что задыхался на полу. — Кто чуть не сдох? — ответил он. — Кончай нести хуйню, это было ни о чем. Я велел тебе это сделать, потому проверял тебя. А не потому, что не мог дышать или что ты там себе напридумывал. Гюджин знал, что это ложь. Или, по крайней мере, не вся правда. Но Сонджун не отпускал его рубашку. И Гюджин, всё еще сидя на нем верхом, тоже не отстранялся. Они пробыли так какое-то время. Гюджин нависал над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы, грудь всё еще вздымалась слишком часто. Сонджун не отводил взгляда. Он просто любовался им снизу вверх, глаза были темными и странно сосредоточенными, паника окончательно ушла. В его выражении лица было что-то почти теплое — мягкое, незащищенное, чего Гюджин никогда раньше не видел. — Почему ты так на меня смотришь? — тихо спросил Гюджин. — Что, спасибо скажешь или типа того? Момент разбился вдребезги. Сонджун хмыкнул и оттолкнул Гюджина от себя, не грубо, но достаточно, чтобы между ними появилось расстояние. — Не будь мерзким, — пробормотал он, садясь и потирая шею. — За что мне тебя благодарить? Неудивительно, что я дышать не мог — у меня грудная клетка всмятку, потому что ты в меня выстрелил, придурок. Гюджин перекатился на бок, опираясь на локоть. — Нет, ты дышать не мог, потому что твои ебаные дружки меня душили, не пытайся свалить это на меня. — Он поправил его и цокнул. — Знал бы, просто дал бы тебе помучиться. Сонджун не спорил. Он только щелкнул языком и отвернулся. — Похуй. Он снова откинулся на пол, уставившись в потолок, голос стал глуше, почти заученным. — Когда «Тот самый день» настанет, — сказал он, — я буду смотреть, как ты подыхаешь, понял? Может, даже попкорн захвачу. Гюджин последовал его примеру, ложась рядом и глядя в тот же участок потолка. Было очевидно, что делает Сонджун — тянется к жестокости, потому что она привычна, потому что она возвращает дистанцию туда, где она ему нужна после того, как его увидели таким, оголённым, беззащитным. — Я знаю, — мягко сказал он. — Ты мне это постоянно говоришь. — Я серьезно, — добавил Сонджун, — думаешь, этого не случится в конце концов? Думаешь, твое дохлое тело выдержит пулю только потому, что мое выдержало? Нихуя. Ты сдохнешь от боли, а я тебе не помогу. — Делай что хочешь, — вздохнул Гюджин. И он действительно это имел в виду — не из бахвальства, а от усталости. Они лежали в тишине, почти касаясь друг друга плечами, их дыхание наконец выровнялось. То, что произошло между ними, висело в воздухе — невысказанное, нерешенное — но пока этого было достаточно: просто лежать и позволять этому уйти. Позволять этому заживать самому, по себе.