Ваше Величество, я грешен

В этой крохотной комнате, размером метр на метр было сыро, прохладно и пахло стиральным порошком. Иногда сквозь эту ароматику затхлой прачечной прорывалась бьющая по вискам своей резкостью хлорка, и это приводило в себя не хуже крепкого раствора нашатыря. Спустя минуту в этой каморке Джордж осознал, что в стакане был афродизиак, ещё через две, что весь этот цирк – просто проверка новичка и попытка восстановить хрупкое эго, нарушенное при их первом знакомстве. Какие же некоторые мужчины порой ранимые и нежные… Нельсон Мандела говорил: «Обижаться и негодовать – то же самое, что выпить яд и ждать, что это убьёт твоих врагов», и Джордж был с ним в этом полностью согласен. Но сейчас речь шла не об африканском защитнике прав человека – прямо за дверью был зал, свет, музыка и Макс Ферстаппен собственной персоной, а значит нельзя было ударить в грязь лицом. Ещё пара минут, и Рассел окончательно пришёл в себя – годы выдержки и самоконтроля распространялись и на тело, стоило лишь собраться с мыслями. Дверь смело распахнулась, слегка стукнувшись о стену, парень мягко поправил волосы и сидящий всё так же идеально, как и при выходе из кампуса, джемпер. Коридор был ожидаемо пуст, но в конце него, в забитой людьми комнате вовсю кипела жизнь, а значит идти нужно было именно туда, в логово к льву. А вот и он, собственной персоной, стоит неподалёку от диджейского пульта, которым орудует Ландо, успешно освоивший аппаратуру. Ах да, ну как же он мог быть один? Этот Шарль, что надоедливая мальтийская болонка, вечно вился где-то под рукой у хозяина. А можно ли называть это иначе, когда Леклер с открытым ртом ловит каждое слово Макса, не сводит с него по-щенячьи восторженных глаз, то и дело подставляется под руки, будто его надо почесать за ухом, и ни на секунду не покидает своего обоже, пока тот еле смотрит, да ещё и как на занозу в неприличном месте? Но ведь всё равно прямо сейчас обнимает за талию, целует в висок и улыбается. Нет, безусловно, монегаск ослепительно красив – растрёпанные шоколадные локоны, ореховые глаза, точёная фигура и очерченное лицо. Шарль был по-своему, но тем не менее идеален, во всем, от всегда гладких и нежных розово-алых губ, до слов, которые сквозь них просачиваются. И Джордж уважал в нём эту идеальность. Шарлю, с целеустремлённостью, достойной более грандиозного применения, было жизненно необходимо нравиться всем, и Максу в первую очередь, и у него это почти получалось. Для любого, кто не слеп на оба глаза и не глух на оба уха было яснее, чем день, что Леклер – прелестная игрушка, которая нужна только пока интересна. Ну и пока сама готова на всё, как кукла Кен. - О, какие люди. Ну как тебе? – Вроде бы тривиальный вопрос, но Ферстаппен даже не удосуживается прикрыть свою самодовольную ухмылку, открыто заявляя о том, что всё произошедшее не случайность и спущено на «нет» быть не может. Хорошо, белая перчатка, так белая перчатка. – Во рту пересохло? Может водички? - Я замечательно себя чувствую. Благодарю, что справляешься о моём здоровье, - Джордж улыбается, не натянуто, не для того, чтобы поддеть. Настоящий мужчина в ответ на брошенную перчатку всенепременно избавится от своей. Гордый мужчина лишь посмотрит на аксессуар с улыбкой, прежде чем закончить это ребячество. - А что, мне следует чего-то опасаться? - Ни в коем случае. Веселись, приятель! – Макс кивает, поджав губы, и поднимает стакан с чем-то явно алкогольным на прощание, тут же переключаясь на прижавшегося к нему Шарля, чтобы было понятно: «У меня и без вас есть чем заняться». Как скажешь, приятель.   - А что было? – Горячо шепчет Албон, присев к Джорджу на диван подальше от оглушающей музыки, которую самозабвенно ставит Норрис. – Он опоил тебя чем-то? - Ну, судя по всему, афродизиаком. - А-а-а, «аморе негро»… Подло, давненько он такого не делал. Обычно все просто получают «удар по печени». - И часто он устраивает драки? – Джордж, довольный подтверждением своей версии, обращает к другу вопрошающий взгляд. – Разве за такое не выгоняют? - Да ни Боже упаси, какие драки? Это коктейль, просто смешанный так, что до опьянения у тебя остаются считанные секунды, а потом каждый сам за себя. Последний блевал одновременно с тем, как танцевал на столе, - Алекс возводит глаза к потолку, погружаясь в воспоминания, но тут же выдёргивает себя из них, потряхивая головой. Видимо, это был не самый забавный опыт. – Да и не смеши меня, кто вообще выгонит Макса Ферстаппена? - Кто-то наверняка может, но, думаю, не захочет. Влиятельные родители? - Скорее авторитетные, - наблюдать за Ландо по мере приближения к нему Оскара становится в разы интереснее. Джордж будто смотрит наглядное пособие «Первая влюблённость» для таких же социально неадаптированных, как он сам. Неужели и сам маркиз однажды будет так же пожирать взглядом объект своего вожделения и выстреливать фразами быстро и с придыханием, будто у него есть лишь доли секунды, чтобы сказать то, что хотел? Взывая к милости Господа, пусть такого никогда не будет. – Давно всё это продолжается? - Лет пять, ещё со средней школы. Только тогда Пиастри был замухрыжкой новичком с задних парт: ни выдающихся внешних данных, ни впечатляющей харизмы. Как знать, каким образом он затесался к этим оболдуям, но зато Ландо в него влюблён точно не из-за широкой спины и смазливой мордашки. - А Шарль? Почему он так зациклен на Максе? - Тоже заметил? Неудивительно. – Албон вздыхает. – С детства пошло, Шарль с малых лет был по уши влюблён, но там Ферстаппен-старший был против. Вот уж не знаю, что у них там случилось, но он отправил сына сюда, видимо, в надежде изолировать его от назойливого почитателя, а тот просто попросил родителей оформиться сюда же. Поразительное стремление нравиться тому, для кого ты просто секс-игрушка, красивый аксессуар и способ повысить ЧСВ в одном флаконе. Любовь зла, и тут она, увы, разошлась на полную.   Было забавно. От того как Ландо неловко пытается заговорить со своим амуром, пока тот, кажется, спит с открытыми глазами. От того, как кудрявый смуглый парень на пару классов младше пытается научить растрёпанного блондина из компании Ферстаппена каким-то французским словам. От того как Макс буквально окутывает Джорджа колючим, режущим взглядом, который явственно чувствуется на коже инородным, болезненным, будто химический ожог, раздражающим. От того как улыбается Леклер, когда рука на его талии непроизвольно сжимается. Конечно, он же не видит, что происходит это лишь тогда, когда голубые глаза сталкиваются друг с другом. Думается Джорджу, Шарль мастер устроить грандиозную сцену ревности. Тяжело сказать, кого из них больше жалко в этим далёких от счастья отношениях. Рассел предпочёл бы сказать, что никого.