Lintukka

Из церкви шли втроём: Лехто, Петерссон и Рац. Лехто учтиво подставил дамам локти, и Петерссон на своём почти повисла, явственно наваливаясь на доктора грудью. Разговор поддерживала тоже она. В смотровой они снова были втроём, и вновь Альма Нильсовна завела песенку про доброго самаритянина. - А на сей раз мой гуманизм ни при чём, - сказал Лехто. - Приём был предоплачен. - Как... предоплачен? Кем? - Ко мне с утра заходил господин Корхонен, хотел договоиться об осмотре. Я сказал, что осмотр уже назначен, и он заплатил. - Мой?! - удивилась Рац. - Да, ваш Корхонен. - Я имею в виду, мой осмотр?! - Конечно. Но я могу бесплатно теперь осмотреть вас, госпожа Петерссон. После платной пациентки. Лехто выслушал рассказ о вчерашнем обмороке ("передышали, резко встали... избегайте этого, госпожа Рац") и вдруг пустился в долгие рассуждения о надеждах финской нации на господина Корхонена: - Он ведь настоящий богатырь! Соль карельской земли! Какая стать, мощь, какое здоровье! Такая потеря для государства, что его жёны не принесли ни ребёнка... - Ну, может, с госпожой Рац что-то получится, - заметила Петерссон. - Голубчик, вы бы ему только объяснили, что надо бы на ней жениться, а не то, что... Всё же моральный климат нации... - С точки зрения науки, рожать ребёнка от него лучше бы вам, - заметил Лехто. Альма Нильсовна покрылась пунцовыми пятнами: - Доктор, что вы говорите? - Я только с точки зрения медицины и биологии, - поспешно сказал врач. - Вы - исключительно цветущая женщина. Впрочем, мы вас сейчас тоже осмотрим... - И найдёте меня в прекрасной форме. Но я не думаю, что мне обязательно нужен Корхонен, чтобы родить здоровых финских детей! - Конечно, нет, - успокаивал её Лехто. - Вам подходит любой здоровый финский мужчина. Или нефинский, но гражданин Финляндии. - Мне нравятся именно финны, - категорично заявила Петерссон, расстёгивая блузку. В корсете колыхалась тугая белая грудь в голубых жилках. - Кстати, доктор, это ведь правда, что с такой грудью будет много молока? С приёма они ушли с тем же рецептом: покой, мясо и рыбий жир. - Вы в целом здоровы, - сказал Лехто Маргитке. - У вас нездоровый образ жизни. Меньше читайте... - Но это моя работа - читать. - ... я хотел сказать - меньше читайте газет. Больше свежего воздуха. Обязательно зарядка и сон при открытом окне. Когда сны возвращаются, ты сначала не понимаешь. Это ещё устала, ещё игра света, ещё видения с границы яви - или уже они? Но в четверг, последний день, когда шла кровь, уже точно был сон. Ей снова было семь. Или восемь. Она стояла на четвереньках, заглядывая в баронов пруд - облагороженный, выложенный голышами по дну, с чистой водой. Барон любил в нём плескаться, укрепляя тело и дух - пока льдом не скуёт. Мало что так бодрит, как хороший заплыв с утра... Она плавать не любила. Но барон и не настаивал. Сирот в доме "распускали", как говорила прислуга: делай, что хочешь, а чего не хочешь, не делай. Если только барон не сказал своё слово, конечно. На дне бассейна лежал Камиль. В одних шароварах - барон любил, чтобы дети одевались в правильные костюмы. Маргитку нашли в Венгрии. Ей шили венгерский. Камиля одевали в шаровары с длинной рубашкой и брили волосы. Он был из-под Казани. Камиль блаженно улыбался, прижимая к голой бледной груди камень. Он был глупый. Он верил, что ему надо жить под водой, но прежде всё всплывал и всплывал, когда пытался. Она открыла глаза, задыхаясь от камня на груди, и вдыхала безжалостно холодную, тёмную воду, пока не поняла, что это просто ночь и свежий воздух от окна. А камень? Она провела рукой по груди. Ничего. Да и, кажется, уже не давило. И пахло не водой, а цветами. Маргитка повернула голову к окну. Нет, ничего. Бледные лунные блики на кустах бузины. Она выбралась из кровати, чтобы подойти ближе. Раздвинула створки шире. Забралась, босая, на подоконник. Посмотрела вверх. Не будь глупой, как Камиль. Не будь глупой, как Камиль. Она судорожно вздохнула. От звука от бузины прыснули прочь мотыльки, крохотные, тускло мерцающие, растворяющиеся в пыль на лету.