When It's Cold I'd Like to Die

I apologize

If it makes you feel bad

Seeing me so tense

No self-confidence

Всю ночь Майк прокручивал в голове их с Уиллом разговор в подвале, и чем больше думал, тем сильнее ненавидел себя за ту лёгкость, с которой отмахнулся от друга. В последнее время Уилл был тихим - слишком тихим даже для самого себя. Это напоминало Майку прошлое: времена, когда Уилл находился под влиянием Истязателя Разума. Майк старался не придавать этому значения, списывая всё на обиду и детскую ревность к Эл, но что-то в Уилле всё равно не давало ему покоя. Перед глазами то и дело всплывало его лицо. Эта странная, запредельная усталость в его глазах. Вчера Уилл впервые не стал спорить или кричать - он просто отступил. Собрал вещи и ушёл. И это испугало Майка сильнее любого скандала. Для него Уилл был константой, формулой жизни. Они так долго были рядом, что порой казалось, будто их позвоночники срослись, будто они стали единым организмом. Отделить одного от другого означало разорвать их обоих. Когда два года назад Уилл исчез, Майк чуть не сошёл с ума. Ему казалось, будто кто-то вырвал его сердце и оставил его с зияющей дырой в груди. Чувство нехватки чего-то важного и фантомное ощущение присутствия не покидали его ни на секунду. Каждый день он вёл разговоры с Уиллом в своей голове, прокручивал фразы, которые так и не успел сказать, и ответы, которые мог бы услышать. Майк говорил с ним по дороге в школу, ужиная с родителями, обсуждая с Дастином, Лукасом и Эл способы его поиска, ложась спать и просыпаясь утром. Уилл не покидал его ни на минуту. Он не мог покинуть его - потому что занимал целый пласт жизни Майка и был во всём, что его окружало. Не мог - потому что Майк не отпускал его ни на секунду. Если бы Одинадцать не пообещала найти Уилла, если бы не сказала, что он жив, Майк, вероятнее всего, сломался бы уже в первые три дня. Он до сих пор помнил, как рухнул его мир, когда мёртвое тело Уилла вытащили из Хокинского карьера. Это было похоже на падение. Майк падал - в зияющую бездну - ровно до того момента, пока не услышал до боли родной голос из рации. Связь длилась всего пару секунд, но ощущалась так же, как тогда, когда Джейн удержала его летящее вниз тело над карьером. Падение остановилось. Он завис над пропастью, раскинувшейся под ногами, и снова почувствовал землю под собой лишь тогда, когда увидел живого Уилла в больничной одежде. Уилла, который хоть и улыбался, явно был изнеможён. Уилла, у которого из носа торчали трубки для поддержания нормального дыхания. Уилла, который выглядел так, словно одно резкое движение могло сломать его. Когда он раскашлялся и произнёс виноватое: «Я попался Демогоргону», Майк почувствовал, как беспомощность и страх снова овладевают им. Осознание собственной слабости и недостаточности для обеспечения безопасности Уилла напомнило ему про Одинадцать. Она отдала свою жизнь ради их защиты. Маленькая девочка, которая знала их всего несколько дней, сделала то, на что он сам оказался не способен, то, на что у него, по-видимому, не хватило ни сил, ни мужества. Эта мысль была ядовитой. Майк смотрел на Уилла - бледного, сломанного - и чувствовал, как внутри разрастается страх. Страх перед своей беспомощностью, страх перед той силой, которую, как оказалось, Уилл имел над ним. Он не понял, когда это началось, но в какой-то момент чувств стало так много, что Майк перестал выдерживать. Боль от страданий близкого человека и чувство собственной никчёмности, циркулируя вместе с кровью по венам, медленно превратились в злость и отторжение. Майк отступил. Пошёл туда, где, как он помнил, было безопасно - где он не чувствовал необходимости соответствовать или нужды защищать любой ценой, где он мог ставить условия и диктовать правила. К Эл. К Эл, которая не читала его как открытую книгу, которую он не боялся подвести, потеря которой не приравнивалась к потере самого себя. С ней боль была контролируема, эмоции - подавляемы, чувства - социально одобряемы, объяснимы друзьям, родителям и самому себе. С Уиллом всё было иначе. То, что Майк испытывал к нему, не поддавалось контролю, не вписывалось в рамки нормального и не знало компромиссов. Майк так сильно боялся этих чувств, что похоронил их в зародыше, не успев в полной мере осознать, какова их суть. Он воздвиг между ними стену из недомолвок, свиданий с Эл и глупых споров о D&D, наивно полагая, что эта стена защитит его от возможной боли. Но правда была такова: ни одна стена не способна была умалить его чувства к Уиллу, ни один человек - уменьшить то влияние, которое на него оказывал Байерс, ни один страх - стереть того факта, что Уилл был вписан в него на клеточном уровне, глубже, чем любой другой человек. Майк мог избегать разговоров с ним, мог прятаться за поцелуями с Эл и заученными фразами о том, что они больше не дети, мог убеждать себя, что избегание - единственный способ самозащиты, - но это не отменяло главного. Чем отчаяннее Майк пытался вытеснить Уилла из своего сознания, тем больше пространства он занимал. Каждый раз, целуя Эл, Майк ловил себя на том, что думает вовсе не о ней. Его губы двигались машинально, правильно, так, как от него ожидали, - а внутри раз за разом всплывало другое лицо. Слишком знакомое. Слишком родное. Каждый раз, когда Джейн признавалась ему в любви, внутри Майка что-то болезненно сжималось. В эти моменты «безопасность» рядом с ней начинала казаться ему клеткой, в которую он сам же себя и загнал - аккуратно, добровольно, шаг за шагом. Он отвечал ей теми же словами, потому что знал: так правильно. Так делают нормальные люди. Так выглядит взросление, о котором все вокруг говорили с таким воодушевлением. Любовь к Эл была логичной, выверенной, понятной. Она не требовала разрушений, не ставила под сомнение его представление о себе, не заставляла смотреть в лицо тому, от чего он годами отворачивался. Но чем крепче становились прутья этой клетки, тем отчётливее Майк понимал: она не защищает - она удерживает. С Эл он знал, кем должен быть. Знал, какие слова говорить, какие жесты уместны, какие чувства допустимы. Его любовь к ней укладывалась в сценарий, который можно было пересказать друзьям, родителям, самому себе. В этом сценарии не было места хаосу, страху, тому оголённому, первобытному ощущению, которое каждый раз поднималось в груди при одном только имени Уилла. Потому что Уилл не был сценарием. Он был разломом. С ним Майк не мог притворяться. Не мог контролировать тон голоса, движения, мысли. Рядом с Уиллом он становился слишком уязвимым, слишком открытым - таким, каким не позволял себе быть ни с кем другим. И именно это пугало его больше всего. Он говорил себе, что клетка - это выбор. Что безопасность лучше риска. Что лучше жить в пространстве, где боль можно дозировать, чем шагнуть в бездну и утонуть. Но по ночам, лёжа в темноте и прокручивая в голове обрывки фраз, взглядов и недосказанностей, Майк с пугающей ясностью понимал: он не боялся потерять Эл. Он боялся того дня, когда ему придётся признать, что, ухватившись за неё и отказавшись от Уилла, он потерял самого себя. Так и не сомкнув глаз и едва дождавшись восьми утра, Майк выбрался из постели, накинул первые попавшиеся вещи и, стараясь не разбудить родителей, вышел наружу. Прохладный утренний воздух должен был освежить его, но вместо этого лишь усилил тревогу, скрутившуюся под рёбрами тугим узлом. Забравшись на брошенный на лужайке велосипед, он рванул с места. Роликовая цепь то и дело жалобно лязгала, сопротивляясь бешеному ритму, который Майк задал с первого же поворота педалей. Он мчался по пустынным улицам Хокинса так, словно за ним гнался сам Демогоргон. Ему нужно было извиниться перед Уиллом. Нужно было сказать, что «четвёрка» всё ещё существует, что Уилл не заменён, не вытеснен. Нужно было убедиться, что он в порядке. Свернув на дорожку к дому Байерсов, Майк резко затормозил, едва не вылетев из седла. У крыльца стояла машина Джонатана. Багажник был распахнут и до самого потолка забит коробками и сумками. Джойс - бледная, с лихорадочно блестящими глазами - судорожно запихивала какой-то свёрток в узкую щель между вещами. Джонатан стоял рядом; его лицо было непроницаемой, серой маской. - Эй! - крикнул Майк, бросая велосипед на лужайку. - Что происходит? Ты куда-то уезжаешь? В тишине ещё пустынного утреннего Хокинса звук падающего велосипеда и его голос прозвучали слишком громко. Джонатан вздрогнул, едва не выронив из рук тяжёлую коробку, обмотанную скотчем, и медленно обернулся. Его взгляд, обычно мягкий и приветливый, сейчас был скорее растерянным - почти испуганным. - Майк - выдохнул он. - Что ты тут делаешь? Майк замялся. Время было слишком раннее, но он заходил к Байерсам так не в первый раз, поэтому напряжение, возникшее между ними, казалось странным, почти неуместным. - Я пришёл к Уиллу, - честно ответил он, подходя ближе. - Куда ты собрался? Уилл ничего не говорил о твоем отъезде, - продолжил он, кивая на машину, битком набитую вещами. - Выглядит так, будто уезжаешь на год, не меньше. - Мы… - ответил Джонатан на мгновение отводя глаза - Мы уезжаем. Майк нахмурился. - В каком смысле? Что-то типа семейных каникул? - начал он, но что-то в глазах Джонатана заставило его замолчать. Он перевёл взгляд на чёрный «шевроле», забитый коробками до отказа, и зацепился глазами за торчащий уголок знакомого альбома. Этот альбом Майк подарил Уиллу года три назад - ещё до всех событий с Изнанкой. Уилл хранил его под кроватью и рисовал в нём только по особым случаям. Рисунки из этого альбома видел только Майк. Плотная обложка слегка выцвела, но Уиллер знал, что под наклеенными в спешке фигурками рыцаря и мага всё ещё угадывались неровные, выцарапанные детским почерком буквы: «С любовью от паладина клирику». Майк тогда передумал в последний момент, но наклейки не смогли скрыть надписи. Он так переволновался, сам не понимая почему, смотря на то как Уилл вскрывает подарочную обертку, что нес полную чушь. Даже предложил вернуть подарок, если Уиллу не понравится, и купить ему что-нибудь другое, на выбор. Уилл в ответ лишь нахмурился, аккуратно снял бумагу, отложил её в сторону, словно это было что-то важное. Провёл пальцами по обложке, задержавшись на наклейках чуть дольше, чем требовалось. Майк тогда почти физически почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Он помнил, как кусал губы, как переминался с ноги на ногу, как отчаянно хотел отмотать время назад - всего на пару минут или несколько секунд, чтобы не дарить этот альбом или не писать этих слов, но Уилл поднял на него взгляд, в котором светилось такое чистое счастье, что Майк замер. - Мне нравится, - сказал он тихо, почти буднично, проходясь пальцами по обложке так бережно, словно держал в руках не простой альбом, а нечто по-настоящему хрупкое и ценное. От этого тихого «нравится» у Майка свело грудь. Он выдохнул слишком резко, неловко рассмеялся и тут же заговорил - быстро, сбивчиво, ни о чём: про формат, про бумагу, про то, что туда удобно рисовать карты или записывать идеи для кампаний. Всё что угодно, лишь бы заглушить мысли в собственной голове, лишь бы не дать Уиллу сказать что-нибудь ещё. И Уилл молчал, слушал, не перебивая, машинально проходясь по обложке пальцами снова и снова. Уилл бы не стал забирать этот альбом, если бы это были просто «семейные каникулы». На секунду Майку показалось, что земля уходит из под его ног. - Где Уилл? - сразу же выдохнул он, делая шаг к машине. - Не надо, Майк - ответил Джонатан, передавая коробку Джойс и перегораживая ему путь. - Он там? - едва слышно прошептал Майк, пытаясь заглянуть в окно. - Уилл в машине? - Он не хочет разговаривать, - твердо ответил Джонатан, хватая его за плечо в попытке удержать на месте. - Что значит, не хочет разговаривать? - недоуменно спросил Майк - Вы куда-то уезжаете рано утром, никому ничего не сказав, и ты говоришь мне, что Уилл не хочет со мной разговаривать? Ты издеваешься надо мной, Джонатан? Майку казалось, что ему снится кошмар. Он перевел взгляд от Джонатана к застывшей Джойс и обратно к машине. В горле застрял сухой ком. Это не могло быть правдой. Ничего из происходящего не могло быть его реальностью. - Потому что если это так, если это так, то тебе стоит остановиться - едва слышно прошептал он. - Это не шутка, Майк, - глухо ответил Джонатан. - Он просто... он больше не может здесь находиться. Он устал, понимаешь? Уилл сказал, что здесь ему кажется, будто он сходит с ума. Маме предложили место в другом штате, и мы решили, что это единственный способ для него начать всё заново. Майк медленно покачал головой - Начать заново? - выдохнул он, чувствуя, как горячие слезы собираются в уголках его глаз. - Начать заново без нас? Без меня? Джонатан, это же я! Это Майк! Он не может... не может просто вычеркнуть меня и начать новую жизнь! - Майк - попыталась Джойс. - Нет - выкрикнул Майк, лихорадочно качая головой - Вчера... вчера мы поссорились и в последнее время я вел себя как законченный идиот, но Уилл, он бы никогда, никогда не уехал, не сказав мне ни слова! Не после всего, через что мы прошли! Майк рванулся вперед, пытаясь обойти Джонатана, но тот оттолкнул его, не давая сделать и шага к машине. - Уилл - закричал Майк, не пытаясь сдерживать отчаяние. - Я вел себя как придурок. Я знаю. Знаю. Но я пришел. Видишь? Я пришел извиниться. Просто… просто дай мне поговорить с тобой. Всего две минуты. Две минуты, Уилл. - его голос надломился на последнем слове и горячие слезы, которые он так сдерживал, наконец полились по щекам. Джонатан, заметив их, на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами. Когда он снова посмотрел на Майка, в его взгляде не было злости - только всепоглощающее отчаяние и усталость. - Мне жаль, Майк, - тихо сказал он. - Но две минуты ничего не изменят. Слишком поздно для двух минут, понимаешь? Уилл... он больше не может здесь находиться. Он сказал, что ты уже двинулся дальше. Что у тебя есть Эл, и что он больше не хочет быть обузой или «мальчиком-зомби», которого нужно постоянно спасать. Он хочет стать кем-то другим. Там, где его никто не знает. - Мальчиком-зомби? - Майк горько усмехнулся, чувствуя, как внутри всё выгорает от этих слов, - Это то, кем он для меня является по его мнению? После всех этих лет? - Майк… пожалуйста, - Джойс наконец нашла в себе силы подойти ближе. Её рука, дрожащая и тонкая, легла на его запястье. - Он не хотел тебя обидеть. Он просто… - Не трогайте меня! - сорвался на крик Майк, вырывая руку. - Не трогайте - прошептал он, задыхаясь - Это бред! Это полная чушь! Он мой… Он… Вы не можете, не можете просто запихнуть его в машину и забрать у меня. Майк снова рванулся к шевроле, и на этот раз Джонатан не успел его перехватить. Он подлетел к задней двери и вцепился в ручку, дергая её с такой силой, что металл жалобно заскрипел. Дверь была заперта. Майк прижался лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть хоть что-то за плотной тонировкой. - Уилл, открой! - он забарабанил ладонями по стеклу. - Слышишь? Я никуда не уйду! Я буду бежать за машиной до самой границы штата! Уилл, посмотри на меня! Ты обещал! Ты обещал, что мы сойдем с ума вместе! - Хватит, - тихо сказал Джонатан, перехватив его поперек туловища, прижимая к себе. Его руки сомкнулись вокруг Майка подобно капкану, не давая рвануться снова. - Ты делаешь только хуже. - Ты лжец! - закричал Майк, отчаянно брыкаясь в его руках - Ты чертов лжец! Пусть он сам мне скажет! Если я ему больше не нужен, то пусть откроет эту дверь и скажет это мне в лицо! Истерика охватила тело Майка лихорадкой - резкой, неконтролируемой. Его трясло целиком, от кончиков пальцев до сведённых судорогой плеч; дыхание рвалось, сбивалось, будто лёгкие забыли, как работать. Он бился в руках Джонатана отчаянно, не рассчитывая силы - просто пытаясь вырваться, добраться, дотянуться любой ценой до закрытой двери, за которой был его человек, за которой был конец его кошмара, за которой ещё оставалась возможность вдохнуть полной грудью. Он пытался дозваться, пытался сказать еще хоть что-то, что-нибудь, что бы исправило ситуацию, но лишь захлёбывался словами, которые не складывались в фразы. Дверь перед ним не шелохнулась. Внутри машины, сжавшись на сиденье и закрыв уши руками, Уилл Байерс также задыхался от беззвучных рыданий. Казалось, его сердце сейчас откажет, так сильно оно билось о грудную клетку. Каждый крик Майка, каждый удар ладоней о стекло отдавались невыносимой болью где-то в районе солнечного сплетения. Уилл горел. Кровь внутри него ощущалась словно раскаленная лава. Он был подобен вышедшему из спячки вулкану, реагирующему на каждый намек страдания в родном голосе. Он был катастрофой, Содомом и Гоморрой, обреченными на гибель. На нем уже проступали первые следы скорого разрушения. Его бледные, тонкие, как пергамент пальцы, то и дело бросало в дрожь. Под желтой футболкой на предплечье темнела большая, уродливая гематома, которая Уилл знал, не была результатом механического воздействия извне. Он разрушался и не мог позволить Майку рушиться с собой подобно жене Лота, обратившейся в соляной столп от одного лишь взгляда назад. - Хватит, Майк, - устало выдохнул Джонатан оттягивая Уиллера от кузова. - Дай ему уйти. Если ты действительно его друг - дай ему этот шанс на нормальную жизнь. Без тебя. Майку казалось, что его ударили под дых. Земля под ногами на мгновение стала зыбкой, как та самая почва в Изнанке, а воздух в легких превратился в раскаленный свинец. «Без тебя». Его лучший друг, человек, без которого он не представлял свою жизнь, сейчас находился в паре сантиметров от него, за тонким слоем металла и стекла, и добровольно выбирал жизнь, в которой Майка Уиллера не существовало. Это был кошмар наяву, гораздо более страшный, чем Демогоргон или Истязатель Разума. Потому что от монстров можно было отбиться, а от этого тихого, осознанного отказа - нет. Он не был нужен. Больше нет. Майк на мгновение ослабил бдительность, и Джонатану этого хватило. Он быстро обошел машину и запрыгнул на водительское сиденье. Старый универсал взревел, выбрасывая в воздух облако едкого дыма. Машина резко дернулась с места. А вслед за ней бросился Уиллер. Его кеды скользили по гравию, ноги заплетались, но он продолжал бежать. Пыль, поднятая колесами, забивалась в горло, мешая дышать, но Майк не останавливался. Он видел через заднее стекло смутный силуэт - неподвижный, не оборачивающийся. Это равнодушие Уилла жгло сильнее, чем сбитые колени, когда Майк всё-таки не удержался и рухнул на дорогу. Он проехал кожей по камням, чувствуя, как ладони заливает горячим и липким, но боли не было. Была только пустота, стремительно расширяющаяся между ним и удаляющейся «шевроле».