End of Beginning
12 мая 2026 г., 22:20
And when I'm come on Chicago I feel it
Another version of me,
I wave goodbye to the end of beginning
Дорога до Чикаго казалась бесконечно долгой. Сначала за окном проносились знакомые пейзажи: идеально подстриженные лужайки соседских домов на Мэйпл-стрит, кричащие огни Старкорт Молла, приземистое здание средней школы Хокинса. Его Уилл проводил особенно тоскливым взглядом, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Окна кабинета физики были открыты. Именно там, в тех стенах, их Партия когда-то казалась себе непобедимой, пока они планировали кампании в D&D и ловили призрачные сигналы на радиостанции. Но самым болезненным стал момент, когда в окне мелькнули старые качели на заднем дворе начальной школы Хокинса. Тот самый клочок земли, где в семьдесят шестом его жизнь изменилась навсегда. Уилл почти физически ощутил ладонью холод ржавых цепей и услышал голос Майка - еще по-детски звонкий, не знавший ни сомнений, ни горечи. - Ты хочешь быть моим другом? - спросил тогда он. И этот простой вопрос стал для Уилла единственным спасательным кругом, за который он отчаянно держался все эти годы. Позже, в стерильной тишине лаборатории, Майк признался: «Я никого не знал. У меня не было друзей, и я чувствовал себя таким одиноким и напуганным. Я увидел тебя на этих качелях, и ты был одинок тоже. Ты был один... и я просто подошел и спросил, не хочешь ли ты быть моим другом. Ты ответил «да», и это было лучшее решение в моей жизни». Теперь Майк не был одинок. У него были Дастин и Лукас - на случай, если он захочет снова побыть просто ребёнком: поиграть в D&D, устроить вечер киномарафонов или поговорить о чём-то для него важном, вроде девчонок. У него также была Эл - та, кому он мог доверить свои страхи; та, кого он мог защищать и кто, в свою очередь, мог защитить его. Все это время Уилл так злился на то, что Майк выбирал Джейн, но если подумать, с чего бы ему не делать этого? Одиннадцать превосходила его во всем. Она была героем, спасительницей, девочкой с невероятной силой, способной создавать и закрывать порталы и защищать тех, кого любит. Тогда как Уилл был хаосом, разрушением, тем, кому всегда была нужна защита, кто вечно втягивал друзей в неприятности. Как только машина миновала знак «Вы выезжаете из Хокинса», Уиллу показалось, что из его легких выкачали весь воздух. Он прикрыл глаза и откинулся на сиденье, боясь расплакаться и тем самым вызвать еще больше беспокойства у матери и брата. - Мы скоро будем, милый. Постарайся поспать, - тихо сказала Джойс, не оборачиваясь. Она сидела на переднем сиденье, вцепившись в дверную ручку так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Джонатан гнал машину на пределе дозволенного. Чем дальше они отъезжали от Хокинса, тем более чужим становился мир, но он смотрел только вперед, боясь бросить взгляд в зеркало заднего вида и увидеть там бледное, почти прозрачное лицо брата. Тишина в салоне была тяжелой, свинцовой; в ней тонули все слова, которые они так и не решились произнести вслух. Уилл так и не заснул. Не смог. Его тело было слишком напряжённым, а голова слишком забитой для этого. Он слышал дыхание матери - частое и поверхностное. Слышал, как Джонатан иногда переключал передачи с резким, нервным движением. И в этой тишине, под мерный гул мотора, ему никак не удавалось избавиться от очевидных мыслей: «Я никогда больше не увижу его. Ни в школе, ни в подвале, ни за обеденным столом. Не услышу его голос. Ни вживую, ни по рации, ни через трубку телефона. Никогда не прикоснусь к нему. Ни случайно, ни нарочно. Никогда не скажу ничего. Важного, глупого или поддерживающего». Список «никогда» был так велик и это не могло не разбивать сердце, как бы он не пытался не подавать виду.*****
Чикагский онкологический центр разительно отличался от лаборатории Хокинса. Здесь не было солдат с автоматами и людей в химзащите, но стерильный запах спирта, мерный гул вентиляции и кажущиеся бесконечными белые коридоры пугали не меньше. - Чем могу помочь? - негромко произнесла медсестра за стойкой регистрации. - Уилл Байерс. Нам назначена госпитализация, - голос Джойс надломился на последнем слове. Медсестра, не поднимая глаз, застучала по клавишам. Сухой звук ударов пластика о пластик казался Уиллу оглушительным. В этом огромном холле, залитом неестественно белым светом, он чувствовал себя крошечным, хрупким и абсолютно лишним. - Да, Байерс Уильям. Десятый этаж, отделение интенсивной терапии, палата 1021. Располагайтесь, я предупрежу доктора Питерсона о вашем прибытии. Когда лифт плавно тронулся вверх, Уилл почувствовал, как желудок скрутило от тошноты. Это было не физическое недомогание, а чистый, концентрированный ужас перед неизвестностью. Лифт звякнул, двери разошлись, и перед ними открылся длинный коридор. Линолеум здесь блестел так сильно, что в нем отражались потолочные лампы. Палата 1021 встретила их безмолвием. Белоснежные стены, такие же белые накрахмаленные простыни, запах излишней чистоты и хлорки, видимо, от недавней уборки, создавали ощущение застоявшегося времени. Здесь, в этой стерильной комнате, будто бы ничего не начиналось и не заканчивалось. Всё существовало в одном бесконечном «сейчас». На фоне этой удушливой пустоты особенно выделялись огромные панорамные окна. Серые иглы небоскрёбов, бесконечные потоки машин и людей, кипящая жизнь за ними, словно еще сильнее подчёркивали неподвижность самого Уилла - будто он оказался за стеклом аквариума, наблюдая за миром, частью которого он больше не являлся. Джойс на секунду замерла в дверях, и Уилл увидел, как её лицо дрогнуло - она явно не ожидала, что больничная палата будет настолько... безжизненной. Но уже через мгновение она взяла себя в руки, расправила плечи и шагнула внутрь с решимостью солдата, идущего в бой. Уилл медленно последовал за ней и сел на кровать. Он посмотрел на свои руки - бледные, почти прозрачные в свете люминесцентных ламп. Ему казалось, что он уже начинает исчезать, растворяться в этой белизне. - Мы сделаем это место уютным, милый. Вот увидишь, - прошептала мама, нежно потрепав его по волосам. Не дожидаясь ответа, она сразу принялась суетиться, выкладывая вещи на тумбочку, стараясь не смотреть на медицинские мониторы, стоящие у изголовья кровати. Потрёпанный альбом, коробка карандашей, его любимая поношенная толстовка и кассета «The Clash». Уилл смотрел, как мама заполняет пространство - маленькими, но значимыми для него вещами, каждая из которых была попыткой сказать: ты всё ещё живёшь, ты всё ещё здесь. Он хотел ей помочь, но тело казалось слишком тяжёлым. Сказывалась ли болезнь или долгая поездка, Уилл не знал. Джонатан, заметивший его слабую попытку приподняться, наконец оторвался от дверного косяка. Он быстро пересек комнату и мягко, но твердо положил ладонь Уиллу на плечо. - Дорога была тяжелой. Тебе не помешает нормальный сон, приятель, - тихо произнес он, слегка надавив на его плечо, подталкивая его лечь. Уилл не стал сопротивляться. Сил на споры не осталось. Он позволил себе провалиться в подушку, чувствуя, как кто-то бережно стягивает с него кроссовки и накрывает тяжелым одеялом. Перед тем как закрыть глаза, он заметил как Джонатан переглянулся с мамой. Безмолвный разговор, которого он не мог услышать, не трудно было считать по отчаянию на их лицах. Видимо слабость все же была вызвана болезнью и она сказывалась не его внешнем виде. Сон пришел не сразу. Сначала это было зыбкое марево, сквозь которое проступали приглушённые голоса мамы и Джонатана, но постепенно реальность стала истончаться и в конце концов окончательно уступила место вязкой темноте. В полузабытьи ему почудилось, что кто-то вошёл в палату. Тихие шаги, скрип дверцы тумбочки. Уилл хотел открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми. Он снова провалился в сон, успев лишь уловить запах - незнакомый, клинический, с едва заметной ноткой корицы. «Доктор Питерсон», - смутно подумал он перед тем, как исчезнуть.*****
В следующий раз, когда Уилл открыл глаза, в палате было темно. Чикаго за окном превратился в океан огней. На глубоком кресле у кровати укрывшись курткой спала мама. Голова её была опущена, прядь волос упала на изможденное от усталости лицо. Джонатан стоял у окна, спиной к Уиллу. Он не двигался, засунув руки в карманы джинсов, и в этой неподвижности читалась глухая безнадежность. - Джонатан, - прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком слабым для этой огромной комнаты. Брат вздрогнул, но не обернулся. Ему понадобилось несколько секунд, прежде чем он повернулся к нему. Даже в тусклом свете, исходящем от окна, сложно было не заметить его покрасневшие глаза и глубокие тени под ними. - Эй, - Джонатан подошел ближе, стараясь не разбудить спящую Джойс. - Ты долго спал. Как самочувствие? Хочешь пить? Уилл слегка качнул головой, - Просто… посиди рядом, - тихо попросил он после паузы. - Пожалуйста. Джонатан кивнул и опустился на край кровати. Матрас тихо скрипнул под его весом. Некоторое время они молчали, пока Уилл не прервал тишину. - Который час? - спросил он, пытаясь набраться храбрости. - Почти полночь, - тихо ответил Джонатан - Мама отключилась только час назад. Она... она не хотела уходить в гостиницу. - Зная ее, она будет ночевать в этом кресле, пока ее не выгонят, - слабо улыбнулся Уилл. Джонатан горько усмехнулся и отвел взгляд к окну. Уилл молчал, собираясь с силами, словно каждое следующее слово требовало отдельного усилия. - Джонатан, если… если со мной что-то случится, если мне станет хуже, обещай, что ты не зациклишься на этом… - Не говори чушь, - резко перебил его брат, покачав головой - Ты будешь в порядке, Уилл. Мы здесь именно для этого. Джонатан накрыл его ладонь своей. Рука брата была тёплой, но Уилл чувствовал, как она едва заметно дрожит. - Я не отказываюсь от борьбы, но мы должны учитывать все возможные варианты. - мягко настаивал Уилл. - Мне нужно знать, что ты будешь в порядке, что бы не случилось, понимаешь? Слова повисли между ними тяжелым, неподъемным грузом. Джонатан сжал его руку крепче, слишком крепко, будто этим мог удержать Уилла подле себя. - Я буду в порядке, - сказал он хрипло, не поднимая глаз. - Потому что ты будешь здесь. Потому что ты никуда не денешься. - Это не ответ, - мягко возразил Уилл. Он смотрел на брата внимательно, слишком взрослым взглядом для четырнадцати лет. - Это условие. Джонатан сжал челюсти. В полумраке палаты Уилл заметил, как костяшки его пальцев, лежащих на колене, побелели. - Ты просишь невозможного, - прошептал он. - Ты просишь меня представить жизнь, в которой нет тебя. - Я прошу тебя прожить эту жизнь полноценно и счастливо, если придётся, - прошептал Уилл - Ты всегда говорил, что хочешь уехать, - продолжил он. - В Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Снимать концерты, улицы, людей. Ты говорил, что хочешь поступить в университет с Нэнси, - Уилл с трудом сжал ладонь брата в ответ, - Ты говорил, что хочешь увидеть мир. Обещай, что я не стану тем, из-за кого ты не исполнишь своих желаний. Джонатан почувствовал, как в груди разливается невыносимая, жгучая горечь. Он вспомнил все те моменты, когда прятал брошюры колледжей на дно ящика, когда переводил тему, стоило Нэнси заговорить об их совместном будущем, когда отказывался от лишних смен в редакции и, как следствие, таких необходимых ему денег, чтобы побыть рядом с Уиллом, когда тому в очередной раз становилось плохо. Его мечты казались ему самому чем-то постыдным и эгоистичным на фоне того, через что проходил младший брат. Ему казалось, что выбор очевиден. Семья - прежде всего. Уилл - прежде всего. Так было всегда, он просто не знал другой жизни. - Я никогда не думал, что ты - помеха, - наконец сказал Джонатан. Голос его был низким, почти сорванным. - Никогда. - Я знаю, - ответил Уилл, - Знаю. Но правда в том, что ты всегда жертвовал собой и своими мечтами ради меня. Всегда брал на себя больше, чем полагается. Тебе всего восемнадцать, Джонатан. Восемнадцать, - повторил он, и в его голосе прозвучала такая пронзительная горечь. - Ты не должен быть моим отцом или защитником. Ты должен быть моим братом. Джонатан почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он хотел возразить, хотел сказать, что защищать Уилла - это и есть его братская обязанность, но слова застряли в горле, не желая складываться во что-то убедительное. Потому что где-то глубоко внутри Джонатан знал - Уилл говорит правду. - Пообещай мне, - Уилл сжал его руку, приложив для этого все имеющиеся в теле силы. - Пообещай, что если наступит день, когда тебе нужно будет уехать... ты уедешь. Ты не оглянешься назад. Ты пойдешь за своей мечтой. Ради меня. Потому что если ты этого не сделаешь, то я никогда не смогу себя простить. В палате повисла тяжелая, густая тишина. Джонатан смотрел на их сцепленные руки - свою, большую, крепкую, покрытую мозолями, и руку Уилла, тонкую, почти прозрачную, с синеватыми венами. - Хорошо, - выдохнул он наконец, и это слово далось ему с таким трудом, словно он вырывал его из собственного сердца. - Я обещаю. Уилл облегченно закрыл глаза и откинулся на подушку. Они снова замолчали на некоторое время. За дверью послышались голоса, видимо мимо прошли дежурные медсестры. Их приглушенный смех и шуршание крахмальных халатов на мгновение вернули ощущение реальности. - Как думаешь, он злится? - вдруг спросил Уилл, не открывая глаз. - Кто? - Майк. Джонатан сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он боялся этого вопроса, ожидал его, но всё равно оказался не готов. Они связались с Карен пару часов назад, пока Уилл спал. Хотели узнать, как Майк. Она звучала действительно напуганной. Сказала, что он ушёл из дома ещё до рассвета, а вернулся с разбитыми коленями и ладонями. Сказала, что Майк разгромил подвал и заперся у себя в комнате, что он отказался выходить, даже когда приехали Дастин, Лукас и Эл. Она спросила, не знают ли они, что произошло, не может ли Уилл заехать хотя бы на пару минут - «Майк бы послушал его. Он единственный, кого Майкл всегда слушает», сказала она, и в этих словах было столько отчаяния, что Джонатану пришлось на секунду зажмуриться. - Думаю, он растерян, - осторожно сказал он. - И ему больно. Но это… это пройдёт. Уилл не пошевелился. Только пальцы чуть сильнее сжали край простыни. - Когда-нибудь он просто забудет меня и это будет лучшим исходом - прошептал он, и его голос дрогнул. Джонатан резко вдохнул, словно эти слова ударили его под дых. Он наклонился ближе, понизив голос почти до шёпота - не из-за страха разбудить маму, а потому что громче просто не смог бы. - Нет, - сказал он. - Этого не будет. Уилл нахмурился, не открывая глаз, будто спорил не с братом, а с мыслью, которая слишком давно поселилась у него в голове. - Люди забывают, - упрямо продолжил он. - Это нормально. У него будет колледж, новые друзья, Эл… жизнь. А я… - он замолчал, подбирая слова, - …я стану чем-то вроде воспоминания. Чем-то грустным, о чём не говорят вслух. Джонатан медленно покачал головой. - Майк не из тех, кто забывает, - сказал он тихо. - Он до сих пор хранит все твои рисунки. Все. Даже самые первые, кривые, где деревья больше похожи на облака, а люди - на палки. Нэнси рассказала мне, что он прячет их в своей комнате, в ящике стола, под учебниками. Сказала, что нашла их случайно, когда помогала Карен с уборкой. Они решили, что это хлам, хотели выбросить, - Джонатан сжал его ладонь, чувствуя, какая она тонкая и холодная. - Майк устроил настоящий скандал. Нэнси сказала, что никогда не видела его таким. Он вырвал рисунки из их рук и сказал, что если они тронут их ещё раз, он никого больше не пустит в свою комнату. Уилл тихо выдохнул, будто вместе с воздухом из него вышло что-то тяжёлое. - Он не забудет, - уже мягче добавил Джонатан. - И ты это знаешь. Ты просто хочешь убедить себя в обратном, потому что так легче. Легче думать, что он перестанет скучать. Но это неправда, Уилл. В палате снова стало тихо. Где-то далеко внизу по-прежнему гудел Чикаго - равнодушный, огромный, живой. А здесь, на десятом этаже, время тянулось медленно, как смола. - Ложись спать, - наконец сказал Джонатан, бережно высвобождая руку и поправляя одеяло. - Завтра будет трудный день. Анализы, доктора... тебе нужны силы. - Ты останешься? - спросил Уилл, И в этом вопросе прозвучало что-то детское, уязвимое - то, что он обычно прятал за маской взрослой решимости. - Я никуда не уйду, - ответил Джонатан, устраиваясь в кресле рядом с мамой. - Спи. Уилл закрыл глаза. Он не был уверен, что сможет уснуть - мысли о Майке, о рисунках, о его отчаянных просьбах выйти из машины и поговорить, кружились в голове мутным роем. Но тело требовало своего, и сознание медленно начало проваливаться в темноту. Последнее, что он услышал перед тем, как исчезнуть, был шёпот Джонатана такой тихий, что, возможно, ему просто почудилось: - Я обещал тебе, что буду жить дальше. Но только при одном условии, Уилл. Ты должен жить тоже.
