конец десятого.

Первая учебная неделя тянулась, как пережеванная жвачка. Антон с удивлением обнаружил, что сидеть за партой, слушать учителей и делать вид, что тебе интересно про производные и сложноподчиненные предложения — это невыносимо. После трех месяцев свободы, пусть и смутной, пьяной и странной, школьная клетка давила особенно сильно. К среде нервы были на пределе. На большой перемене «Лопухи» оккупировали свою обычную скамейку в дальнем углу школьного двора, подальше от учительских окон. Поз сидел, развалившись, и закидывался семечками, Горох листал ленту в телефоне, Заяц травил очередную историю про свою новую пассию из параллельного класса. Антон слушал вполуха, грыз яблоко и думал о своем. Точнее, об одном человеке, который теперь работал в двадцати метрах от него, за дверью с новенькой табличкой. — Шаст, ты че как вареный? — Поз ткнул его локтем. — Выпал из реальности? — Да достало все, — честно признался Антон. — Эта школа меня доконает за год. Я не вывезу. — А давай развлечемся? — глаза Поза загорелись нездоровым азартом. — Я тут краску баллончики видел в подвале, старые, еще с прошлого года остались. Помнишь, мы тогда забор красили? Антон помнил. Они тогда здорово повеселились, пока их не прогнал местный алкаш. — И че ты предлагаешь? — А давай на стенке школы что-нибудь нарисуем? Ну, чисто по-приколу. Первоклассников напугать. Горох поднял голову от телефона. — Вы ебанулись? Попадитесь — мама не горюй. — Не попадемся, — отмахнулся Поз. — За углом, где запасной выход, там камер нет. Я все проверил. Заяц хмыкнул. — Я пас. У меня родители и так на ушах стоят из-за оценок. Если меня с краской поймают — все, хана. — Трус, — констатировал Поз без злобы. — А ты, Шаст? Слабо? Это было сказано тем тоном, против которого Антон не мог устоять. «Слабо?» было спусковым крючком еще с пятого класса. — Иди ты. Не слабо, — Антон доел яблоко и зашвырнул огрызок в кусты. — Погнали. Только быстро. --- Через полчаса они уже стояли у стены за запасным выходом. Место и правда было глухое — с одной стороны мусорка, с другой — глухой торец здания, выходящий в какой-то заросший пустырь. Поз извлек из-под куртки два баллончика — синий и красный. — Держи. Рисуй что хочешь. Я сделаю надпись. Антон покрутил баллон в руках. Краска была старая, баллон заляпанный. Он никогда не был художником, но в этот момент захотелось выразить все, что накопилось за эту неделю. Все это бессилие перед школой, перед ЕГЭ, перед тем, что он никак не мог вспомнить. Он тряхнул баллон, нажал на распылитель. Синяя струя ударила в стену. Он не думал, что рисует. Просто водил рукой, выводя какие-то абстрактные линии, кляксы, завитки. Это было странно терапевтически. Поз тем временем корябал надпись красным — что-то про директора, используя нецензурную лексику и рифму. — Ну как? — крикнул Поз, отходя от стены и любуясь творением. — Шедевр? Антон обернулся. На стене красовалась корявая, но вполне читаемая надпись: «ИВАНОВНА — ДИРЕКЛИССА». Ниже кто-то (видимо, не они) уже нарисовал член. — Она же не Ивановна, — тупо сказал Антон. — А мне похуй, — пожал плечами Поз. — Главное, что обидно. Они ржали как кони, разглядывая результат своих трудов. Антон даже забыл про свою тоску. В этот момент он снова был просто пацаном, творящим хуйню с лучшим другом. Как в старые добрые времена. Идиллия длилась ровно до тех пор, пока из-за угла не вышел завхоз дядя Коля с метлой. — Ах вы ж пиздюки мелкие! — заорал он, размахивая метлой как копьем. — Я вас щас! Дальше было бегство. Они неслись через пустырь, перепрыгивая ямы и кусты, заливаясь истерическим смехом. За спиной орал дядя Коля, но они уже были далеко. Это была победа. Маленькая, глупая, но победа. В тот момент им казалось, что все обошлось. --- Оказалось — не обошлось. На следующий день после второго урока в класс заглянула секретарша, тетя Зина, и сказала ледяным голосом: — Шастунов и Позовыкин, к директору. Немедленно. В классе повисла тишина. Заяц присвистнул, Горох сделал круглые глаза. Павел Алексеевич, который как раз объяснял что-то про логарифмы, отложил мел и посмотрел на них с интересом. — Что-то натворили, орлы? — Да ниче, — буркнул Поз, поднимаясь. — Клевета. Антон молча встал и пошел за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Кабинет директора был таким же страшным местом, как и в любой другой школе. Большой стол, портрет президента на стене, стулья для провинившихся. Марина Ивановна (которую Поз вчера обозвал не тем именем, но сути это не меняло) сидела за столом, сложив руки на груди. Лицо у нее было такое, что Антону захотелось провалиться сквозь землю. — Заходите, художники, — голос у директрисы был тихий, но от этого еще более пугающий. — Любуйтесь. Она развернула к ним планшет, на котором была распечатана фотография. Та самая стена. Их «шедевр» во всей красе. Надпись красным, синие кляксы Антона и тот самый член, который рисовали не они, но сейчас это было уже неважно. — Это вы сделали? — спросила Марина Ивановна. Молчание. — Я спрашиваю: это вы? Или мне вызвать полицию и снять отпечатки пальцев с баллончиков, которые мы нашли за мусоркой? Поз дернулся было что-то сказать, но Антон его опередил. Бесполезно отрицать. — Мы, — сказал он тихо. — Оба? — Оба, — кивнул Поз, принимая удар на себя. Директриса откинулась на спинку кресла. — Прекрасно. Одиннадцатый класс. Выпускники. Через год — ЕГЭ, поступление, взрослая жизнь. А вы рисуете хуи на стенах школы. Вы понимаете, что я обязана поставить этот вопрос на педсовете? Что вас могут не допустить к экзаменам? Что у вас будет в личном деле? Вы об этом подумали? Антон не думал. Ему было страшно. Реально, по-настоящему страшно. Слова про «не допустить» прозвучали как приговор. Он представил лицо матери. Не злое, нет — то самое пустое, равнодушное, которое было хуже любой истерики. Она просто скажет «я же говорила» и отвернется к телевизору. Даша заплачет. И все, конец. — Мы… — начал Поз, но запнулся. В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял человек. Антон обернулся и почувствовал, как кровь отливает от лица. Арсений. В той же серой рубашке, с книгой в руках. Он посмотрел на Антона, на Поза, на распечатку в руках директрисы, и выражение его лица было абсолютно нечитаемым. — Извините, Марина Ивановна, я на минутку, — сказал он спокойно. — По поводу новых поступлений. Но я вижу, вы заняты. Что случилось? Директриса вздохнула и протянула ему распечатку. — Полюбуйтесь, Арсений Сергеевич. Наши «золотые» выпускники. Решили оставить след в истории школы. Арсений взял лист, посмотрел. На секунду его бровь дернулась вверх — то ли от удивления, то ли от смеха. Потом он перевел взгляд на Антона. Всего на секунду. Но Антону показалось, что в этом взгляде было что-то, кроме осуждения. Что-то, чему он не мог подобрать названия. — Да, — протянул Арсений, возвращая фото. — Картина маслом. Я, честно говоря, ожидал от наших учеников большего художественного вкуса. Синий и красный — устаревшее цветовое решение. Поз фыркнул, но быстро закашлялся, делая вид, что это не смешно. Марина Ивановна посмотрела на Арсения с удивлением. — Вы считаете, это повод для шуток? Это вандализм! Порча школьного имущества! — Я не шучу, — спокойно ответил Арсений. — Просто констатирую факт. Но если позволите, Марина Ивановна, я хотел бы сказать пару слов в защиту… обвиняемых. Директриса прищурилась. — Интересно. Каких? — Я, может быть, не совсем в теме, — Арсений говорил ровно, убедительно, как опытный адвокат. — Но я знаю этих ребят. Позовыкин — постоянный читатель нашей библиотеки. Берет серьезную литературу, не только по программе. А Шастунов… Он сделал паузу. Антон замер. — Шастунов пишет книгу. Я видел. У него литературный талант. Такие люди иногда ищут нестандартные способы самовыражения. Я не оправдываю вандализм, боже упаси. Но, может быть, вместо наказания, которое испортит им жизнь, предложить им исправить содеянное? Своими руками. Заодно и подумают, прежде чем баллоны в руки брать. Марина Ивановна смотрела на Арсения с таким выражением, будто он заговорил на суахили. Поз стоял с открытым ртом. Антон боялся дышать. — Вы предлагаете… — медленно произнесла директриса. — Я предлагаю трудовую терапию. Пусть закрасят стену. Сами. Купят краску, придут в выходной и все приведут в порядок. А мы посмотрим, насколько им не все равно. Если отнесутся спустя рукава — тогда будем решать вопрос на педсовете. Идет? Пауза затянулась. Антону казалось, что она длится вечность. Наконец Марина Ивановна вздохнула. — Хорошо, Арсений Сергеевич. Я учту ваше мнение. Но, — она подняла палец, — это в первый и последний раз. Если они еще раз попадутся — пеняйте на себя. А вы, — она перевела взгляд на Антона и Поза, — в субботу в девять утра у этой стены. С краской, валиками и без дураков. Чтоб все блестело. Свободны. Они вылетели из кабинета как пробки. Поз, когда они отошли на безопасное расстояние, выдохнул: — Ебать… Я чуть не обосрался. Этот библиотекарь твой… Ну ваще. Спас шкуры, реально. Я думал, нам пизда. Антон молчал. Он смотрел на дверь кабинета, за которой остался Арсений. Зачем он это сделал? Почему соврал про «постоянного читателя» Поза, который в библиотеке был от силы пару раз? Почему сказал про книгу? И главное — как он узнал про книгу? Антон никому не рассказывал. Никому. Кроме… Он вспомнил ту ночь. Беспамятство. И вдруг его пронзила ужасная догадка: а что, если в ту ночь он сказал больше, чем хотел? Что, если он рассказал про все — про Иру, про блокнот, про свою боль? Что, если Арсений знает о нем то, чего не знает никто? — Шаст! — Поз тряс его за плечо. — Ты че завис? Идем, пока нас обратно не дернули. — Идем, — механически ответил Антон. Он шел по коридору, и его трясло. Не от страха перед директором. От того, что этот тихий библиотекарь с пустыми глазами, который так странно вел себя тем утром, только что спас его задницу. И это было страшнее любых наказаний. Потому что это значило, что Арсению не все равно. А почему ему не все равно — вот в чем был главный вопрос. И ответа на него у Антона не было. Только эта чертова дыра в памяти и противный голос Поза, который уже строил планы на субботнюю «покраску стены» как на новое приключение. — А че, норм тема, — говорил Поз, когда они заходили в класс. — Краску купим самую дешевую, замажем кое-как, а потом скажем, что все. Подумаешь, стена. Им лишь бы отмазаться. — Ага, — кивнул Антон, не слушая. Он думал о другом: в субботу, у той стены, они встретятся снова. Он и Арсений. И может быть, на этот раз он сможет спросить. Обо всем. Или не сможет. Потому что боялся ответов больше, чем вопросов.