Безродная

      Три слова, брошенные в темноту, ещё висели в воздухе, смешиваясь с запахом пороха и крови. Рейн не чувствовала триумфа. Чувствовала только адскую, пульсирующую боль в боку, где тяжёлый ботинок оставил свой автограф. Дышать было мучительно, каждый вдох отзывался резкой, хрустящей болью где-то глубоко под рёбрами. Каждый толчок ноги на скейте отдавался колючим, выворачивающим спазмом. Рейн свернула в первый попавшийся, не свой дом, просто чтобы не ехать далеко. Ей было плевать на правила, безопасность. Плевать даже на триумф, который давил на пояс тяжестью двух чужих железок.       Она втолкнула скейт в полуразрушенную прихожую, прошла мимо скелета в кресле-качалке, не глядя, и почти на ощупь поднялась по лестнице на чердак. Здесь было пыльно и пахло голубиным помётом. Она рухнула в угол, на груду старых газет, и сквозь туман боли и адреналинового похмелья заставила себя осмотреться. Синяк уже расцветал на боку, багрово-лиловый, отвратительный. Она провела по нему пальцами — резкая боль заставила её вздрогнуть и стиснуть зубы, чтобы не застонать. Не сломано. Треснуло. Это было почти хуже — неяркая, но вездесущая угроза, тихий саботажник в её собственном теле.       «Хорошая работа, идиотка», — прошипела она сама себе, откидываясь на спину и уставившись в потолок, где сквозь дыру в крыше виднелись редкие звёзды. Она закрыла глаза, и под веками поплыли картинки: лицо бородача, искажённое шоком; пустая кобура; глаза Карла, когда он бежал с добычей — не с триумфом, а с этой тупой, серьёзной целеустремлённостью. Идиот. Выжил. Из-за неё. Из-за её внезапного, бестолкового порыва. Мысль была липкой и неприятной. Она не спасала. Она играла. Это была новая игра с новыми фигурами. Просто, чтобы разорвать гнетущее, ежедневное молчание, развеять скуку. Так почему же сейчас она лежит с треснувшим ребром в чужом доме, а не празднует с двумя пистолетами в своём гараже? Хаос, который она несла в себе, вдруг ударил рикошетом. Он жил своей жизнью, и сейчас эта жизнь решила, что ей должно быть больно.       Усталость накрыла её, как тяжёлая, мокрая простыня. Боль стала далёкой, тело — чужим. Рейн провалилась в сон нечаянно, как в открытый люк, без снов, без мыслей — в чёрную, беззвёздную пустоту.

***

      Рассвет застал Карла у постели отца. Он не спал. Сидел, скрестив руки на груди, и наблюдал, как серый свет медленно вытесняет тени в комнате.       Рик дышал. Глубоко, ровнее, чем вчера. Жар спал, лоб под ладонью Карла был лишь тёплым, а не обжигающим. Слабый, едва уловимый румянец тронул щёки. Лекарство работало. Карл чуть не разрыдался от облегчения, но сдержался, лишь сжав руку отца в своей.       — Пап? — тихо позвал он.       Рик лишь слабо застонал, губы его шевельнулись, но сознание ещё было далеко, в глубинах исцеляющего забытья. Он выкарабкивался. Это было чудо. Но вода в походной фляге закончилась ещё ночью. Теперь, когда организм боролся, ему нужна была влага. Чистая вода. Карл осторожно поднялся, заложив за пояс нож. «Я вернусь», — мысленно пообещал он уже не впервые, и на этот раз в словах была не отчаянная ложь, а твёрдая решимость.       Перед уходом он снова загородил дверь комодом — ритуал, дающий ложное ощущение контроля. Вышел на улицу. Утро было тихим, сырым и холодным. Он шёл, цепким, методичным взглядом выискивая признаки колодцев, бочек, всего, что могло хранить воду. И постоянно, параноидально, оглядывался. Не на тени в окнах — на крыши, на заборы, на повороты аллей. Искал её. Синий отсвет в волосах, цокот колёс, насмешливый взгляд пепельных глаз. Но улицы были пусты. Она была призраком, и когда ей не нужно было быть явью, она растворялась в самом воздухе этого мёртвого города, становилась частью его тишины. Эта мысль злила его ещё больше.       И тогда он увидел кровь. Тёмное, уже почти чёрное пятно на сером асфальте, смазанное следом волочения. Рядом — пустые гильзы. Карл присел, коснулся пальцем. Сухая. Прошлой ночью. Его мозг, натренированный отцом к анализу, сложил картину: выстрел, борьба, рана. Она стреляла не в воздух. Она в кого-то попала. И, судя по количеству крови, серьёзно. Карл пошёл дальше по следу, но он быстро терялся в пыли. Зато он услышал голоса. Грубые, мужские, доносящиеся со стороны, где когда-то была окраина с дачными участками и колодцами. Карл замер, слившись со стеной сарая. Сердце забилось быстрее. Не её голос. Чужие.       «…Буч орёт, как резаный. Говорит, сука-фея его обчистила…»       «…Джо будет рвать и метать. Надо найти, пока он сам не приехал…»       «…одна, на скейте. Да куда она денется с подбитым крылом…»       В голове вспыхнуло короткое, яркое чувство удовлетворения. «Получила». Но тут же нахлынула волна стыда. Они говорили о ней. Значит, она не просто ранила одного — она ещё и обобрала его. Она была не просто мародёркой. Она была гангстером в миниатюре. И она получила по заслугам.       Взгляд его упал на колодец. Вода. Всего в сорока метрах. За ним трое вооружённых людей. Но они были людьми. Не ходячими. С ними можно говорить. Он тоже жертва этой «феи». У него умирает отец. Может… может, они помогут? Или хотя бы просто дадут воды? Старые инстинкты, инстинкты мира до конца света, мирного разрешения конфликтов, шевельнулись в нём. Порядок диктовал: установи контакт. Объясни. Он сделал глубокий вдох, выпрямил плечи, уже собираясь сделать шаг из-за укрытия. Разум выстроил логичную цепочку: представлюсь, объясню ситуацию, предложу что-нибудь взамен…

***

      Рейн очнулась от того, что кто-то долбил молотком по её рёбрам изнутри. Каждый вдох был маленькой победой над болью. Она поднялась, скрипя зубами, взяла скейт в руки и побрела прочь из временного укрытия, к своему гаражу, к своей норке. Ей нужно было перевязаться, выпить воды, забыться. Путь неизбежно вёл мимо того района, где остановился Шериф с папашей. Мысль о нём была как заноза. Глупая, ноющая. Она уже свернула в переулок, ведущий подальше, когда краем глаза увидела его. Карл. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел в сторону колодца, откуда доносились голоса. Прямой, как солдатик. Идиотский план читался в каждой линии его напряжённой спины: «Подойду и вежливо попрошу».       В её голове взорвалась тихая, но яростная гроза.       Голос первый (циничный, уставший): Ну и пусть. Смотри-ка, шериф вышел на патруль. Сам нарвался. Банда Джо его возьмёт, сделает из него тряпку для вытирания сапог, а потом прикончит. Или оставит ходячим. Ну и что? Слишком много для этого идиота уже сделали.       Она сделала шаг прочь, и боль в боку крикнула в ответ.       Голос второй (азартный, раздражённый): Сломанное ребро тогда ничего не будет стоить. Просто боль. А какой тогда смысл? Смысл в этой боли? Смысл в том, чтобы отвлечь их, дать ему время? Чтобы он просто вышел и сдался им через три часа? Чтобы они нашли его отца-приговор? Тогда это не игра. Это… бесполезно. Глупо. Нечестно. Он выиграл свою партию у мертвецов. Его нельзя просто так отдавать.       Хаос в её голове не был шумом. Это был спор двух холодных, безжалостных логик, каждая из которых была права. Она ненавидела эту неопределённость. Ненавидела, когда внутри не было чистого, ясного импульса к действию. Её ноги, повинуясь не решению, а самому хаотичному импульсу из всех — раздражению на саму себя, — повернули и поплелись обратно, к Карлу. Каждый шаг был предательством. Каждый — подтверждением, что даже хаос иногда спотыкается о собственные нестыковки.       Карл уже поднял ногу, чтобы шагнуть из-за угла. В голове вертелись вежливые, обдуманные фразы: «Простите за беспокойство. Мой отец болен, ему нужна вода. Может, мы сможем договориться?» Это было глупо. Это было наивно. Это было единственное, что он знал.       В этот момент сзади на него свалилась тишина, хотя голоса у колодца всё так же бубнили. Это было холодное, знакомое ощущение иголок на затылке, когда весь остальной мир уходит на задний план.       Его резко дёрнули назад, за куртку. Сила была точной, болевой — рывок в сторону травмированных рёбер заставил Рейн вскрикнуть внутрь себя. Они оба рухнули в густую, колючую поросль бурьяна за сараем. Карл, оглушённый, попытался перевернуться, но она была уже сверху, прижимая его к земле. Её рука, пахнущая пылью, кровью и металлом, намертво зажала ему рот. Её лицо, бледное, с синяком на скуле и сумасшедшим блеском в глазах, вплотную приблизилось к его. Он увидел, как она стискивает зубы, как её глаза наполняются слезами чистой, животной боли от движений. Она упёрлась лбом в его лоб, чтобы заглушить свой стон, и впилась зубами в собственный палец, тот самый, что лежал на его губах.       В нём вспыхнула знакомая ярость. Опять она! Но гнев тут же схлынул, сменившись пониманием: она еле держится. Под глазом — фингал, губа распухла, дышит коротко, прерывисто. Она вся была одним сплошным синяком. Он перестал сопротивляться. Она почувствовала это, и хватка её ослабла. Он прошипел сквозь её пальцы, тихо, но с ледяной ненавистью в каждом слове:       — Ты обчистила их.       Она отняла руку, судорожно облизнула укушенный палец. Её голос был хриплым от боли и презрения:       — О, серьёзно? Арестуешь, шериф?       — Мне нужна вода. У них она есть, — его шёпот был полон слепой, тупой убеждённости в справедливости мира, которого больше не существовало.       Она фыркнула, и это звучало как короткий, болезненный выдох:       — Ты совсем идиот или прикидываешься? Они тебя прикончат и отца твоего заодно. Нужна вода? Шарь по домам. Набирай из унитазов.       Она отползла от него, с трудом поднялась на ноги, схватила скейт, который «припарковала» чуть поодаль от них. Карл лежал и смотрел на неё: на её согнутую, беспомощную спину, на то, как она, победившая и ограбившая бандитов, сейчас едва могла идти. В её глазах не было триумфа. Была только усталость, боль и та самая, вечная, насмешливая ярость на весь мир. Их взгляды встретились. Он увидел в её пепельных глазах ту самую бездну хаоса — не весёлого, а уставшего, но не сломленного. Она увидела в его — тупую, несгибаемую веру в порядок, который уже давно рассыпался в прах. Этот взгляд длился секунду. Потом Рейн, скривившись, сунула руку за пояс, выдернула «Кольт» и бросила его к его ногам в пыль.       — На, — сипло бросила она. — Иди за мной.       Рейн шла, не оглядываясь, иногда останавливаясь, облокотившись на свой скейт. Каждый шаг отдавался в боку тупым, выворачивающим уколом, но она стискивала зубы, впиваясь взглядом в линию горизонта, где должен был быть её гараж. За спиной цокали его шаги, ровные и тяжёлые. Она чувствовала его присутствие, как тень — назойливое, чуждое. Шериф. С его тупой прямотой, его отцом-грузом и глазами, полными не то благодарности, не то свежей порции ненависти.       — Почему? Зачем ты помогаешь мне?       Вопрос Карла был простым, как удар колом. Он висел в утреннем воздухе, такой же нелепый и неуместный, как и он сам. Рейн не обернулась. Она лишь стиснула челюсти, чувствуя, как от этого движения ноет половина лица.       — Заткнись, — выдавила она сквозь зубы. Голос прозвучал приглушённо, но в нём была та же сталь, что и в лезвии её ножа.       И была пауза. Длинная, растянутая, наполненная только их неровным дыханием и криком какой-то далёкой птицы.       — Не знаю…       Они свернули с главной улицы в лабиринт задних дворов и промзон, где Рейн чувствовала себя как рыба в воде. Она вела его окольным путём, инстинктивно избегая открытых пространств. И этот путь неумолимо вёл мимо того места.       Сначала он показался просто очередным массивным кирпичным зданием с облупленной краской. «Приют Святой Агаты» — полустёртая вывеска ещё угадывалась над парадным входом. Но в отличие от других домов, здесь не было выбитых стёкол. Окна первого и второго этажа были целы, затянуты изнутри плотной, грязной пылью, а кое-где — завешаны полуистлевшим тряпьём. И двери — массивные дубовые — были на месте, лишь слегка покосившись на петлях. Они мерно, неспешно ходили туда-сюда. Не просто скрипели от старости — они двигались. Медленно, с упрямым нажимом, словно их с внутренней стороны, раз за разом, толкали невидимые ладони. То слабее, то сильнее, с тихим, утробным стоном древесины. Ровный, томный ритм, похожий на биение спящего сердца — или на попытку выйти. Казалось, это место отчаянно пыталось сохранить свои границы, удержать что-то внутри.       Карл, идя следом, почувствовал, как Рейн резко замедлила шаг. Он посмотрел на здание, и его охватило странное чувство. Тишина здесь была особенной — не мёртвой. И тогда он увидел их. За одним из окон первого этажа, в щели между грязными занавесками, мелькнуло движение. Бледное пятно. Потом ещё в одном окне. И ещё. Фигуры были невысокими, детскими. Они стояли, прижавшись лбами к стеклу, и смотрели наружу мутными, невидящими глазами. Маленькие руки с растопыренными пальцами медленно, методично царапали по внутренней стороне стекла, оставляя мутные, жирные полосы. Скрип… скрип… скрип… Звук был едва слышен, но от него стыла кровь. Их было много. Разного возраста. Малыш лет пяти в рваной пижаме с мишкой. Девочка-подросток с растрёпанными косичками. Парнишка постарше, в футболке, заляпанной чем-то тёмным. Все они были там, за стеклом, как в огромном, страшном аквариуме. Пленники того дня, когда мир кончился, но двери приюта так и не открылись для спасения.       Рейн замерла, будто вкопанная. Лицо её, и без того бледное, стало совершенно бескровным, восковым. Она смотрела на них. Губы беззвучно дрогнули. Она помнила этот скрип. Он жил в её кошмарах… Лицо исказилось гримасой почти физического отвращения, смешанного с холодным, застарелым страхом. Рейн резко отвернулась, плюнула в пыль у дороги так, будто хотела выплюнуть саму память.       — Пошли, — бросила она через плечо Карлу, и в её голосе прозвучала хриплая, сдавленная нота, которой он раньше не слышал. Она зашагала быстрее, почти побежала, игнорируя пронзительную боль в боку. — Здесь… здесь нельзя оставаться. Никогда. Ни на секунду.       Карл, нахмурившись, бросил последний взгляд на зловещее здание, на эти маленькие, царапающиеся тени за стёклами. По его спине пробежал холодок. Он ускорил шаг, нагоняя её, и больше не оглядывался. Но образ детских рук, бесконечно скребущихся из темноты, навсегда врезался ему в память. Они шли молча ещё минут десять, пока не показался знакомый Рейн автосервис и её гараж. Она уже почти расслабилась, уже думала о том, чтобы найти хоть какую-то тряпку для перевязки, как увидела. Дверь гаража, её дверь, которую она так тщательно маскировала ветками и ржавым листом железа, была распахнута настежь. И не просто открыта — сорвана с петель, изогнута внутрь, будто её выломали тараном. Из темноты внутри валил запах развороченной пыли, разлитого масла и… чего-то ещё. Чужого, агрессивного присутствия. Рейн замерла на краю асфальта. Всё внутри неё похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок. Скейтборд выпал из рук, звонко ударившись об асфальт. Она медленно, как во сне, сделала несколько шагов вперёд.       Внутри был разгром. Её кровать из поддонов разломана, матрас разрезан в клочья, из него торчали жёлтые клочья поролона, похожие на внутренности. Ящики с её скудными запасами — банками, найденными инструментами, тряпьём — были опрокинуты, содержимое разбросано по полу и утоптано в грязь из разлитого машинного масла. Стены, которые она когда-то разрисовывала в долгие, скучные ночи, были испещрены не её дикими, яркими граффити, а грубыми, угловатыми надписями баллончиком:

«ФЕЯ?», «ВЫХОДИ ИГРАТЬ», «ДЖО ИДЁТ».

      В центре, на самом видном месте, чьей-то безжалостной рукой была нарисована примитивная, издевательская рожица с высунутым языком.       Рейн стояла на пороге своего уничтоженного мира. Её взгляд скользил по похабным, размашистым буквам, которые ничего не говорили её сознанию, но всё кричали её животному страху и ярости. Они были как шрамы на коже её разрушенного убежища. Нечитаемые, но абсолютно понятные. Угроза. Насмешка. Вторжение. Она обернулась к Карлу. Её лицо было искажено гневом и жгучим стыдом из-за беспомощности понять адресованное ей послание. Она ткнула дрожащим пальцем в самую крупную, кривую надпись на стене.       — Что? — выдохнула она хрипло, тыча пальцем в самую крупную надпись у входа. Голос её сорвался на крик, резкий и надломленный. — Что они написали?! ГОВОРИ!       Он вздрогнул, оторвав взгляд от разгрома и перенеся его на её искажённое гневом лицо. Он посмотрел на стены, на угловатые буквы, и его собственное лицо стало каменным, строгим. Он прочёл вслух, медленно, отчётливо, словно вынося приговор:       — Фея? Выходи играть. Джо идёт.        Это был не просто обыск. Это было уничтожение. Месть. Послание, выжженное на том немногом, что у неё было. Рейн стояла посреди хаоса. Она не двигалась. Её руки висели плетьми, кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Дыхание сначала остановилось, потом стало быстрым и поверхностным, отчего боль в боку вспыхнула с новой силой. Она смотрела на свой уничтоженный мир, и в её глазах не было слёз. Там было что-то другое. Пустота, в которую стремительно заливалась лава.       — Нет, — прошептала она сначала, тихо, будто не веря. — Нет. Нет. НЕТ.       Последнее слово сорвалось с её губ низким, хриплым воплем, полным такой чистой, неконтролируемой ярости, что Карл невольно отступил на шаг. Рейн рванулась вперёд, словно хотела наброситься на невидимого врага, но споткнулась о разбитый ящик и чуть не упала. Пнула его, и острая боль в ступне смешалась с болью в боку, вырвав из груди сдавленный стон. Она металась по разгромленному гаражу, как раненый зверь в клетке. Подняла с пола обломок своей старой скейт-доски — она была сломана пополам, колёса сорваны. Она с силой швырнула обломок в стену, где он с глухим стуком отскочил и упал в лужу масла. Она схватила пустую банку из-под консервов и изо всех сил запустила в нарисованную рожицу. Банка со звоном отскочила, оставив лишь маленькую вмятину.       — Нахера… — она задыхалась, стоя на коленях среди хлама, сжимая в руках клочья своего разрезанного матраса. — Нахера я вообще… в это ввязалась?       Она говорила не Карлу. Она кричала в пустоту, в лицо несправедливости, которая преследовала её всю жизнь. До конца света и после. Сначала этот проклятый приют с его тёмными коридорами и приглушёнными криками за дверями. Потом хаос, смерти, одиночество. И вот — маленький, выстраданный уголок, её крепость, её единственное «своё». И его уничтожили. Из-за чего? Из-за какого-то мальчишки-шерифа с его больным отцом и тупым взглядом. Из-за её собственного, внезапного, дурацкого порыва, который она до сих пор не могла объяснить. Рейн подняла на Карла взгляд. Её глаза, обычно пепельные и насмешливые, сейчас пылали мокрым, яростным огнём. В них не было упрёка ему лично. Там была ненависть ко всему миру, к себе, к этой цепочке событий, которая привела её сюда, на колени, в руины.       — Вот видишь? — её голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости, которая грозила разорвать её изнутри. — Вот что бывает, когда… когда пытаешься быть не той, кто ты есть. Вселенная тут же плюёт тебе в лицо. И ломает твой дом.       Она с трудом поднялась и, пошатываясь, собрала в рюкзак то немногое, что уцелело. Боль и ярость боролись в ней, делая движения резкими и неуклюжими. Она обвела взглядом гараж — этот гроб её прежней жизни. Рейн заставила себя шагнуть вперёд, мимо Карла. Казалось, она проходит сквозь густой, невидимый туман собственной ярости. Но он сделал резкий шаг в сторону, преградив ей путь.       — Мне нужна вода. Ты обещала.       Она даже не взглянула на него, просто резко свернула в сторону, пытаясь обойти. Её плечо, жёсткое и острое, с силой толкнуло его в грудь, чтобы отодвинуть. Боль в её собственном боку заставила её вздрогнуть. Карл не отступил. Он был чуть выше, шире в плечах, и в его упрямой стойке было что-то от его отца.       — Проваливай. Я тебе ничего не обещала.       Голос был плоским. В нём не осталось ничего, кроме надломленного шёпота. Она снова попыталась пройти, и он снова преградил дорогу. В его глазах вспыхнуло что-то твёрдое, почти отчаянное.       — Ты знаешь, где можно взять воду. Ты знаешь этот город наизусть.       Она замерла. Медленно, будто с огромным усилием, подняла на него взгляд. Серые глаза, потухшие от боли и опустошения, встретились с его упрямым, ясным взором. Он не отводил взгляда.       — Ты дашь мне воду, — сказал он уже не как просьбу, а как факт, как неизбежность. — Я тебе бинты.       Рейн стояла, сжимая и разжимая кулаки. Была простая, животная физиология: треснувшее ребро требовало перевязки. Туго, профессионально. Не тряпкой, найденной в руинах. Она резко дёрнула головой в сторону, прочь от сервиса, в сторону зарослей, ведущих к окраине города.       — Пошли, — Рейн подняла свой скейт, просунув его между двух лямок рюкзака, чтобы её верный конь не мешал ходьбе, пока она снова не сможет его оседлать. — Если отстанешь — я не вернусь.       Они шли не по дороге, а через лесную чащу, по узкой, почти незаметной звериной тропке. Рейн двигалась впереди, её тело — одна сплошная линия напряжения, от сжатого затылка до осторожной, кошачьей поступи. Она не шла, а прокладывала путь сквозь колючий кустарник и бурелом, и каждый её шаг был тихим, даже когда она спотыкалась о корни или резко вздрагивала от спазма в боку. Карл шёл следом, пытаясь идти так же бесшумно, но его шаги казались грубыми, громкими, как кандальный звон в этой лесной тишине.       Тишина, впрочем, была относительной. Лес жил своей жизнью: шелест листьев, щебет птиц, далёкий стук дятла. И в этой паузе между болью и целью Карл впервые рассмотрел её не как угрозу или призрака, а как… человека. Девочку. Он видел, как она автоматически, почти не глядя, обходит скользкий мох на камне, как её пальцы, тонкие и цепкие, на секунду задерживаются на стволе дерева, будто проверяя опору. Он заметил, что её левое ухо, свободное от волос, украшено не просто серёжкой, а целым каскадом крошечных металлических колец, идущих от мочки до хряща. На запястье левой руки, поверх грязного браслета-плетёнки, тускло поблёскивал браслет с синим облезлым кожаным ремешком и стальной вставкой с какими-то выгравированными цифрами — 0611. Не дата, скорее, какой-то шифр, татуировка на металле. Её движения, даже сгорбленные от боли, хранили остатки былой лёгкости, кошачьей грации, которая так поразила его на крыше. Но сейчас эта грация была изломана. Каждый резкий поворот головы, чтобы проверить, не отстал ли он, отзывался на её лице едва заметной гримасой. Она не жаловалась. Не стонала. Просто стискивала зубы и шла дальше.       — Откуда ты знаешь все эти тропы? — спросил он наконец, нарушая молчание. Вопрос был невинным, даже вежливым, как в старом мире.       Она не обернулась.       — Молчи и иди.       — Серьёзно. Ты здесь одна была всё время? После… всего?       — Тебе заняться нечем? — бросила она через плечо, и в голосе снова зазвучало знакомое, колючее раздражение. — Можешь говорить себе под нос. Я не слушаю.       Тишина между ними была густой. И он снова нарушил её. Не из желания поговорить, а потому что молчание стало невыносимым.       — Они уничтожили всё. Твой дом. — сказал он. Не с сочувствием.       Рейн фыркнула.       — Осмелюсь предположить, что ты профессиональный наблюдатель, шериф. Что дальше скажешь? Небо — синее, а ходячие — мёртвые?       Он пропустил колкость мимо ушей.       — Ты знала, что это случится. Когда забрала у них оружие.       Рейн повернулась к нему. На её бледном, испачканном лице играла кривая, безрадостная улыбка.       — Ты всё пытаешься найти смысл, да? Заканчивай расследование. — Она сделала шаг к нему, прищурившись. — Логики в моих поступках нет. Я украла твой ствол и нарвалась на тех придурков просто потому что могла. Потому что тихо. Потому что скучно. Потому что молчание в этой дыре давит на уши, пока из них кровь не пойдёт. Вот и всё моё «зачем», шериф. И знаешь что? Мне плевать на гараж. Это была просто коробка. Коробки сгорают.       Они двинулись дальше, Карл на минуту приутих, а его интерес к Рейн нет.       — Ты ведь из того приюта, да?       Она резко остановилась, как будто наткнулась на невидимую стену. Короткая прядь упала ей на глаз, но она не смахнула её. Замерла, повернув к нему профиль, напряжённый и острый, как лезвие. Карл на секунду опешил, подумав, что задел что-то живое и больное.       — Прости… — начал он, отступая на шаг, руки поднялись в умиротворяющем жесте. — Я не хотел… если это задело…       — Умолкни, — её шёпот был резким, беззвучным движением губ. Её рука, быстрая и точная, как удар змеи, потянулась за пояс, к тяжёлому «Кольту Миротворцу». Она замерла, вся — слух, вся — внимание, её взгляд впился в чащу слева. — Слышишь?       И чаща ответила. Из-за ствола старого дуба, обросшего мхом, выплыла фигура. Высокая, поджарая, смертельно тихая. В руках, привычно и естественно, как продолжение тела, — длинная, чуть изогнутая катана. Лезвие, даже в лесном полумраке, ловило отсветы холодным, матовым блеском.       Взгляды Мишонн и Карла встретились и застыли. Узнавание ударило в грудь, горячей и невероятной волной. У Мишонн широко раскрылись глаза, в них мелькнуло что-то неуловимое — облегчение, боль, ответственность. У Карла перехватило дыхание.       — Мишонн? — его голос сорвался, тонкий и сломанный, голос мальчишки, а не выжившего.       Он рванулся вперёд, забыв про осторожность, про Рейн, про всё. Запнулся, почти упал, и обхватил её в объятия, вцепившись в грубую ткань её куртки. Она не отстранилась. Её свободная рука легла ему на затылок, коротко, почти сухо, но в этом касании был целый мир.       — Дэрил… Глен… остальные? Ты видела их? Они с тобой?       — Нет, — её голос был низким, ровным, но в нём слышалась усталая горечь. — Я искала следы. Нашла вас.       Её взгляд, острый и оценивающий, плавно перешёл с Карла на Рейн. Та не смотрела на неё. Её пепельные глаза, суженные и хищные, были прикованы к катане. Она изучала её, как коллекционер изучает редкий экспонат. Видела не оружие — видела линию клинка, баланс, красоту холодной, смертоносной функциональности. Очередная интересная безделушка. Бесполезная в её руках, но невыразимо прекрасная. И определённо — нужная. Её пальцы слегка пошевелились у пояса, будто уже примеряя захват на длинной рукояти.       Карл, отстранившись, запнулся. Нужно было представить свою спутницу. С чего начать? Рассказ о грабеже, угрозах, украденном пистолете, её диком, взрывном хаосе? Слова спутались в комок. Он просто выпалил, указывая подбородком в сторону Рейн, которая уже отвернулась, делая вид, что осматривает лес:       — Это Рейн. Она… помогает мне найти воду для отца.       Рейн бросила на них быстрый, язвительный взгляд, полный нетерпения и раздражения на эту затянувшуюся сцену.       — Всю историю потом расскажешь. Мы почти пришли. Идите, если хотите пить.       Мишонн не отпускала Карла, её руки крепко сжимали его плечи. Её лицо стало строгим, собранным.       — Карл. Где Рик?       И он заговорил. Торопливо, сбивчиво, выплёскивая накопившееся: рана отца, их заброшенный дом, жар, беспамятство. И про банду тоже — чужие голоса у колодца, выстрел ночью. Мишонн слушала, не перебивая, её взгляд становился всё холоднее и твёрже.       Рейн уже отошла на несколько шагов, явно давая им понять, что её терпение на исходе. Она бросила короткий, резкий взгляд через плечо, и они, по молчаливому согласию, двинулись за ней. Она вела их теперь быстрее, почти не скрываясь, и вскоре сквозь деревья заблестела вода и послышался тихий, но упругий шум бегущего потока.       Ручей оказался нешироким, но с чистой, прозрачной водой, бегущей по каменистому ложу. Карл, не теряя ни секунды, сбросил на берег свою сумку и, достав пустые фляги, принялся жадно наполнять их. Вода была ледяной, живительной.       Рейн, забыв на миг о боли и осторожности, рухнула на колени у самой кромки. Она зачерпнула воду руками, пила жадно, с шумом, как зверь, потом умылась, смывая с лица пыль, кровь и пот. Потом, с коротким, сдавленным стоном, подняла краешек майки, обнажив бок. Большой, багрово-лиловый синяк уже разлился по рёбрам, отдавая синевой и желтизной по краям. Она приложила к нему ледяные, мокрые ладони, зажмурилась, и по её лицу пробежала судорога облегчения.       Мишонн, наполнив свою флягу, наблюдала за этим молча. Её взгляд скользнул по синяку, по ссадинам на лице, по тому, как девчонка старалась дышать мелкими, осторожными вздохами.       — Это они тебя так? — спросила Мишонн.       Рейн не открыла глаз. Её голос прозвучал глухо, отстранённо:       — Не твоё дело. — Затем она повернула голову к Карлу, который уже закручивал крышку на последней полной фляге. — Эй, Шериф. Я своё обещание выполнила. Давай бинты.       Карл выпрямился, сжимая в руках драгоценную ношу. В его глазах мелькнуло замешательство, а потом досада.       — Они… в доме. С отцом.       Тишина после его слов повисла густая и звонкая. Рейн замерла. Потом медленно, очень медленно повернула к нему голову. На её бледном, залитом лесными бликами лице танцевала ярость.       — А сразу сказать не мог? — её голос был колючим, без единой нотки вопроса.       Карл стиснул фляги, почувствовав, как под её взглядом наливаются свинцом его собственные щёки.       — Ты бы не стала помогать мне, — выдавил он. — Просто взяла бы бинты и исчезла.       Её губы растянулись в улыбку, которая не дотянулась до глаз. В пепельной глубине плескалось раздражение.       — Я воровка, Карл, — тихо сказала она, отчеканивая каждое слово. — А не лгунья.       Она резко развернулась и прошла мимо них, плечом задевая Карла, нарочито грубо, с той дерзкой, вызывающей небрежностью, которая была её второй кожей. Мишонн метнула на Карла быстрый, вопросительный взгляд. Он лишь коротко кивнул: «Отец там». И они двинулись следом, тенью за её стремительной, сгорбленной от боли фигурой.

***

      Серый свет за окном уже перестал быть рассветом и стал обычным утренним. Но для Рика Граймса рассвета не случилось. Он очнулся в темноте — не в той, что от нехватки света, а в той, что от нехватки воздуха и понимания. Сознание вынырнуло из лихорадочного кошмара тяжело, как из болота. Сначала он почувствовал сухость во рту — раскалённую, как пустыня. Потом — тупую, разлитую боль в теле. Потом — тишину. Его мозг, отточенный выживанием, просигналил еще до того, как глаза открылись. Карла рядом не было. Паника ударила в грудь ледяным шквалом, смывая остатки слабости. Рик вскочил, вернее, попытался вскочить. Тело, ослабленное болезнью, предательски подкосилось, и он рухнул на колени, схватившись за край импровизированной лежанки. Голова закружилась. Но это не имело значения. «Карл. Карл. Карл». Имя стучало в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца.       — Карл! — его голос прозвучал хрипло, негромко, но в нём была вся ярость отца, чьё дитя ушло в ад.       Он схватил лежавший рядом обрез, проверил единственный патрон пальцем. Пусто. Оружия не было. Но и это не имело значения. Он был готов рвать всех голыми руками, лишь бы добраться до сына. Он дополз до двери, упёрся плечом в тяжёлый комод, отодвинув его с тихим скрежетом по полу. Сил было мало, но отчаяние придавало мускулам стальную упругость. Именно в этот момент, когда он уже собрался вывалиться в коридор, снаружи послышались шаги. Не одинокие, не крадущиеся. Несколько пар ног. Рик отпрянул к стене, прижался спиной к штукатурке, подняв обрез. Руки обхватили дуло, патронов не было, но бить прикладом никто не запрещал. Он был готов.       Дверь распахнулась. И в проёме стоял он. Карл. Весь перемазанный чем-то тёмным, с дикими глазами, но живой. Целый. В руках он сжимал полные фляги, а за его спиной маячили силуэты.       — Пап! — крикнул Карл, и в его голосе смешались облегчение, усталость и что-то новое, твёрдое.       Рик опустил обрез. Мир, который секунду назад был готов разлететься на осколки, вдруг снова сложился в хрупкую, но целостную картинку. Он шагнул вперёд, не замечая слабости в ногах, и схватил Карла в объятия так крепко, что тот пискнул. Он впился лицом в его грязные волосы, чувствуя под губами запах пыли, пота и чего-то горького — пороха или крови.       — Боже, Карл, я думал, что ты… чёрт возьми, — он отстранился, держа сына за плечи, вглядываясь в его лицо, ища следы боли, раны. — Ты где был? Что случилось?       И тут он увидел Мишонн. Она стояла чуть поодаль, в своей неизменной тишине, с катаной за спиной. Её появление в этом заброшенном доме в Джорджии было настолько невероятным, что Рик на секунду застыл, не веря своим глазам.       — Мишонн? Как… — он не закончил. Вопросы могли подождать. Было важно лишь то, что ещё один из их людей нашёлся. Она коротко, почти незаметно кивнула, и в её глазах Рик прочитал то же усталое облегчение, то же «мы ещё живы».       Они стояли так в тесном проходе между комнатами — Рик, не отпускающий Карла, Мишонн рядом, образуя невольный, эмоциональный барьер. Святая, хрупкая секунда воссоединения в мире, где такие секунды были редчайшим чудом.       Но эту секунду раздавили. Рейн, которая с самого начала застыла в дверном проёме, скрестив руки на груди и презрительно наблюдая за происходящим, тяжело вздохнула. Её терпение, и без того тоньше паутинки, лопнуло. Ей было плевать на их объятия, на их историю, на их слёзы. У неё болело ребро, а впереди маячила перспектива быть пойманной бандой психопатов.       — Эй, Шерифы, подвиньтесь, — буркнула она, не повышая голоса, но с такой плоской, абсолютной бесцеремонностью, что все трое вздрогнули.       И, не дожидаясь реакции, она пошла прямо на таран, втиснулась между ними, резким движением плеча отодвинув ослабевшего мужчину к стене, и проследовала дальше, в комнату. Её движения были быстрыми, целенаправленными, полными права собственности. Рик, оправившись от толчка, уставился на неё, потом на Карла. Его лицо выражало полное недоумение и нарастающую настороженность.       — Карл? Кто это?       Карл застопорился. Снова. Как объяснить? С чего начать? В конце концов, он выдавил просто, глядя в пол:       — Это Рейн. Она… помогла мне найти воду. И лекарства.       Рейн, в этот момент нагнувшаяся над их рюкзаком и вытряхивавшая оттуда последние крохи, громко и дерзко рассмеялась. Звук был сухим, колючим, без капли веселья.       — «Помогла», — передразнила она, не оборачиваясь, и рывком подняла краешек своей майки, обнажая жуткий, цветущий синяк на боку. — Я его обчистила как лоха, пока он тут над тобой трясся. Потом просто смотрела, как он лезет в кишащий ходячими дом, чтобы добыть тебе таблетки. А потом чёрт меня, видимо, за ногу дёрнул — отвела от вас банду придурков, которых он же сам и привлёк своим идиотским выстрелом. — Она нашла наконец свёрток с бинтами, оставшийся от аптечки, и принялась, ловко и профессионально, туго бинтовать себе рёбра, стискивая зубы от боли. — Так что не обольщайся, старик. Я вам не союзник. И уж тем более не друг.       Её слова повисли в воздухе, резкие и неудобные, как обнажённая проводка. Рик смотрел на неё, на её дерзкую, сосредоточенную на своём деле фигуру, и что-то щёлкнуло в его памяти. В её движениях, в этой абсолютной, дикой автономности было что-то до боли знакомое. Что-то от Дэрила в самые первые дни. Существо, выкованное чистым, неразбавленным хаосом.       Вдруг снаружи, сначала отдалённо, потом всё ближе и громче, донёсся рокот. Не случайный. Целая стая. Мотоциклы. Звук нарастал, заполняя собой всё пространство, и вот уже нельзя было сомневаться — они едут сюда. Рейн замерла на полуслове, бинт в её руках обвис. Её лицо стало каменным. Всё детское, всё наигранное слетело с него, осталась только холодная сосредоточенность. Она быстро, почти не глядя, завязала концы бинта, схватила свой скейт, прислонённый к стене.       — Ну что ж, — бросила она с нарочито лёгкой, театральной небрежностью, которой не было в её глазах. — Приятно было познакомиться. До свидания.       Она развернулась, чтобы метнуться к окну или задней двери — куда угодно, лишь бы прочь. Но путь ей преградила Мишонн. Она стояла не вплотную, но так, что обойти её было невозможно. Катана была ещё в ножнах, но рука женщины лежала на рукояти. И её взгляд, тяжёлый и неумолимый, как судьба, впился в Рейн. В голове у девочки молнией пронеслась мысль, яркая и чёткая: «Блин, я определённо стащу эту штуку». Красота клинка, его смертоносная элегантность гипнотизировали её воровскую душу.       — Ты выведешь нас отсюда, — голос Мишонн был тихим, но в нём не было места для возражений. — Ты знаешь, как уйти незаметно.       — Поправочка, — сказала Рейн, и в её голосе снова зазвучала знакомая, ядовитая усмешка. — Я знаю, как незаметно уйти одной. А остальное — это ваши проблемы.       Снаружи заглушили моторы. Прямо у дома. Послышались грубые голоса, скрип открывающейся калитки, тяжёлые шаги по деревянному крыльцу. Они не кричали, не орали её имя. Они просто вошли. Не потому что выследили их, а потому что наткнулись на подходящее, казалось бы, пустое место для базы, с которой удобно продолжать охоту на синеволосую «фею».       Рик мгновенно пришёл в себя. Он рванулся к двери в комнату, но было поздно. Шаги уже топотали в коридоре. Он отшвырнул обрез, поняв его бесполезность, и жестом прижал Карла к стене рядом с собой. Мишонн бесшумно отступила вглубь комнаты. Рейн, на секунду заколебавшись, сжала в руке скейт, её взгляд метнулся к окну. За дверью послышался грохот — это кто-то опрокинул стул в гостиной. Голос, хриплый и злой, проворчал:       — Проверяйте комнаты. И тише, идиоты. Если она тут, я хочу взять её живьём. Бучу понравится с ней… беседовать.             Тяжёлые, неповоротливые шаги уже стучали в коридоре. Скрип половиц под грузом тела. Мишонн инстинктивно рванула руку к спине, к гладким ножнам, привычно обхватывая место, где должна была лежать рукоять катаны, но пальцы встретили «ничего». Холодный укол осознания пронзил её раньше, чем она успела повернуть голову.       Рейн уже была у окна. Овальное стекло в грязной раме было распахнуто настежь, впуская утренний воздух и звуки приближающейся угрозы. В её тонкой, сильной руке, непривычно и в то же время как будто на своём месте, лежала катана. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по комнате: по Рику, прижимающему Карла к стене, по Мишонн, застывшей в неловкой позе без клинка, по грубой двери, за которой уже слышалось тяжёлое дыхание.       Уголки её губ дрогнули. Не в улыбку. В привычную, кривую усмешку победителя, который уже держит в руках главный приз.       — Я же сказала, — прошептала она, и её сипловатый голос был едва слышен, но каждое слово резало тишину острее, чем любое лезвие. — До свидания.       Рука с теперь уже её катаной, сделала короткий, отточенный взмах — не угрожающий, а демонстративный. Словно она отдавала честь. Или прощалась. И дверь, которую они завалили комодом, содрогнулась от мощного удара. Дерево треснуло. Рейн не стала ждать второго удара. В одно плавное, беззвучное движение она перекинула ногу через подоконник, её фигура на миг вырисовалась в светлом прямоугольнике окна, синяя прядь мелькнула напоследок. И растворилась. Снаружи, за окном, не раздалось ни стука колёс, ни шороха. Только лёгкий, почти призрачный звук — цок — отскочившего от асфальта скейта, мгновенно поглощённый нарастающим грохотом ломаемой двери.       В комнате остались они: Рик с пустым обрезом; Карл с флягами воды и кольтом, который сейчас казался шуткой; и Мишонн — с пустыми ножнами за спиной и взглядом, полным холодной, перемалывающей ярости, устремлённым в пустоту распахнутого окна, где только что исчезло дитя хаоса с её мечом в руках.