Безродная

      Дверь вздрогнула под очередным ударом, и трещина поползла от косяка к центру, как молния. Рик вжался в стену, прикрывая Карла собой. Пустой обрез в его руке был жалок, но это был единственный рычаг давления, последняя бутафория силы. Его глаза, воспалённые от недавнего жара, сейчас метали молнии — не страха, а яростного расчёта. Он видел комнату как поле боя: окно — ловушка, слишком открытое; дверь — пробка, которую вот-вот выбьют. Карл, прижатый к его груди, дрожал не от ужаса, а от адреналина и стыда. Он смотрел на пустые ножны Мишонн, на её лицо, ставшее маской изо льда и огня. Это он привёл сюда хаос в лице синеволосой воровки. Это из-за его доверчивости они потеряли оружие.       Мишонн не двигалась. Она стояла, отрезанная от своей катаны, как воин, лишённый конечности. Внутри неё бушевала тихая буря — не паники, а холодной, перемалывающей ярости. Она оценивала углы, расстояние до двери, до окна. Её пальцы сжались в кулаки, короткие ногти впились в ладони. Она готова была рвать глотку зубами.       И в эту мёртвую точку, когда дыхание за дверью стало слышно отчётливо, ворвались три хлопка. Не громкие. Не басистые, как выстрелы из крупного калибра. Резкие, сухие, как щелчки огромной стальной расчёски. Панг-панг-панг. Снаружи что-то звякнуло — не осколки стекла, а именно металл о металл. Удары в дверь прекратились. Воцарилась секунда ошарашенной тишины.       — Что за чёрт? — прохрипел тот же голос за дверью, но уже без злости, с ноткой искреннего недоумения.       И его слова растворились в крике его товарищей из глубины дома, со стороны двора.       — Сука! Она нам бензобаки прострелила!       Голос был полон такой животной ярости и одновременно растерянности, что в комнате Рика все на мгновение застыли, не понимая. Им в ответ, с другого конца улицы, донёсся крик. Девчачий, сипловатый, намеренно дерзкий. Рейн.       — В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ЭТО БУДУТ ВАШИ ЯЙЦА! ПОПРОБУЙТЕ ДОГНАТЬ, КРЕТИНЫ!       Последние слова почти потерялись в яростном рёве мотоциклов, которые кто-то пытался завести, и в топоте тяжёлых ботинок, уносившихся прочь от дома — на крик, на погоню, на месть. В комнате повисла новая тишина — звонкая, кричащая возможностью. Рик первым сорвался с места.       — Сейчас! — его голос был хриплым командным шёпотом.       Они вывалились в коридор, как выплёскивается вода из пробитого сосуда. Рик впереди, подхватив свой бесполезный обрез, Мишонн прикрывала тыл, толкая Карла вперёд. Дом был пуст. В гостиной валялся опрокинутый стул, на полу — окурок. Они рванули к задней двери, ведущей в заросший бурьяном огород.       И почти столкнулись с ним.       Лу был не самым умным в банде Джо, но он был упрям, как осёл, и обладал нюхом шакала. Пока другие кинулись на крик Рейн, он решил по-тихому обыскать дом, на удачу. Он как раз обходил угол дома, держа в руке тяжёлый монтировочный лом, когда из двери выплеснулась троица.       Он даже не успел удивиться. Рик оказался на нём раньше, чем сработали синапсы в мозгу бандита. Не было времени на изящество, на прицельный удар. Было только животное, отчаянное право на жизнь своего ребёнка. Рик бросился вперёд, обрез отлетел в сторону. Он вцепился Лу в горло, обхватив его шею сзади предплечьем в мёртвую хватку, а второй рукой надавил на затылок. Это был не приём, не борьба. Это было удушение. Тихая, свирепая работа мышц. Лу забился, лом звякнул о землю, его ноги скребли по земле, выбивая пыль. Он хрипел, пытался вцепиться в руки Рика, но сила покидала его вместе с воздухом. Карл замер, глядя на лицо отца, искажённое холодной концентрацией, прижатое к багровеющей шее бандита. Это был не геройский бой. Это был забой. Тихий, необходимый, страшный.       Когда тело Лу обмякло, Рик оттолкнул его, не глядя, тяжело дыша.       — Бежим, — выдавил он, и голос его был чужим.       И они побежали. В чащу, под сень деревьев, туда, где цокали колёса скейта и звенел дерзкий голос, оттянувший на себя всех псов. Они бежали, не оглядываясь, пока лёгкие не стало жечь огнём, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Бежали, пока лес не поглотил их целиком, оставив позади гул мотоциклов, выстрелы впустую и труп с переломанным кадыком у задней двери.

***

      Рейн понимала. Понимала с той же кристальной ясностью, с какой видела линию горизонта. Она не смогла бы увести их. Троих. Папаню, которого отделали как отбивную, пантеру с пустыми ножнами и мальчишку, который смотрел на мир как на инструкцию к сборке. Они были громоздкими, шумными, медленными. Они были… командой. А она всегда работала в соло.       Поэтому она просто перетянула одеяло. Грубо, без предупреждения, не оглядываясь на их осуждающие или благодарные взгляды. Ей было плевать, что они о ней подумают. Мысли других людей были для неё статикой, помехами в эфире.       Они выживут. Они есть друг у друга. Этот ритуал взаимной защиты, эта странная сеть обязательств — она давала им силу, которой у неё не было. А катана… Катана была гонораром.       Длинное лезвие, однако, оказалось ужасно неудобным. Оно цеплялось за ветки, било по ноге при каждом толчке, нарушало баланс.       Она уже была на выезде. На том самом перекрёстке, где когда-то кончался её «район» и начинался «мир». Её крепость — её клетка — оставалась позади, охваченная запахом бензина от простреленных бензобаков и яростью обманутых бандитов. Ветер бил в лицо, холодный и незнакомый. Ощущение было странным: будто с неё сняли тяжёлый, невидимый ошейник, но кожа под ним заныла от непривычной пустоты и странной, щемящей горечи. Она ехала на автопилоте, нога отталкивалась от асфальта механически, пока взгляд не зацепился за покосившийся столб.       «ТЕРМИНУС». Буквы, выцветшие от солнца и дождей, ничего ей не говорили. Но ниже была карта, нарисованная от руки на листе жести, и жирная точка, и стрелка, упрямо указывающая на юг.       Выбора не было. Других стрелок не было. Дорога вела вперёд. Она свернула, и колёса её скейта зашуршали по новому, неизведанному гравию.       *Параллельно этому, в разных точках разорённого мира, подобный указатель стал маяком для других людей, что когда-то были одной большой семьёй.       Рик, Карл и Мишонн тоже наткнулись на него, он стоял на развилке, чуть покосившийся, но ещё читаемый. «ТЕРМИНУС». И карта с жирной точкой по середине.       Рик замер, его усталое, осунувшееся лицо озарила первая за долгое время искра не надежды — целеустремлённости.       — Наши. Они тоже могли его увидеть и тогда пошли бы туда, — сказал он тихо, больше себе, чем другим.       Карл подошёл ближе, вглядываясь в буквы.       — Гленн, Мэгги, Дэрил… — прошептал он.       И они были чертовски правы.              Гленн и Тара почти бежали по дорогам, их остановил знак, сильно отличающийся от всех других. Гленн стёр грязь с покосившейся таблички. «ТЕРМИНУС». Направление. В его усталой душе, измотанной бесконечными поисками Мэгги, вспыхнул не просто огонёк, а целый костёр надежды. Место. Конкретное место. Он повернулся к Таре, его глаза горели.       — Они могли увидеть. Если они ищут нас… если Мэгги ищет меня… они пойдут туда. Должны.       Мэгги, шагавшая по шоссе плечом к плечу с Сашей и Бобом, а теперь ещё и с Абрахамом, Розитой и Юджином, на каждом следующем указателе к «ТЕРМИНУСУ» царапала своё послание Гленну, словно оставляла кровавые валентинки возлюбленному.       — Гленн… — шептала она, сжимая кулаки. — Если ты жив, ты увидишь. Ты пойдёшь на свет. Мы найдём друг друга там.       Кэрол, неся на руках усталую Джудит, увидела знак на обочине. Тайриз брёл рядом. Простое слово. Стрелка. Убежище. Безопасность. Её расчётливый, осторожный ум мгновенно взвесил все риски, но альтернативой было лишь бесцельное блуждание. Для Джудит, для всех них, нужна была точка на карте.       — Там может быть безопасно, — тихо сказала она Тайризу, поправляя одеяльце на ребёнке. — Нам нужна крыша. Хотя бы на время.       И они свернули на указанную дорогу.       И только Дэрил, идущий позади мрачной банды Джо, с пустым взглядом и каменным сердцем, ничего не искал. Ни надежды, ни ориентиров. Он просто выживал, день за днём, шаг за шагом, потерянный в этом мире настолько, что даже указатель с жирной стрелкой, мимо которого они проходили, не вызвал в его душе ни единой искры. Он был тенью, примкнувшей к другим теням, не чтобы быть их частью, а чтобы просто не остаться в одиночестве с собственной пустотой. Дорога на Терминус лежала в стороне, а он шёл туда, куда вела его новая, горькая стая, за загадочным синим флагом, среди чёрных волос.       Рейн.       Гравий под колёсами шуршал, как сухие кости. Дорога вилась вперёд, безжалостно прямая под низким, свинцовым небом. Катана, привязанная за спиной ремнём от рюкзака, глухо била по бедру с каждым толчком ноги — неудобный, чужой ритм, нарушавший её собственную, отточенную с пелёнок симфонию одиночного движения.       В голове у неё был полный бардак. Не просто хаос мыслей — а самый настоящий раздрай.        Внутри черепа, за круглым столом из тёмного, покрытого царапинами дерева сидели двое. Комната была похожа на заброшенный школьный класс: пыльные лучи света падали из высокого окна, на стенах — отслаивающаяся краска и сбитые плакаты.       Мисс Скептик сидела, развалившись, закинув ноги в грубых армейских ботинках на стол. Её лицо было вечно перекошено гримасой язвительного презрения, короткие, выкрашенные в синий волосы торчали во все стороны. В руках она вертела баллончик с краской. Пока другие говорили, она методично, с отвратительным скрипом, выводила на стене кабинета уродливые граффити. Три фигурки. Мужик с пучеглазыми глазами-блюдцами и лицом, искажённым вечным рыком (Рик). Пацан с клоунским колпаком вместо шерифской шляпы и наивной улыбкой до ушей (Карл). Женщина с кошачьими ушами и бикини из листьев, сжимающая вместо катаны банан (Мишонн). Скептик с наслаждением перечеркнула их жирным красным крестом.       — Зачем ты полезла? — шипела она, не отрываясь от своего «художества». — Своя рубашка ближе к телу. Они — семья. Крепкая, пахнущая потом и сантиментами. Ты для них — грязное пятно, которое удобно стереть в нужный момент. При первой же опасности они бросят тебя, как бросили бы вредного щенка на дороге. Они уже почти это сделали. Идиотский рыцарский порыв. Теперь они знают твоё лицо. И этот твой новый трофей, — она презрительно ткнула баллончиком в сторону, где в углу стояла прислонённая катана. — Думаешь, они забудут?       Напротив сидела Мисс Надежда, прямая, как струна. Её руки были сложены на столе, пальцы слегка подрагивали. У неё было милое, слегка пухлое лицо и глаза цвета весеннего неба, слишком большие и честные для этого мира.       — Одной не выжить, — тихо, но настойчиво говорила она. — Ты выживала в своём городишке, потому что знала каждый закоулок, каждую крысиную нору. Это — незнакомая земля. Здесь тебя сожрут. Они… они сильные. Вместе. Рик — как скала. Мишонн — как клинок. Даже мальчик… он не слабый. Он просто другой. А ты… ты можешь быть частью их, глазами в темноте. Их тенью, которой у них нет. Они бы поняли. Они бы приняли.       — Тенью, которую принесут в жертву на первом же костре, — фыркнула Скептик, дорисовывая Рику слезу на щеке.       На широком подоконнике, залитом густым, почти осязаемым солнечным светом (хотя снаружи был серый день), лежала Третья, имени у неё не было. Её контуры расплывались, как будто её набросали мокрой акварелью. Она жевала травинку, глядя в потолок, где трескалась штукатурка.       — Катана классная, — сказала она вдруг, невпопад. — Звенит, если по ветке стукнуть. Как колокольчик. И холодная. Ей можно яблоко разрезать. Или яйца рубить. А у мальчика… у него цвет тёплый. Как хлеб, только что из печки. И пахнет пылью и доверием. Неприятно. Но… тепло. А ещё у нас болит ребро, когда ты так сильно толкаешь ногой.       Мысль о «тёплом цвете» Карла вызвала у Рейн в реальности резкое, почти яростное движение головой, будто она отгоняла назойливую муху. В кабинете сознания стул Надежды качнулся, а с подоконника Третьей упал высохший цветок в горшке, разбившись с тихим звоном.       — Видишь? — ехидно заметила Скептик. — Даже думать о них больно. Забудь и беги.       В этот момент взгляд Рейн в реальном мире зацепился за очередной указатель.       «ТЕРМИНУС». Но не это привлекло внимание. Рядом со столбом, на ржавой жестяной табличке, кто-то оставил послание. Буквы были корявыми, выведенными чем-то тёмным и густым. Рейн не умела читать, но метод… метод был красноречивее любых слов. На земле, в пятнадцати шагах, лежало тело. Ходячий. Живот был распорот аккуратным, хирургическим разрезом. Кишки, чёрные от мух, вывалились наружу, образуя мерзкий, блестящий ковёр. Источник «чернил» был очевиден.       Рейн остановилась. Холодная волна пробежала по спине. В кабинете умолкли все голоса. Даже Скептик замерла, баллончик застыл в воздухе. Третья перестала жевать травинку.       — Жесть, — хрипло произнесла Рейн вслух, и слово повисло в мёртвом воздухе, такое же пустое и беззащитное, как она сама. Она резко толкнулась ногой и покатила дальше, быстрее, словно пытаясь оставить позади не только труп, но и внезапно нахлынувшее омерзение.       Карл, Рик, Мишонн.       Тем временем, в другом секторе этого разорённого мира, Рик, Карл и Мишонн тоже двигались на юг. Их путь был медленнее, осторожнее. Вечер первого дня они провели в молчаливом поиске ночлега и скудной еды — несколько консервов из заброшенного магазинчика, где пахло плесенью и отчаянием. У костра, пока Мишонн точила на камне найденный обломок ножа, а Рик проверял патроны (их было штук пять), разговор кружил, как дым, вокруг насущного: найти воду, еду, патроны.       И почти сам собой, этот дымный разговор коснулся её.       — Она просто исчезла, — сказал Карл, глядя в огонь. Его голос был тихим, но в нём звучал не упрёк, а мучительное недоумение. — Как будто мы ей ничего не должны. Как будто она нам ничего не должна.       — Она нам ничего и не должна, — жёстко отозвался Рик, пересчитывая те же патроны в третий раз. — Она действовала в своих интересах. Отвлекла их. Забрала плату.       — Но она могла бы остаться… — начал Карл.       — И стать нашей проблемой? — Рик взглянул на сына. Его глаза в свете пламени были усталыми, но неумолимыми. — Она непредсказуема. Как дикое животное. Её инстинкты направлены только на собственное выживание.       Мишонн не сказала ни слова. Она лишь провела пальцем по лезвию обломка, и звук был похож на шипение змеи.       Карл заснул в ту ночь с образом синеволосого призрака под веками. Призрака, который стрелял, крал и улыбался такой улыбкой, от которой становилось одновременно страшно и… интересно.       На следующий день их путь продолжился. Рик ставил примитивные силки на кроликов, его движения были экономными и точными. Мишонн и Карл обыскивали ещё один призрачный магазин — «Счастливая цена». Счастливым там было только огромное, нахальное граффити на стене. Они нашли пачку соли, заветренную шоколадку и жестянку с какой-то бурдой, которую даже голод не заставил бы попробовать. Молчаливое отчаяние начинало липкой плёнкой окутывать их маленький отряд.       А Рейн в это время нашла машину. Старый седан, цвета уныния, стоял посреди дороги, словно ждал её. На мгновение в её глазах вспыхнул тот самый детский огонёк, который так яростно глушил Скептик. Она запрыгнула на капот, потом ловко, через открытое окно, нырнула внутрь. Бардачок захлопал, как голодный рот. Ни патронов, ни еды. Зато… зато были очки. Большие, розовые, в белой пластмассовой оправе. «Гламур 80-х».       Рейн надела их. Мир окрасился в сладкий, нереальный розовый цвет. В кабинете сознания Третья радостно ахнула: «О! Как вишнёвая карамель!». Скептик фыркнула, отрисовывая на стене карикатуру на саму Рейн в этих очках, с огромными, как у мухи, глазами.       А Рейн взялась за руль, зарычала, изображая рёв мотора, и крикнула в лобовое стекло, глядя на своё отражение в розовых линзах:       — Поцелуйте мой зад, идиоты!       Она «рулила», виляя по дороге, представляя погоню, выстрелы, свой дерзкий смех… Пока болезненный, скручивающий спазм в пустом желудке не пригнул её к сиденью. Игра кончилась.       Мысль остаться в машине на ночь была соблазнительной. Мягкие сиденья, крыша над головой, защита от ветра. Но тут заговорила Скептик, и её голос был ледяной иглой, вонзившейся прямо в мозг:       — Да, конечно. Нарисуй себе на лбу прицельный крест и ложись спать, дура. Ты тут как на ладони.       Рейн выскользнула из машины, оставив в ней на сиденье лишь вмятину от своего тела. Но очки не сняла. Они были её новым щитом, розовым забралом, отделяющим её от серой реальности. Она ушла в лес, метрах в пятидесяти от дороги, забралась под низкую, густую ель и, свернувшись калачиком, с катаной в обнимку, смотрела сквозь розовый пластик на темнеющее небо, медленно погружаясь в полудрёму.       К этой же машине, уже в густых, молочных сумерках, вышли Рик, Карл и Мишонн.       — Здесь, — коротко сказал Рик. Место было открытое, но рядом лес, а машина могла послужить укрытием для Карла.       Ночь опустилась туманная и ветреная. Ветер гудел в проводах, ещё висящих на мёртвых столбах, и шуршал сухой листвой, как будто миллионы невидимок перешёптывались. Рик и Мишонн развели небольшой, жадный костерок и поджарили на палке тощего, пойманного в силок кролика. Жир шипел, падая в огонь, и этот звук был самым райским в мире. Карл, наевшись, заснул в машине, на заднем сиденье, сбившись в комок.       Рик и Мишонн сидели у костра, сторожа тишину. Говорили мало. О дорогах. О признаках чужих. О том, что может быть в Терминусе. Их разговор был тихим, почти домашним, островком нормальности в море хаоса.       И в этот момент тишину разорвали.       Не крик. Не выстрел. А тяжёлый, мерный топот ног, вышедших из леса и окруживших их кольцом. Из тумана, как призраки, материализовались фигуры. Грязные, вооружённые, с глазами-кострами. Банда Джо.       Рик и Мишонн вскочили, но слишком поздно. Прицелы ружей и пистолетов смотрели на них бездушными чёрными глазами. Рик медленно поднял руки. Мишонн замерла, как изваяние, каждый мускул готов к взрыву, но разум уже просчитал бесперспективность.       — Ну-ну, — протянул Джо, и в его голосе была липкая, сладкая убеждённость. — Какая встреча. Мы одного нашего приятеля недосчитались. Лу. Горло ему пережали, как цыплёнку. Не ваших ли это рук дело?       Рик медленно вертел головой, его тело было напряжённой пружиной.       — А ещё, — Джо сделал театральную паузу, — не от вас ли наша синеволосая ласточка уводила нас?       И тут Рик увидел его. В задних рядах, среди этих грязных рож, стоял Дэрил. Его лицо было покрыто слоем грязи и непробиваемой апатии, но в глазах, когда они встретились с Риком, мелькнула искра такого шока и боли, что у Рика ёкнуло сердце. Дэрил жив. Но он с ними.       Дэрил сделал шаг вперёд.       — Джо… Не надо, — его голос был хриплым от долгого молчания. — Это хорошие люди.        Джо медленно повернулся к нему, как учитель к непонятливому ученику.       — Мёртвый Лу так не считает, Дэрил. Это ложь. А за ложь, — его голос стал сладким, как сироп, — ты знаешь, что мы делаем.       Он кивнул. Двое крепких парней вышли из толпы и схватили Дэрила. Первый удар кулаком в живот прозвучал глухо. Дэрил согнулся. Удары посыпались на него — в спину, в рёбра, по лицу. Это было методичное, жестокое избиение.       В этот момент дверца машины распахнулась, и оттуда вытащили Карла. Вытащил его тот самый, толстый, с лицом цвета земли и жёлтыми, скрюченными зубами. Педофил. Он держал Карла за шиворот, как котёнка.       — О, а это что у нас тут? — его голос был противным, слизким шёпотом. — Какой чистенький.       Карл замер. Весь его мир сузился до этого жирного лица, до запаха пота, лука и гнили изо рта. Он видел, как жёлтые зубы обнажились в улыбке. Видел маленькие свиные глазки, бегающие по его телу с гадким интересом. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Он смотрел на отца. Рука незнакомца скользнула с его шеи на щёку, пальцы грубо провели по скуле и крепко упали на подбородок, удерживая. А потом тварь наклонилась, и губы — влажные, холодные, липкие — прижались сначала к его виску. Карл почувствовал, как по коже расплывается горячий слюнявый след, вонючий и омерзительный. Затем губы мерзавца нашли аккуратное ухо мальчика, посасывая самую мочку. Тошнота подкатила комком, но наружу вырвался только сухой спазм. Педофил ободрённо хмыкнул.       — Это я! — крикнул Рик, его голос сорвался. — Я убил Лу! Вам нужен я один! Отпустите их!       Джо посмотрел на него с искренним удивлением.       — Ох, нет-нет, шериф. Теперь это касается всех. Видишь ли, у нас ритуал. Сначала мы изобьём твоего друга до полусмерти. Затем, по очереди, развлечёмся с дамой. А потом… — он кивнул в сторону Карла и педофила, который уже запустил грязные пальцы в волосы мальчика, — потом настанет черёд мальца. Воспитательный момент.       Педофил, ободрённый, повалил Карла на землю, в сырую, холодную грязь. Карл вскрикнул — коротко, отчаянно, не от боли, а от вселенского омерзения. Вес тучного тела придавил его, не давая пошевелиться. Его лицо уткнулось в грязь, а в ушах стоял хриплый, возбуждённый шёпот.       Рейн услышала звуки ещё издалека: приглушённые голоса, скрип гравия. Она пошла на разведку, как тень, сливаясь с лесом. И увидела всё. В её голове поднялась паника всех трёх её сущностей.       Скептик уже рисовала ледяными пальцами на стене её черепа: схематично, но узнаваемо. Джо с козлиной бородкой замахивался её же катаной, чтобы отрубить голову с синей прядью. Беги. Сейчас. У них нет шансов. Ты не обязана.       Надежда смотрела на Карла, прижатого к земле, и её светлые образы превращались в пепел. Он кричит. Он зовёт отца. Он же… ребёнок, такой как я.       Третья, лежавшая на подоконнике в луже лунного света, перестала жевать травинку. Её размытые краски сгустились в один тёмный, горький цвет. Грязь. Везде грязь.       Рейн чувствовала тошнотворный привкус этой грязи во рту. Она видела, как педофил повалил Карла на землю, наступил ногой ему на спину, пригибая к земле, как червяка. Его жирная тень накрыла мальчика. И Рейн услышала тот самый вскрик — не просто испуганный, а осквернённый. В нём ломалось что-то хрупкое и важное.       И в этот миг тихий, ледяной голос, который был ею самой, перекрыл всех троих. А кем ты будешь для себя завтра, если сейчас развернёшься и уйдёшь в темноту? Ещё одной тварью? Ещё одним трусом в этом мире трупов?       Она не думала. Она действовала.       Скейт, брошенный сильной, точной рукой, выкатился из-под сени деревьев, подпрыгнул на кочке и с глухим стуком ударился о сапоги Джо, остановившись у его ног. Всё замерло. Даже ветер, казалось, притих на секунду.       Джо медленно посмотрел вниз, потом в темноту. Его ярость вспыхнула, как бензин.       — Это… она. Она здесь. Найти её!       Ветряной шквал ударил с новой силой, разнося звуки чужого присутствия, будто тоже был не согласен с тем ужасом, что сейчас происходил под его потоками.       — Она не одна! — завопил один из бандитов, крутя головой. — Там! Слышите?       Ветер завывал, лес шумел, мародёры вертели головами, вглядываясь в темноту, взвинченные и злые. Педофил встал, поставив ногу Карлу между лопаток, наваливаясь на мальчишечьи плечи всем своим тучным телом.       Первый выстрел был негромким, сухим. Он пришёл точно из темноты и попал педофилу прямо между ног, в то самое место, которое Рейн обещала прострелить. Тот заорал нечеловеческим голосом, схватился за пах и рухнул, закатываясь в истерике.       Начался хаос. Рик рванулся к ближайшему бандиту, выбив ружьё и вонзив нож под рёбра. Мишонн, словно высвобожденная пружина, влетела в толпу, и в её руках уже сверкал обломок ножа, нанося короткие, смертоносные удары. Дэрил, окровавленный, поднялся с земли, подобрал монтировку и со звериным рёвом обрушил её на голову тому, кто бил его секунду назад.       Это был не бой. Это была бойня. Ярость, копившаяся у Рика, холодная решимость Мишонн, отчаяние Дэрила и рискованный поступок Рейн смели банду Джо за несколько окровавленных минут. Всё стихло, на земле вокруг машины лежали тела. Все.       Когда последний хрип затих, в лесу воцарилась звенящая, кровавая тишина. И тогда из тьмы вышла она.       Рейн подошла к капоту машины, сняла с плеча катану Мишонн и положила её на ржавое железо. Движение было нарочито небрежным, будто она выбрасывала надоевшую вещь, но в уголке её рта дрогнула горькая складочка — она знала, что хозяйка заберёт своё. Она топнула ногой по краю скейта, доска послушно взлетела ей в руку.       — Добычу делим пополам, — бросила она, не глядя ни на кого.       Карл лежал на земле, дрожа всем телом, его лицо было мокрым от слёз и грязи, но в глазах, устремлённых на Рейн, горело немое облегчение и ужас пережитого.       Рик стоял, опираясь на колено, вытирая окровавленный нож о штанину. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на девочку холодным, жёстким, анализирующим взглядом хищника, оценивающего другого хищника, хоть и такого мелкого. Мишонн молча подошла и взяла свою катану. Её пальцы сомкнулись на рукояти с таким чувством, будто она обретала потерянную часть души. Она смотрела на Рейн, и в её глазах не было ни вражды, ни признательности.       Дэрил, опираясь на монтировку, смотрел на девчонку, и в его опустошённых глазах плескалось изумление. Они описывали её — эти ублюдки — как исчадие ада, бесшумную смерть, демона на колёсах. А перед ним стояла… девочка. Худющая, в дурацких розовых очках, почти ребёнок. Который только что перевернул ад наизнанку.       — Ты сбежала, — сказал Рик. Голос был сухим, лишённым эмоций.       Рейн пожала плечами, сделав вид, что это не больно бьёт по её самолюбию.       — Я отвлекла их. Вы ушли. Всё по плану.       — Какому плану? — Рик сделал шаг вперёд. Его тень накрыла её. — Ты ничего не сказала!       — А зачем? — она искренне не понимала, приподняв подбородок, чтобы встретить его взгляд. Он был огромным. Она не доходила ему и до подбородка. — Вы бы только помешали. Своей… правильностью.       Рик сжал челюсти. Казалось, сейчас из него хлынет поток гнева. Но он сдержался.       — Ты бросила нас в той комнате на произвол судьбы.       Рейн усмехнулась. Губы растянулись в ядовитой, недетской улыбке.       — Знаешь, офицер, — слово прозвучало как пощёчина, — ты можешь сколько угодно рассуждать. Но вот ворвались бы бандиты в ту комнату, кого бы ты кинулся спасать? Правильно, Карла. Пантера, — она кивнула на Мишонн, — побежала бы спасать вас обоих. Но кто бы спас меня?       Она сделала шаг к Рику, сокращая и без того крошечную дистанцию. Её розовые очки почти упирались в его окровавленную рубашку.       — А если бы они, увидев вас и меня, сказали: «Проваливайте, нам нужна только она». Вступились бы за меня?       В самой глубине, под слоями цинизма и колючей брони, в Рейн промелькнула крошечная, слабая искра надежды, что он скажет «да». Что эти «правильные» люди не бросят. Даже такую, как она. В кабинете сознания Надежда замерла, затаив дыхание. Скептик язвительно ухмыльнулась, дорисовывая Рику пузырь с мыслями: «ЧУЖАЯ. БРОСИТЬ». Третья просто смотрела, и краски её тела чуть побледнели.       Рик не ответил. Он даже не посмотрел на Рейн. Его взгляд, тяжёлый, полный бездонной боли и ответственности, сам собой нашёл Карла. И этот взгляд сказал всё. Язык отцовской любви был красноречивее любых слов. Своих — не бросишь. Чужих… Чужими можно пожертвовать.       Искорка в душе Рейн погасла. Тлеющая головешка, которую она и сама не надеялась раздуть. Было даже легче.       — Вот и вся моя логика, — её голос стал глуше, но не сломался. — Я отвела их от вас, дважды, хотя могла просто удрать, и было бы мне меньше проблем. И сейчас тоже… могла не вмешиваться и просто смотреть, как твоего сына распечатывают.       Она отвернулась, чтобы они не увидели, что происходит у неё на лице под очками. Подошла к куче вещей, сваленных бандитами, начала в них рыться. Из еды — полутухлая белка. Рейн выругалась сквозь зубы. И в этот момент её желудок издал долгое, громкое, предательское урчание, которое было слышно даже над завыванием ветра. Оно выдало её не хуже, чем признание под пыткой. Рейн застыла, склонившись над потрохами белки, её спина выгнулась, словно у ощетинившейся кошки. Она ждала насмешки, колкости, молчаливого осуждения.       Тишину нарушил Рик. Его голос, всё ещё хриплый от напряжения, прозвучал неожиданно ровно:       — Есть будешь? У нас осталось немного кролика.       Она медленно выпрямилась. Подняла голову так высоко, словно принимала не подачку, а капитуляцию врага. Её взгляд сквозь розовые линзы был непроницаемым. Не говоря ни слова, она подошла, резким движением вырвала из его протянутой руки небольшой, обгоревший кусок кроличьей ножки. Мясо было жёстким, пахло дымом и скудной надеждой. Она отвернулась и уселась в стороне, на корточках, спиной к ним, у самого края кровавого круга. Ела быстро, жадно, но с какой-то отчаянной грацией, не спуская глаз с леса, будто каждую секунду ожидая нового нападения.       Пока она ела, другие начали убирать поле боя. Это был мрачный, молчаливый ритуал. Рик, Дэрил и Мишонн, не глядя друг на друга, волокли ещё тёплые тела к придорожному кювету. Они падали в яму, ломая сухие ветки, с глухим, влажным стуком — последним аккордом их жестокой симфонии. Карл, всё ещё бледный и трясущийся, пытался помочь, но Рик жестом отстранил его. Мальчик стоял в нерешительности, его взгляд метался от отца к синеволосой фигурке, сидевшей в одиночестве.       Когда последнее тело скатилось в темноту, Рик и Дэрил молча закидали кювет хворостом и сухой травой — не хоронили, а прятали свидетельства. Мишонн тем временем развела новый костёр, маленький и аккуратный, как будто стараясь очистить это место от зла одним лишь чистым пламенем.       Карл набрался смелости. Он подошёл к Рейн, замер в двух шагах, словно боялся спугнуть дикого зверька.       — Спасибо, — прошептал он. Слово повисло в воздухе, хрупкое и непрочное.       В ответ — молчание. Она лишь отломила последний кусочек мяса. Карл помедлил, переступил с ноги на ногу.       — Ты ведь тоже идёшь в Терминус?       Рейн бросила огрызок кости в темноту. Не оборачиваясь, она ткнула пальцем в сторону покосившегося указателя, силуэт которого угадывался в предрассветных сумерках.       — Нет. Я иду по указателям. Куда-то на юг. Вот туда, — она мотнула головой в сторону надписи «ТЕРМИНУС», как будто это было случайное совпадение.       — Мы тоже туда идём.       И тут сзади, тихо, как тень, возник Рик. Он стоял, вытирая ладони о брюки, его лицо в отсветах костра было изрезано глубокими тенями усталости.       — Мы могли бы пойти вместе.       Рейн наконец повернула к нему голову. Фыркнула — короткий, резкий, насмешливый звук.       — Вместе? Я же воровка и предательница.       Рик медленно покачал головой. Его глаза, усталые до дна, смотрели на неё не с осуждением, а с тяжёлой, практической ясностью.       — Да, но теперь мы к этому будем готовы. Только до Терминуса. А там разойдёмся. Если ты захочешь.       Рейн долго смотрела на него, и в её взгляде сквозь розовые стёкла плескалась целая буря: недоверие, ирония, холодный расчёт и где-то в самой глубине — крошечный, запретный интерес. Мир врозь, был опасен. Мир, под присмотром чужих глаз, даже если это глаза «правильных» людей, мог оказаться иным.       — Хорошо, — наконец бросила она. — Но если снова влипнем, я больше не подставляюсь. Просто исчезну.       — Договор, — кивнул Рик, и в этом слове был весь его мир: честь, данная в условиях бесчестья, честное слово, выжившее среди лжи.       Времени до утра было ещё достаточно. Рейн первой завалилась в машину. Она заняла переднее сиденье, свернулась калачиком и сделала вид, что спит. Карл робко подошёл, постоял у открытой двери.       — Можно? — спросил он шёпотом.       Ответом было лишь демонстративное движение плеча — отвернулась ещё больше. Но дверь не захлопнула. Карл, приняв это за молчаливое согласие, забрался на соседнее сиденье. Он сидел смирно, стараясь не дышать громко, отчаянно гоня от себя сон, пытаясь бодрствовать, как мужчина, как солдат. Но усталость, адреналиновое похмелье и странное чувство безопасности, исходившее от спящей (как он думал) рядом странной девочки и от отца у костра, медленно опустили на его веки тяжёлый свинец. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и безмятежным.       Рейн не спала. Она прислушивалась. Слова долетали до неё обрывками, тая в шорохе листьев и потрескивании углей.       «…как тень… из ниоткуда…»       «…катана в руках…прыгнула в окно…»       «…но спасла Карла…»       «…не знаю, Дэрил… ради чего живёт…»       Ради чего живёт. Этот вопрос повис в её сознании, как острый осколок. Она не знала ответа. Жила, потому что не умерла.       Она тихо повернулась и посмотрела на Карла. Его лицо в смутном свете подступающей зари было удивительно безмятежным. Ресницы, длинные и тёмные, лежали на бледной коже, чуть подрагивая. Рот был слегка приоткрыт, губы размякли во сне. Ей стало вдруг до боли завидно. Этот сон — глубокий, доверчивый, детский — был привилегией. Привилегией того, кого охраняют. Кто знает, что за его спиной стоит скала, имя которой — отец. Она никогда не спала так. Её сон всегда был чутким, как слух оленя в лесу, готового сорваться бежать от любого шороха.       «Надо бы его проучить», — мелькнула дерзкая мысль. Она щёлкнула его по подбородку, легонько, чтобы закрыть рот. Карл лишь сонно хмыкнул и погрузился ещё глубже в объятия Морфея. И тогда в её голове, в том самом пыльном кабинете, созрел план. Скептик хихикала, дорисовывая на воображаемой стене усы. Надежда слабо протестовала. Третья с интересом наблюдала.       Сделав вид, что встаёт попить, Рейн выскользнула из машины. Подошла к костру, где взрослые, притихшие, досматривали последние часы ночи. Рик и Дэрил сидели, уставившись в пламя, Мишонн, казалось, дремала сидя, но её рука лежала на рукояти катаны. Рейн, не говоря ни слова, незаметно взяла с края костра маленький, догоревший уголёк. Вернулась в машину.       И там, в полумраке салона, пахнущего пылью, страхом и детским сном, она совершила свой акт нравоучения. Уголёк, острый, как карандаш, лёг на кожу Карла. Она вывела ему над верхней губой два аккуратных, изящных усика шерифа времён Дикого Запада. Потом — густые, сдвинутые к переносице брови, придающие лицу комично-суровое выражение. Давилась беззвучным смехом, сотрясаясь всем телом.       На утро, пока Карл ещё не проснулся, она выскользнула из машины первой. Встала поодаль, у края дороги, глядя, как небо на востоке раскалывается алым лезвием, разрезающим серую пелену ночи. Тишину предрассветного часа, густую и звонкую, нарушил хриплый крик Дэрила, нёсшего последнюю вахту:       — Встаём! Светает!       Взрослые зашевелились, словно тяжёлые механизмы, заскрипели от напряжения. Рик потянулся, хрустнув позвонками. Мишонн встала бесшумно, как и всегда, и начала сворачивать своё скудное имущество. Дэрил ткнул ботинком в золу костра, разбрасывая её.       И тут из машины выполз Карл.       Он плёлся медленно, пошатываясь, протирая кулачками слипшиеся глаза. Его волосы торчали вихрами, на щеке отпечатался узор от шва сиденья. И всё это великолепие утренней нескладности было увенчано лицом, разукрашенным в лучших традициях уличного граффити. Чёрные, чёткие усы. Грозные, сросшиеся брови.       Он дошёл до кострища, зевнул во весь рот и простонал:       — Что-то я совсем не выспался…       И замер. Потому что увидел, как все — Рик, Дэрил, Мишонн — замолчали и уставились на него. Не сразу, не с хохотом. Сначала было просто недоумение. Рик прищурился. Дэрил замер с потушенным окурком в руке, его обычно хмурое лицо дрогнуло. Мишонн… уголок её рта дёрнулся, всего на миллиметр, но это было заметнее любого смеха.       Потом взгляды, как по команде, медленно, неотвратимо повернулись к Рейн.       Она стояла в десяти шагах, прислонившись плечом к ржавому столбу с указателем. Руки скрещены на груди, нога в грубом ботинке чуть выдвинута вперёд. На лице — розовые очки, за которыми ничего не разглядеть. Но вся её поза, каждый мускул, каждый уголок губ, сложившихся в едва уловимую, вызывающую усмешку, кричали одним немым, дерзким словом: «Да, я. И что?»       Дэрил первым не выдержал. Из его груди вырвался не то хриплый смех, не то кашель. Он отвернулся, тряся головой. Рик, всё ещё не сводя глаз с разукрашенного сына, медленно поднёс руку ко лбу, потёр переносицу, но в его глазах, усталых и серьёзных, мелькнула искорка — не гнева, а чего-то удивительно похожего на смущённое понимание. Даже суровая маска Мишонн смягчилась на мгновение, и в её взгляде, скользнувшем по Рейн, было что-то отдалённо напоминающее признание: «Неплохо. По-хулигански, но… неплохо».       Карл, наконец сообразив, что происходит, потрогал своё лицо, посмотрел на чёрные пальцы. Стыд, горячий и едкий, волной накатил изнутри, подкрасил уши и шею алым румянцем. Он резко развернулся и побежал к боковому зеркалу ржавого седана, хватая его холодный край пальцами.       В потрескавшемся, запылённом отражении на него смотрел не он сам, а какой-то клоун из кошмарного цирка. Чёрные, слишком чёткие усы, будто нарисованные сажей, придавали его детскому лицу нелепую, картонную суровость. А эти сросшиеся брови… они делали его взгляд комично-злобным, как у разъярённого, но совершенно безобидного суриката. Он видел, как по его щекам ползёт краска стыда, контрастируя с искусственной чернотой грима.       — Рейн! — выкрикнул он в пространство, но голос сорвался на неуверенную, вздрагивающую ноту. В нём было больше растерянной злости, чем настоящей ярости. Это был крик того, кого только что надули. Снова.       Мимо него, тяжело ступая по гравию, прошёл Дэрил. Он не остановился, лишь чуть замедлил шаг и хлопнул Карла по плечу — крепко, по-мужски, так, что тот чуть не качнулся вперёд. Голос Дэрила прозвучал хрипло, но беззлобно, с едва уловимой ухмылкой:       — Расслабься, ковбой. Воды, чтоб смыть, всё равно нет. Походишь так. Солиднее, боевой раскрас.       Рейн, всё так же невозмутимо стоя у столба, почувствовала, как что-то тяжёлое и колючее внутри неё слегка сдвинулось, ослабло. Она улыбнулась.       Дорога на юг ждала и судя по всему обещала быть весёлой.