Безродная

      Солнце в Джорджии было не светилом, а надзирателем. Оно выжигало краску с указателей, плавило асфальт на шоссе и медленно сводило с ума тех, кто по нему брёл.       Гленн и Тара, измождённые, с глазами, впавшими от бессонных ночей, шли вдоль пустого шоссе. Гленн, казалось, жил только взглядом, скользящим по каждому столбу, каждому облупленному знаку. И когда он увидел его — указатель с нацарапанными буквами, до боли знакомым почерком — сердце его сделало в груди кульбит, болезненный и сладкий. Но не это было главным. Рядом, на ржавом металле, были другие царапины, свежие, оставленные чем-то острым:

«ГЛЕНН, ИДИ В ТЕРМИНУС. МЕСТО ВСТРЕЧИ. Я — ВПЕРЕДИ. ЛЮБЛЮ. МЭГГИ».

      Он провёл пальцами по буквам, как по лицу любимой, и что-то горячее и солёное подступило к горлу. Тара, увидев его выражение, лишь молча положила руку ему на плечо. Они не просто шли. Они шли навстречу.       — Ещё пара часов, — прошептал Гленн.        Мэгги, Саша, Боб, Абрахам, Розита, Юджин. Они двигались быстрее, словно подгоняемые не только страхом, но и яростью Мэгги. Она шла впереди, сжимая в руке нож, и каждый новый указатель с заветным словом заставлял её сердце биться чаще. Она протягивала нить Ариадны через весь ад, не зная, дойдёт ли она до героя её личного мифа. Когда они миновали последний указатель перед самой точкой на карте, она встала и долго смотрела на дорогу позади, как будто силой воли могла вызвать из пыли его силуэт.       — Всё, — тихо сказала она. — Дальше только вперёд.       Кэрол, Тайриз и малышка Джудит. Их путь был самым тихим, осторожным, как шаги по тонкому льду. Кэрол несла девочку не как груз, а как хрупкий священный огонь, которому нельзя дать угаснуть. Она видела указатели, читала их молча, взвешивая каждую букву на весах своего горького опыта. Безопасность? Сообщество? Ловушка? Но когда Джудит во сне всхлипывала, прижимаясь к её шее, выбор переставал быть выбором. Увидев очередной столб, уже совсем свежий, Кэрол остановилась, поправила одеяльце на ребёнке и сказала Тайризу с той тихой, стальной решимостью, что была её второй кожей:       — Осталось совсем немного.        Рик, Дэрил, Мишонн, Карл и их синеволосая тень тоже почти достигли цели. До Терминуса оставалось полдня ходьбы.       Рейн всегда держалась впереди, на расстоянии броска камня, но не дальше. Она ехала на скейте, отталкиваясь одной ногой, её движения были экономными, почти ленивыми, но в каждом толчке читалась готовность в любой момент рвануть вперёд и раствориться. Она была скаутом, сторожевой собакой, не желавшей впускать погонщиков в свою голову.       Карл же, наоборот, теперь тянулся к ней, как железный опилок к магниту. Рассуждения взрослых о тактике, воде, следах — всё это вдруг стало фоном, белым шумом. Его мир сузился до спины в рваном худи, до мелькающей синей пряди, до вопроса, который жёг изнутри: Что у неё там внутри? Как устроен этот вечный двигатель из колючек и дерзости?       Он пытался подступиться. Подбегал, начинал говорить о чём-то нейтральном — о погоде, о дороге. Рейн в ответ либо отмалчивалась, либо включала своего внутреннего клоуна. Она могла внезапно высунуть язык перед его носом, или с пародийной важностью объявить: «Внимание, шериф! На горизонте — дерево! Подозрительное дерево! Предлагаю обыскать!» И откатывалась прочь, оставляя его стоять с глупой полуулыбкой и нарастающим раздражением.       Коннект случился на первом же коротком привале у ручья. Взрослые отошли чуть в сторону — Рик и Дэрил о чём-то тихо совещались, Мишонн чистила свой уже вернувшийся клинок. Карл, смывая с лица недавние художества, увидел, что Рейн сидит на корточках у воды, не пьёт, а просто смотрит на своё отражение, размытое течением. На её лице не было привычной насмешки. Была какая-то отстранённая, почти детская задумчивость. Он подошёл и сел рядом, не слишком близко.       — Что? — буркнула она, не отрывая взгляда от воды.       — Ничего. Просто… тихо тут.       — Угу. Было. Пока трещать не начал.       Он промолчал, бросил камешек в воду. Круги разошлись, исказив её отражение.       — Когда всё это только началось, — вдруг сказал Карл, глядя не на неё, а на лес за ручьём, — у меня была подруга. Её звали София. Её мама, Кэрол… она с нами была. А София потерялась. Мы искали. Долго.       Рейн не ответила. Но и не ушла.       — Я тогда думал, — продолжал он, подбирая слова, будто острые камушки, — что если найти, всё станет… проще. Как раньше. Но потом понял, что «как раньше» уже не будет. Даже если найти.       — Мудро, шериф, — съязвила она, но в голосе не было привычной едкости.       — Я не к тому, — он нахмурился. — Я к тому, что… ты не потерялась. Ты просто шла одна. Это другое.       Рейн наконец оторвала взгляд от воды и посмотрела на него. Прямо. Без очков, которые она сняла, чтобы умыться. Её пепельные глаза были прозрачными и невероятно взрослыми.       — И что с того?       — Ничего. Просто факт.       Он выдержал её взгляд. Несколько секунд они молча мерялись не силой, а… присутствием. Потом Рейн фыркнула, но уголок её рта дрогнул.       — Ты странный, Карл Граймс.       — Слышал уже, — он чуть улыбнулся.       Она встала, отряхнула колени.       — Ладно, рассуждай дальше. А я пойду смотреть, не выросло ли на пути ещё одно подозрительное дерево.       Но когда она отошла, чтобы взять свой скейт, она не поехала сразу. Подождала, пока он встанет, и пошли они дальше уже не так далеко друг от друга. Шаткий, хрупкий мостик был переброшен из детского любопытства с одной стороны и усталого, почти невольного интереса — с другой.

***

      Терминус возник неожиданно. Он оказался старой железнодорожной станцией, вернее, тем, что от неё осталось: полуразрушенное кирпичное здание вокзала с пустыми глазницами окон. Заброшенные товарные вагоны, ржавые и покосившиеся, стояли на заросших путях, образуя причудливый лабиринт из металла и дерева. На воротах висела та же выцветающая табличка. Место казалось… слишком тихим. Не мёртвой тишиной заброшки, а притаившейся, нарочитой.       Рейн остановилась за полсотни метров до ворот, положив доску на землю. Внутри всё сжалось в ледяной комок. В голове началась какофония:       Скептик заорала первой, яростно чиркая углём по стене комнаты, выводя страшные, угловатые символы: «ЛОВУШКА! ПАХНЕТ ГНИЛЬЮ! НЕ ИДИ!»       Надежда робко: «Здесь точно что-то не так…»       Третья просто сжалась в комок на своём подоконнике. «Цвета… все неправильные. Слишком яркая зелень. Слишком… чисто. Всё пахнет не едой, а… большой духовкой. Жарко. Мне жарко».       Рейн не знала причин. У неё не было опыта больших сообществ, не было знаний о людской подлости в таких масштабах. У неё была только интуиция — дикая, звериная, которая не просто кричала, а била по рёбрам изнутри тяжёлым, тупым молотком тревоги. Она почуяла ловушку, как животное чует капкан под листвой.       Они были в десяти метрах от ворот, когда из проёма вышел человек. Он был невысоким, щуплым, с приятным, открытым лицом и улыбкой, которая излучала тепло. На нём была чистая, хоть и потрёпанная рубашка и жилетка. В руках — не оружие, а просто блокнот.       — Приветствую! — крикнул он, и голос его был таким же тёплым, как улыбка. — Новые лица! Давно ждали!       Он сделал несколько шагов навстречу, протягивая руку для рукопожатия. Рик не ответил на жест, просто кивнул.       — Я Рик. Это мои люди.       — Гарет, — представился мужчина, не смутившись. — Рад вас видеть. Вы… не выглядите как мародёры. Значит, выжившие. Искали убежище?       — Мы искали… других, — сказал Рик осторожно. — Наших. Они могли прийти сюда.       Гарет широко улыбнулся.       — О, у нас тут много новых людей! Заходите, заходите, посмотрите сами. Но сначала… вы уж простите, правило. Сдать оружие. Всё. Мы здесь живём мирно. Оружие хранится в арсенале, на случай крайней нужды. Так безопаснее для всех.       Рик замешкался. Его взгляд скользнул по забору, по вышкам. Он ничего не видел. Ни души. Но чувствовал — чувствовал десятки глаз, смотрящих на них из щелей, из окон зданий внутри.       — Мы можем оставить его при себе, — сказал он. — На время.       Гарет покачал головой, делая грустное лицо.       — Боюсь, никак. Видите ли, мы строим здесь не просто лагерь. Мы строим общество. Доверие — основа всего. Если каждый будет ходить со стволом, рано или поздно кто-то сорвётся. Уже были… инциденты. Теперь правило железное: вход — разоружение. Иначе… — он развёл руками, — иначе мы не можем гарантировать вашу безопасность. И безопасность наших.       Логика звучала железно. Более того, она звучала разумно. В мире, где каждый мог оказаться предателем, разоружение было актом высшего доверия. Рик посмотрел на своих. Дэрил мрачно кивнул. Мишонн оставалась непроницаемой. Карл смотрел на ворота с надеждой. Рейн… Рейн стояла, опустив голову, её пальцы белели на деке скейта.       — Хорошо, — сказал Рик. Он медленно, демонстративно, вытащил свой «Кольт» и протянул его Гарету.       Тот взял оружие с почтительным кивком, передал его появившемуся из тени высокому мужчине в камуфляже. Один за другим они сдавали оружие. Дэрил — свой арбалет и нож. Мишонн, после долгой паузы, — катану. Карл отдал свой револьвер. Рик вытащил из-за пояса обрез, последний патрон. Подошла очередь Рейн.       Гарет посмотрел на её скейт, затем на неё саму. Улыбка не сходила с его лица.       — И ты, дорогая. Правило для всех.       Рейн не двигалась. Она сжала скейт так, будто это был не кусок дерева, а часть её тела.       — Это не оружие, — прошипела она.       — Всё может быть оружием в умелых руках, — мягко возразил Гарет. — И мы не можем делать исключений. Пожалуйста.       Она стояла, и по её спине пробежала судорога. Карл видел, как её челюсти сжались. Он хотел что-то сказать, но Рик жестом остановил его. Рейн медленно, очень медленно, протянула скейт. Мужчина в камуфляже взял его, поднял бровь, осматривая.       — Интересная штука, — пробормотал Ленни.       — Береги, — сказала Рейн, и в её голосе была сталь. — Иначе найдёшь его у себя в заднице.       Мужчина фыркнул, но Гарет лишь рассмеялся.       — Боевой дух! Это хорошо! Ну что, раз вы теперь безоружные — проходите.       Лёгкий, как вздох, запах корицы и свежей древесины встретил их на пороге. Терминус внутри оказался полной противоположностью своей ржавой, безликой оболочки. Чистые, выбеленные стены. Деревянные столы, покрытые самодельными скатертями. Вместо пустоты — мягкий гул голосов и запах еды, настоящей еды, который ударил в ноздри, заставив желудки предательски сжаться и заурчать. Карл невольно сглотнул слюну. Даже Рик расслабил плечи на полсантиметра. Атмосфера была обманчиво уютной, почти домашней, как церковный приход после воскресной службы.       Гарет вёл их через это пространство, кивая знакомым лицам. Люди улыбались. Женщина с добрыми глазами протянула Карлу кусок хлеба. Он взял его, смущённо кивнув, и спрятал в карман, пока Рик не заметил. Доверие, как вирус, проникало в кровь через запах свежей выпечки и открытые улыбки.       — Вы, должно быть, измотаны. И голодны, — Гарет остановился перед дверью, из-под которой струился ещё более густой, мясной аромат. — У нас как раз готовится ужин. Прошу.       Столовая была просторной. Длинные столы, скамьи. И на каждой тарелке — щедрый, сочный кусок мяса, подрумяненный с краёв, с лёгкой дымкой пара. Картофель. Зелень. Не консервы. Не жёсткая, как ремень, дичина, а настоящий стейк. Рик почувствовал, как у него свело скулы. Годы полуголодного существования кричали в нём, требуя наброситься, проглотить, не думая.       Им раздали столовые приборы. Металл звенел о фарфор, звук был непривычно цивилизованным. Люди вокруг уже ели, не торопясь, с аппетитом, обсуждая что-то незначительное. Мир, застывший в момент перед катастрофой и бережно законсервированный здесь, за этими стенами.       Рейн взяла свою тарелку последней. Её пальцы скользнули по гладкому краю фаянса. Она не села, а осталась стоять, вглядываясь в сочный, розоватый срез. Запах был густым, сладковатым, слишком насыщенным. Её желудок, пустой и скрученный в тугой узел голода, вдруг сжался спазмом, но не от желания есть, а от чего-то иного, глубокого и тёмного.       Она поднесла тарелку ближе к лицу. И мир перевернулся.       Цвета поплыли. Аппетитная розовинка на мясе побелела, затем позеленела, покрылась сизым, склизким налётом. Сочная мякоть провалилась, обнажив чёрные, трухлявые волокна. По поверхности зашевелились белые, жирные личинки, извиваясь в липком соку. Запах превратился в вонь — сладковатую, тошнотворную, запах открытого гроба и разложения под летним солнцем. Насекомое выползло с куска мяса, преодолев путь по белоснежной поверхности тарелки, коснулось кожи девочки. Рейн вскрикнула и попятилась. Тарелка выскользнула из ослабевших пальцев, ударилась о пол с оглушительным, хрустальным звоном. Фарфор разлетелся на осколки, кусок мерзкой плоти покатился по чистому полу, оставляя за собой жирный, тёмный след. В столовой воцарилась тишина. Все взгляды устремились на неё.       Гарет первым пришёл в себя. Он поднял руку в успокаивающем жесте, его лицо выражало лишь добрую, отеческую озабоченность.       — Ничего страшного! — воскликнул он, подходя. — Усталость. Нервы. Бывает. Мартин, принеси ещё одну порцию для нашей гостьи.       Он опустился на корточки, чтобы помочь собрать осколки. Его движения были плавными, без суеты. И в этот момент, когда он наклонился, из внутреннего кармана его аккуратной куртки выскользнули и упали на пол с тихим, металлическим щелчком карманные часы. Они лежали на кафеле, пойманные лучом заходящего солнца. Старомодные, на цепочке. Рик замер. Его мозг отказывался принимать эту информацию. Это не могли быть те самые часы. Не могло быть такого совпадения. Но это были они. Он узнавал каждую царапину на крышке, тот самый вмятый угол, который появился, когда Хершел уронил их, чистя загон. Часы, которые старик вручил Гленну в знак величайшего доверия. Символ. Завет.       Лёд пронзил Рика с макушки до пят, сменившись мгновенной, белой яростью. Он не думал. Его тело действовало само. Он рванулся вперёд, опередив Гарета, схватил часы с пола. Металл был тёплым от тела человека.       — Откуда у тебя это? — голос Рика был не громким, а низким, сиплым, как рычание загнанного в угол зверя. Он впился взглядом в Гарета, который застыл с осколком в руке, его доброжелательная маска на миг дрогнула, обнажив что-то холодное и стремительное, мелькнувшее в глубине глаз. — Это вещь нашего друга. Где он?       Тишина в столовой стала иной. Густой. Опасной. Люди за столами перестали есть. Их улыбки растаяли, сменившись настороженными, пустыми масками. Гарет медленно выпрямился. Он вытер руки о брюки, не сводя глаз с Рика. Его улыбка вернулась, но теперь она была другой — плоской, деловой, без тепла.       — Какое разочарование, — произнёс он с искренним сожалением в голосе. — А вы казались такими… перспективными.       Он кивнул. Из-за дверей, из теней в углах, появились мужчины. Много мужчин. С ружьями, дубинками, ножами. Их лица были не злыми — просто сосредоточенными, как у рабочих, приступающих к неприятной, но необходимой задаче.       Хаос длился недолго. Попытка сопротивления была короткой и жестокой. Дэрила сбили с ног ударом приклада в спину. Мишонн, улучив момент, вырвала нож у ближайшего, но трое других навалились на неё, скручивая руки. Рик успел замахнуться, прежде чем его пригвоздили к полу. Карл кричал, его схватили и отбросили в сторону, как мешок.       Рейн наблюдала, прижавшись к стене. Её глаза метались, ища выход, щель, возможность. Но их плотно окружили. Тогда она попыталась исчезнуть — стать тенью, слиться с обстановкой. Но на неё тоже набросились. Двое крупных мужчин схватили её за руки. Она отчаянно вырывалась, пиналась, пыталась укусить, но её заломили, обездвижив.       — Все вещи. До нитки, — скомандовал Гарет, уже без тени дружелюбия.       С них стаскивали рюкзаки, куртки, ремни. Дэрилу сорвали крест с шеи. С Карла сорвали его шерифскую шляпу — символ, который он пронёс через весь ад. Мальчик рванулся за ней, но его грубо отшвырнули.       Их, скрученных, униженных, поволокли через станцию. Мимо улыбающихся, кивающих людей, которые теперь смотрели на них не как на гостей, а как на скот, отправляемый на бойню. Привели к огромному, ржавому транспортному контейнеру. Дверь со скрежетом отворили, и из чёрной пасти хлынул запах страха, пота и безысходности.       Внутри, в полумраке, стояли люди. Гленн. Мэгги. Саша. Боб. И новые лица — суровый, плечистый Абрахам, хмурая Розита, испуганная Тара и бледный, пугливый Юджин. Их глаза, широко раскрытые в темноте, отразили шок и слабую, безумную надежду при виде Рика. Их втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным гулом. Снаружи заскрежетали цепи, щёлкнули замки.       На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Потом начались вопросы, обрывки фраз, спутанные объятия воссоединения. Гленн обнимал Мэгги, прижимая к себе так, будто боялся, что она рассыплется. Саша схватила за руку Боба. Дэрил молча ткнулся плечом в плечо Гленна, и тот кивнул, его глаза блестели.       Рик отдышался, его взгляд, острый как бритва, скользнул по всем собравшимся в тесной железной коробке. Он выпрямился во весь рост, и в его голосе, когда он заговорил, зазвучала не ярость, а холодная, безоговорочная уверенность. Голос полководца, ведущего своих в последний, бесповоротный бой.       — Им конец, — произнёс он, и слова падали, словно отчеканенные из свинца. — Эти парни… они не знают, на кого нарвались.       Пафосная, почти театральная пауза повисла в спёртом воздухе контейнера. И в эту паузу, громко, презрительно фыркнула Рейн. Все взгляды обратились к ней. Она сидела на корточках в самом дальнем углу, прислонившись к холодной стенке. На её лице играла кривая, уставшая усмешка, разрушающая пафос момента лучше любой насмешки.       Взрослые принялись строить планы, шёпотом обсуждая силу врага, возможные слабые места. Их голоса сливались в ровный, деловой гул. Рейн же не слушала. Её мысли кружились вокруг одного: бежать. Выбраться. Время в контейнере остановилось. Сколько они уже здесь сидели, точно сказать было невозможно. Тело Рейн ломило от усталости, прошлая ночь без сна дала о себе знать, голова тяжело клонилась, веки слипались. Но спать было нельзя. Сон здесь — это смерть. К ней, осторожно, подобрался Карл. Он присел рядом, не касаясь её.       — Не бойся, — сказал он тихо, но с той непоколебимой верой, которую мог дать сыну только такой отец. — Отец вытащит нас отсюда. Всегда вытаскивал.       Рейн медленно повернула к нему голову. В её взгляде, усталом и пустом, отразилось нечто, от чего у Карла сжалось сердце. Это был взгляд, полный глубокого, почти физиологического презрения и немого вопроса — ты сейчас серьёзно?       В этот момент цепи снаружи загремели. Скребущий, металлический звук заставил всех вздрогнуть. Дверь контейнера со скрипом отъехала, впустив резкий луч дневного света и силуэт Гарета на фоне неба. За ним стояли вооружённые люди.       — Так, — голос Гарета был бодрым, как у руководителя утренней планёрки. — Мужчин — на выход. Мальчика оставьте. И жирного не трогать.       Он кивнул на Юджина. Тот выдавил из себя оскорблённый, но бессильный взгляд. Мужчины ввалились внутрь. Началась грубая, быстрая работа. Рика, Дэрила, Гленна, Боба, Абрахама — всех, кто выглядел способным дать отпор, — скрутили, надели на головы мешки. Остальных, включая женщин и Карла, держали на прицеле.       Рейн прижалась к стенке, её глаза, как у грызуна в клетке, метались, выискивая малейшую лазейку. Но путь к двери был перекрыт сплошной стеной спин и стволов. Возможности выскользнуть не было. И тогда в ней сработало что-то древнее, отчаянное. Инстинкт, который был сильнее страха, сильнее гордости, сильнее разума. Инстинкт выживания любой ценой.       — Подождите! — её голос, резкий и неестественно громкий, прорезал шум. Все замерли, включая людей Гарета. Она сделала шаг вперёд, отрываясь от стенки. Её лицо было бледным, но голос не дрожал. — Я… я хочу быть с вами. Я не с ними. Мы встретились уже под конец пути. Я приму все условия. Буду делать всё, что скажете.       На неё уставились с немым недоумением. Гарет, стоявший в дверях, медленно повернулся. Его взгляд, оценивающий и холодный, скользнул по её худому телу, по лицу, с которого не сходила маска отчаянной решимости. Он усмехнулся. Не доброжелательно. С интересом хищника, заметившего необычное поведение жертвы.       — Прям всё? — переспросил мягко, почти нежно.       Рейн отчаянно закивала, её синяя прядь хлестнула по щеке.       — Ну, что ж… Хорошо. Проверим. И её тоже.       Её вытолкнули из контейнера вместе со скрученными мужчинами. Связывать её не стали — какая опасность может исходить от этой щуплой, испуганной девчонки? Их повели через территорию станции к низкому, мрачному кирпичному зданию без окон.       Рейн шла, опустив голову, но её глаза продолжали сканировать пространство. Лазейки не было. Они были окружены. Тогда её пальцы, спрятанные в рукавах, начали работать самостоятельно, двигаясь с воровской, отработанной ловкостью. Когда один из конвоиров, толстый мужчина с поросячьими глазками, поскользнулся на мокром камне и не сильно толкнул её, Рейн якобы не удержала равновесия и упала на него, ухватившись за его ногу для опоры. В суматохе её тонкие, цепкие пальцы нащупали рукоять маленького, засапожного ножа в его голенище и вытянули его. Лезвие скользнуло в её рукав, прижатое к предплечью. Холод металла был слабым, но единственным утешением.       Их втолкнули в здание. Дверь закрылась, и мир сузился до одной комнаты. Воздух здесь был другим. Тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом, от которого слезились глаза и сводило челюсти. Медным, приторно-сладким запахом свежей крови и чем-то ещё — едким, химическим, как хлорка, но не перебивающим первого. Пол и стены были затянуты прозрачной, пузырящейся полиэтиленовой плёнкой, на которой бурыми пятнами застыли брызги. В центре комнаты стояли массивные металлические столы-стоки, с желобами и сливными отверстиями. Они были мокрыми, блестящими, облитыми ярко-алой, ещё не успевшей потемнеть кровью.       Тактильный ужас обрушился на Рейн волной. Липкая плёнка под ногами пыталась приклеить подошвы. Воздух был влажным, тёплым, обволакивающим, как рот чудовища. Её кожа покрылась мурашками, каждый волосок встал дыбом. В голове воцарилась не паника, а гулкая, оглушающая пустота. Все её внутренние голоса спрятались, умолкли, оставив её один на один с этой бойней.       В комнате уже были двое — мужчины в прорезиненных фартуках, забрызганных красным. У одного в руках была ножовка по кости, у другого — большой тесак. Их лица были спокойны, сосредоточены, как у мастеровых.       Пленных мужчин, включая нескольких незнакомцев, поставили на колени перед стоками. Рейн осталась стоять.       — Вот, дорогая, — Гарет подошёл к ней и протянул тесак. Рукоять была липкой от чужой крови. — Начнём с лёгкого. Видишь того? — он кивнул на первого незнакомца, трясущегося в истерике, с лицом, мокрым от слёз и соплей. — Подойди и режь. Горло. По сонной.       Рейн взяла тесак. Он был невероятно тяжёлым. Её рука дрогнула. Вся кровь отхлынула от лица, прилила к ногам, пригвоздив её к месту. Она чувствовала, как холодеют кончики пальцев, как холодеет всё внутри.       — Я… я не умею, — прошептала она, и голос её был чужим, тонким, детским.       Она сделала шаг назад, уже готовая швырнуть тесак, развернуться и бежать, чего бы это ей ни стоило. Но Гарет кивнул одному из мясников.       — Покажи.       Тот, что был тучнее и шире, отложил ножовку и тяжело зашагал к ней. Он не взял тесак. Он схватил её за кулак, сжимающий рукоять, своей огромной, потной лапой. Его хватка была железной. Он подтащил её, сопротивляющуюся, к рыдающему мужчине.       — Нет… — успела выдохнуть Рейн.       Но он уже поднёс её руку с тесаком к обнажённой шее. Всё произошло слишком быстро. Без капли жалости, без промедления, одним точным, ужасающе профессиональным движением, он её рукой вскрыл несчастному горло. Тёплая, густая волна хлынула ей на руки, на грудь, на лицо. Она почувствовала её вкус на губах — солёный, металлический. Человек на её глазах захрипел, захлебнулся собственной кровью и рухнул вперёд. Рейн вскрикнула. Коротко, пронзительно, как резаный котёнок.       Гарет наблюдал. Он был доволен.       — Вот и всё. Не так сложно, правда? Теперь, дорогая, надо повторить. Со всеми.       Он обвёл рукой остальных пленных, стоявших на коленях в ожидании своей очереди. Взгляд его остановился на Дэриле. В этот момент снаружи, казалось бы из-под земли, донёсся оглушительный, сокрушительный взрыв. Здание содрогнулось, с потолка посыпалась штукатурка. Все в комнате, включая мясников, замерли. С лица Гарета мгновенно сползла маска спокойствия, обнажив гримасу чистого, животного страха и непонимания.       — Что за чёрт? — прошипел он. Схватив несколько вооружённых людей, он бросил на ходу приказ оставшимся: — Закончить здесь. Если девчонка не сможет или выкинет что — убить и в общий котёл.       Давление в комнате с уходом Гарета чуть ослабло. Но опасность никуда не делась. Мясники переглянулись. В их глазах читалось раздражение от срыва графика. Тучный мясник, вытирая окровавленные руки о фартук, кивнул на Рейн.       — Продолжай.       Следующим был Дэрил. Он смотрел на Рейн. Его взгляд, из-под спутанных волос, был полон такой немой, леденящей ненависти, что в нём можно было прочесть каждую мысль: «Только попробуй. Только тронь. Я вырвусь, и я убью тебя. Медленно».       Рейн вздохнула. Внутри неё всё было пусто. Не было страха, не было паники. Была только холодная, отточенная решимость. Выжить. Во что бы то ни стало. Она подошла к нему, тесак в её руке казался ещё тяжелее. Проглотив ком паники, ярости и отчаяния, она грубо схватила Дэрила за волосы и оттянула его голову, обнажая шею. Раздались одобрительные хмыканья мясников. «Быстро учится». Девочка поднесла лезвие к его коже, чувствуя под ним пульсацию живой артерии. Во взгляде Рейн, залитом кровью и потом, было невозможно что-либо прочесть. Она обернулась к мясникам.       — Грязная же работёнка у вас, ребята, — её голос звучал странно ровно, указывая окровавленной рукой на свою одежду. — А резать лучше ближе к подбородку или к основанию?       Она дёрнула Дэрила за волосы, повернув его лицо к мясникам, кончиком тесака тыкая в разные места на его шее.       — И нужно ли как-то держать голову после, чтобы кровь стекла? Я, если честно, с прошлого раза немного не поняла. Не хочу снова заляпаться.       Мясник, тот самый, толстый, фыркнул.       — Детка, тут не до нежностей. Режь — и всё. Главное — не портить шейные позвонки, мясо потом сложно разделывать.       Он зашагал к ней, чтобы показать вблизи. Рейн чуть отступила, опуская волосы Дэрила, но не убирая тесака от шеи. Её свободная рука, та, что была прижата к телу, шевельнулась. Маленький нож, который она стащила, когда «оступилась» по дороге сюда, лежал у неё в рукаве. Теперь она просунула его между связанными руками Дэрила.       Мясник наклонился, показывая, как правильно держать голову.       — Вот, видишь, здесь, под челюстью…       Рейн послушно кивала. А в это время её пальцы работали — тонкое лезвие разрезало верёвки на запястьях Дэрила. Он почувствовал это. Его глаза расширились. Он не подал виду.       — Понятно, — сказала Рейн. — А если вот так?       И она резко метнула руку с тесаком. Не в Дэрила. В мясника. Не рубила — вонзила, с тем самым движением «вдоль», которое он только что показывал. Острое лезвие вошло ему в горло почти беззвучно. Тесак застрял там. Мясник, с удивлённым выражением на лице, сделал шаг назад, захрипел и рухнул.       Освобождённый Дэрил действовал молниеносно. Он был уже на ногах, вытаскивая из шеи падающего мясника тесак. Второй мясник ошарашенно замер на долю секунды — и этого хватило. Дэрил обрушил на него стальную пику. В комнате начался хаос. Пока Дэрил дрался, Рейн кинулась к остальным пленникам. Маленький нож в её руке летал, разрезая верёвки, освобождая руки. Рик, Гленн, Боб, Абрахам — один за другим они вскакивали, хватая что попало — обломки, инструменты, отнимая оружие у застигнутых врасплох конвоиров.       В комнате загрохотали выстрелы. Пули летали хаотично, рикошетили от металла стоков, со звоном отскакивали от стен. И одна из них, слепая и неуправляемая, нашла свою цель. Острая, жгучая боль пронзила Рейн в икру. Она вскрикнула, поскользнулась на лужице собственной крови, падая на колено.       — Рик! — закричал Гленн, прикрывая её собой от очередной очереди. — Она ранена!       Но Рейн уже отползала к двери, хватаясь за окровавленную ногу. Боль была острой, но ясной. Она прочищала сознание.       — Куда?! — крикнул ей Гленн, отстреливаясь.       — Не твоё дело! — бросила она через плечо и выскользнула в коридор.       Её нога оставляла на полу прерывистый кровавый след. В ушах стоял грохот боя, крики, но её мысли работали с холодной, отточенной ясностью. Скейт. Они отняли скейт. Это была не просто вещь. Это была её кожа. Её история. Её единственный свидетель. Его нужно было вернуть. Любой ценой. Хромая, цепляясь за стены, она двигалась по уютному минуту назад коридору, который теперь казался тоннелем в ад. Её внутренний компас, откалиброванный годами выживания, искал кладовку, склад, что угодно. Вёл не к выходу. Туда, куда уносили награбленное.       Дверь была приоткрыта. Внутри, в беспорядке, сваленное на пол и полки, лежало их имущество. Ящики с патронами. Рюкзаки. Оружие. И в углу, прислонённые к стене, как трофеи, стояли катана Мишонн и арбалет Дэрила. А рядом, брошенный на груду тряпья, лежал её скейт. Поцарапанный, но целый.       Рейн, превозмогая боль, заковыляла к нему. Она схватила доску, прижала к груди на мгновение, чувствуя под пальцами знакомые вмятины и царапины. Потом её взгляд упал на сумку — большую, армейскую. Она начала методично, быстро скидывать в неё оружие с ближайшей полки: пистолеты, пачки патронов, несколько гранат — всё, что смогла бы унести. Перекинула через плечо арбалет, пристегнула к поясу ножны с катаной. Взяла скейт. Была готова уходить. И тут её взгляд зацепился за него. На полке, аккуратно уложенный, находился тот самый головной убор — поношенная шерифская шляпа Карла.       Рейн замерла. Её лицо исказила гримаса глубочайшего раздражения. Она выругалась сквозь зубы, плюнула на пол — и, резким движением, схватила шляпу, запихнув её под мышку, поверх скейта. Сумка с оружием тяжёлым грузом повисла на другом плече. И она, хромая, заливая пол кровью, потащилась прочь от Терминуса.       Группа Рика       Лес в Джорджии после Терминуса пах не зеленью и сыростью, а гарью, порохом и страхом, который ещё не успел осесть в землю. Он въелся в кожу, как копоть. Они шли молча, единым, окровавленным организмом, выплюнутым чудовищем. Рик вёл, его шаг был твёрдым, но внутри царила пустота, натянутая, как струна, готовая лопнуть от первого же прикосновения. За ним — Гленн с обнявшей его за талию Мэгги, Саша, поддерживающая хромающего Боба, Абрахам с Розитой, как два каменных изваяния, и вечно испуганный Юджин. Карл шёл рядом с отцом, иногда касаясь его локтя, как бы проверяя, что он ещё здесь. Тара затерялась между всеми. Дэрил и Мишонн замыкали шествие — тени, сливающиеся с сумраком под сенью деревьев.       Из чащи, как призрак, вышла Кэрол. Она стояла с ружьём в руках, лицо её было покрыто слоем сажи и непробиваемой усталости. За ней, осторожно переступая, шёл Тайриз, и на его руках, завёрнутая в грязное, но чистое в своём центре одеяло, спала Джудит.       Мгновение было странным, вытянутым, как резина. Они смотрели друг на друга — эти люди, перемолотые адом, но выжившие. В глазах Кэрол не было радости. Было смущение, болезненное облегчение. Рик первым шагнул вперёд. Он не обнял её. Он просто положил свою окровавленную, трясущуюся от напряжения руку ей на плечо и сжал. Сжал так, что кости хрустнули. В этом жесте было всё.       Карл подбежал к Тайризу, заглянул под одеяло, и его лицо, изрезанное усталостью и копотью, впервые за долгие дни смягчилось, став детским. Джудит посапывала, её крошечный кулачок лежал у рта. В этом комочке жизни был единственный неоспоримый смысл.       Они не стали говорить о Терминусе. Не сейчас. Слова были лишними, тяжёлыми. Последние, потерянные пазлы их картины нашлись, и они двинулись дальше, глубже в лес, подальше от дыма и криков. Мишонн лишь кивнула Кэрол — коротко, по-солдатски. Дэрил прижался к подруге со всей своей грубой силой, снова обретая душевное пристанище. Этого было достаточно.       Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая верхушки сосен в кровавый багрянец, Рик поднял руку. Они остановились на небольшой поляне, окружённой плотной стеной кустарника. Место было защищённое, с ручьём неподалёку — его тихое журчание доносилось сквозь листву.       Костёр развели маленький, жадный, лишь бы отогнать сырость и мрак. Пламя лизало сухие ветки, отбрасывая прыгающие тени на измождённые лица. Рик видел, как Карл украдкой смотрел в сторону, откуда они пришли.       Разговоры были короткими, деловыми: вода, дозоры, направление на утро. Потом они стихли. Огонь потрескивал. Кэрол качала на коленях Джудит. Мишонн сидела неподвижно, как статуя. Воздух гудел от невысказанного. И тогда Карл, не выдержав этой густой, давящей тишины, проговорил, глядя в огонь:       — Пап, прости… Я думал, что Рейн сможет быть с нами и…       Рик прервал его. Не резко. Просто его голос, хриплый и усталый, перекрыл сыновний, заполнил собой пространство.       — Она помогла нам. Вряд ли кто-то из нас смог бы провернуть то, что провернула она.       Абрахам, сидевший напротив, ковыряя палкой угли, хрипло крякнул:       — Без неё мы бы сейчас могли висеть на крюках в той мясной лавке. Факт.       Дэрил, не поднимая головы, добавил:       — Она не желала нам смерти. Хотела удрать. Одна. Как и обещала с самого начала.       Его слова повисли в холодном воздухе.       И тут лес ответил.        Эхо разнесло отчаянный, пронзительный визг. Женский. Девчачий. Полный такого чистого, животного ужаса, что птицы в округе разом смолкли. Он вспорол тишину, как нож, так, что кровь в жилах остановилась, а по коже побежали ледяные мурашки. Это был не крик страха. Это был звук рвущейся плоти, ломающейся воли, души, которую топчут сапогами.       Все замерли. Даже Джудит, будто почувствовав, нахмурилась во сне. Рик резко вскинул голову, его лицо стало каменной маской. Дэрил, молчавший до этого, будто врос в землю, медленно, со скрипом, повернул голову в сторону звука. В его глазах, обычно пустых, вспыхнул знакомый, мрачный огонь. Карл побледнел, его рука инстинктивно потянулась к несуществующему пистолету.       Звук отзвучал, растворившись в шелесте листвы. Но тишина, что пришла на смену, была в тысячу раз страшнее. Она была густой, липкой, насыщенной невысказанным ужасом.       — Это… — начала Мэгги, но не закончила.       — Рейн, — чужим голосом сказал Карл. Он уже смотрел в сторону, откуда донёсся крик.       Дэрил, не говоря ни слова, схватил автомат и рванул в чащу. За ним, не сговариваясь, кинулись Рик, Мишонн, Карл, Абрахам и Гленн.       Рейн       Леса Джорджии, ещё недавно дышавшие жарким, сладким сном, превратились в тёмный, душный лабиринт. Рейн шла — или, скорее, волочилась — сквозь него, опираясь на скейт, как на костыль. Каждый шаг отзывался в раненой икре взрывом огненной боли, пульсирующей в такт её бешено колотящемуся сердцу. Она не оглядывалась, но знала — за ней тянется вереница алых капель на увядшей траве, предательская тропинка Ариадны наоборот. Она не вела к спасению, а манила смерть.       Оторваться. Надо было просто оторваться на достаточное расстояние, затеряться в зелёной гуще, а там… а там будет видно. Мысль «найти Рика» робко звонила где-то на задворках сознания, но её заглушал рёв инстинкта: Спрятаться. Переждать. Выжить. Она нашла место — густой, почти непроходимый куст у подножия огромного дуба, чьи корни, как каменные пальцы, впивались в землю. Собрав последние силы, она зашвырнула в кусты сумку с оружием, катану, арбалет, свой скейт. Металл глухо звякнул о ствол, скрываясь в зарослях.       Рейн рухнула на землю, прислонившись спиной к прохладной коре. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась на волю, сотрясая её с ног до головы. Пальцы, липкие от запёкшейся и свежей крови, судорожно вцепились в подол худи. Ткань сопротивлялась, как вторая кожа, а когда наконец поддалась с противным звуком рвущегося полотна, Рейн швырнула её прочь, в папоротники. Одежда упала бесформенным, тёмным комком, пропитанным воспоминанием о тёплой, хлынувшей струе и хрипе умирающего.       Она осталась в одной тонкой, серой майке, вся в мурашках от холода и шока. Воздух обжёг кожу, но было чисто. Не было этого сладковато-медного запаха. Только земля, сырость и собственный, солёный пот.       «Встань. Перевяжи ногу. Иди. Иди любой ценой».       Она сорвала с майки полоску ткани — движение знакомое, доведённое до автоматизма годами скитаний. Жгут, узел. Боль зашипела, отступила на шаг, превратившись в тупое, назойливое нытьё. Голова гудела пустотой. Веки налились свинцом. Сон подкрадывался не как враг, а как предатель-союзник, сулящий забвение. Она боролась, кусая губу до крови, но волна тёплой, чёрной ваты накатила сзади и накрыла с головой, утащив в бездну, где не было ни контейнеров, ни стоков для крови, ни улыбки Гарета.       Её вытянули из небытия не голоса. Удар. Тупой, тяжёлый, в бок. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Сознание вспыхнуло, как спичка в тёмной комнате, ослепляя и обжигая.       — Так-так-так, кто у нас тут. — Голос был знакомым. Спокойным. Почти ласковым. В нём не было ни злобы, ни торжества.       Рейн рванулась, пытаясь вскочить, но сильная рука отшвырнула её обратно к дереву. Ударившись затылком о кору, она увидела их. Гарет. И те, кто уцелел. Ленни. Ещё несколько. Их лица в сгущающихся сумерках были похожи на маски из пепла и копоти. От них пахло дымом и поражением. Но в их глазах горел новый, голодный огонь.       — Ну вот, детка, — Гарет присел на корточки перед ней, его взгляд скользнул по её перевязанной ноге, по тонкой майке. — Теперь-то ты точно сделаешь всё, что мы захотим.