Безродная

      Сквозь мутную пелену боли до неё доходили обрывки. Голоса. Костёр, от которого веяло не теплом, а новой угрозой. Рейн привязали к дереву грубой верёвкой, рвущей кожу на запястьях. Ноги… ноги едва касались земли. Каждое мгновение — пытка. Икроножные мышцы, одна из которых была прошита пулей, горели огнём, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она пыталась переносить вес, дать одной ноге отдых, но это лишь заставляло вторую содрогаться от новой волны боли. Её тело, лёгкое и гибкое, превратилось в одну сплошную струну агонии, натянутую до звона. Каждая мышца спины горела огнём, моля о смерти или хотя бы о секундной передышке. Раненая икра пульсировала в такт сердцу, отдавая тупой, назойливой болью во всё тело.       Она висела так уже, казалось, вечность. Голоса у костра долетали до неё клочками, то погружаясь в вату беспамятства, то выныривая с ужасающей чёткостью.       — Чёрт, Ленни, — голос одного из них, хриплый и злой, пробился сквозь шум в ушах. — Ты мог утащить воду. Воду, идиот! Но вместо этого ты вытащил из пожара эту бурду. Её даже пить невозможно, горло похлеще угля обжигает.       Рейн сквозь полуприкрытые веки увидела того, кого назвали Ленни. Он сидел на корточках у костра и с методичным, жутковатым спокойствием точил тесак о камень. Металл пел тонко и зло. Ленни не оборачиваясь, ответил:       — А ты пей. Распробуй — и уже не сможешь пить ничего другого.       Голоса стихли, слившись с треском костра и шелестом листвы. Рейн проваливалась в темноту, но та не давала покоя, только множила боль. Очнулась она от того, что чья-то тень заслонила свет костра. Гарет. Он стоял перед ней, рассматривая с холодным, отстранённым любопытством энтомолога, изучающего редкую, но уже пришпиленную к картонке бабочку. В руке он держал мутную бутылку с прозрачной жидкостью. Запах перегара, ударивший в нос, когда он приблизился, сказал ей всё, что нужно.       Он долго молчал, просто смотрел. Потом, не торопясь, отпил из горлышка, поморщился, смакуя жжение, и заговорил. Спокойно, доверительно, будто объяснял прописную истину несмышлёнышу.       — Знаешь, детское мясо оно… нежнее. Слаще. Но в тебе, — он окинул её взглядом, задержавшись на выступающих ключицах, на худых руках, вывернутых верёвкой, — в тебе как будто мякоти нет совсем. Злость, да кость.       Он сделал долгую, тягучую паузу, снова приложился к бутылке, шумно выдохнул.       — Если ты думаешь, что мы убьём тебя быстро, — он грустно покачал головой, — огорчу. Вы разгромили наш дом. Сожгли всё, что мы строили. А нам нужна еда. Свежая. Сначала мы отрубим твою ногу. Чуть позже — руку. И будем кормить тебя твоей же плотью, чтобы ты не умерла раньше времени.       Гарет смотрел на неё, и на его губах играла всё та же мягкая, почти отеческая улыбка, от которой у Рейн внутри всё сворачивалось в ледяной, тошнотворный комок. Его рука, неожиданно тёплая и сухая, поднялась и легко, почти нежно, коснулась её щеки. Пальцы медленно, лениво провели по острой скуле, словно он гладил кошку.       — Знаешь, — его голос стал тише, интимнее, — а ведь ты мне даже понравилась. Дерзкая. Хитрая.       Он замолчал, и в этой паузе, заполненной только треском костра и её собственным хриплым, рваным дыханием, его пальцы на её скуле вдруг превратились в стальные тиски. Сжали с чудовищной силой, впиваясь в кости, заставляя челюсть раскрыться.       — Хочешь пить? — прошептал он ей в лицо, и от его дыхания, густо замешанного на самогоне, мутило.       Он запрокинул бутылку, и обжигающая, воняющая сивухой жидкость хлынула ей в глотку. Она захлебнулась, закашлялась, но он лил и лил, заставляя глотать, чувствуя, как огненная река раздирает горло, добирается до пустого, сжавшегося в спазме желудка. Он лил, пока бутылка не опустела наполовину. Потом так же внезапно отпустил.       — Вот так, — он вытер тыльной стороной ладони её подбородок, размазывая слюну и самогон, и в этом жесте было что-то до омерзения интимное, подчёркивающее его абсолютную власть над ней. — Молодец.       Он ушёл, растворившись в темноте по ту сторону костра. Рейн висела, сотрясаясь в беззвучной дрожи. Жидкость жгла внутренности, но вместе с жжением пришло странное, обманчивое тепло, чуть притупившее ледяную остроту боли. Мысли ворочались тяжело, как валуны в вязкой грязи.       Как она здесь оказалась? Как всё это случилось? У неё же всегда получалось. Всегда. Она — тень, призрак на колёсах, хозяйка своего мёртвого города. Она выходила сухой из любой передряги. А сейчас… сейчас она висела здесь, как будущая порция мяса, и тошнотворный, сладковатый запах собственного страха смешивался с вонью перегара и дыма.       Взгляд её, мутный и расфокусированный, упал на костёр. Ленни больше не точил нож. Он сидел и смотрел на неё. Не просто смотрел — пожирал глазами. В его взгляде, тяжёлом и маслянистом, читалось что-то помимо обычной жестокости. Личное оскорбление. Память о её дерзости у ворот Терминуса. Он что-то сказал своим приятелям, коротко кивнув в её сторону. Те, двое, хмыкнули, отставили банки с пойлом и, не торопясь, поднялись.       Рейн попыталась собраться, вдохнуть поглубже, но верёвки впились в запястья, не давая пошевелиться. Они подошли. Ленни встал прямо перед ней, уперев руки в бока.       — Ну что, малышка, — его голос был густым, с хрипотцой. — Отщипнём от тебя кусочек? Нам для закуси.       Он кивнул своим. Те грубо, не церемонясь, принялись распутывать узлы. Когда последняя верёвка упала, Рейн не удержалась на онемевших, не слушающихся ногах и рухнула плашмя на холодную, влажную землю. Лицом вниз, в грязь и прелые листья. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Она лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждый мускул вопит от боли после вынужденного висения.       — Ты была очень дерзкой, — Ленни обошёл её, его тень накрыла её с головой. — Что же сейчас притихла?       Рейн чувствовала его взгляд на своей раненой икре, на грязной, окровавленной повязке. И в этот момент второй из парней, тот, что отвязывал её, споткнулся о что-то в кустах, выругался и, наклонившись, начал вытаскивать наружу её тайник. Сумка, арбалет, катана… Скейт.       Рейн, лежавшая в полуобморочном состоянии, мгновенно ожила. Адреналин, острый и горький, заполнил её сердце. «Нет. Только не это.». Она рванулась в сторону кустов, забыв про боль, про всё. Её рука, дрожащая и слабая, потянулась к тому, что было спрятано — к её истории, к её доказательствам, к последним крупицам её самой. Но Ленни был быстрее. Он не стал её удерживать. Он просто, с невозмутимым спокойствием, поставил свой тяжёлый сапог прямо на её раненую ногу и надавил. Всей тяжестью. Каблук вонзился в развороченную, воспалённую плоть, в самую глубину раны.       Рейн закричала. Это был не тот крик, которым она дразнила бандитов в городе. Не тот, которым отвечала на боль. Это был вопль чистой, животной агонии, вырванный из самой глубины естества. Высокий, пронзительный, он вспорол ночную тишину, заставив вздрогнуть даже равнодушные звёзды. В нём не было ни дерзости, ни вызова. В нём была только боль.       У костра вздрогнул Гарет, дремавший, прислонившись к дереву. Он медленно повернул голову, бросил на них пустой, равнодушный взгляд, в котором не было ни злости, ни сочувствия — только раздражение от нарушенного покоя.       — Парни, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Заткните ей рот. Шумно.       Ленни, не убирая ноги, довольно осклабился. Её крик, её боль — вот она, расплата. Его приятель тем временем выволок из кустов скейт. Поднял его, покрутил в руках, рассматривая царапины, потёртости на деке.       — Ого, — хмыкнул он. — У меня в детстве почти такой же был.       Рейн лежала на земле, хватая воздух ртом, судорожно, истерично. Боль в ноге затмила всё, превратив мир в ослепительную, белую вспышку. Но когда она увидела скейт в чужих, грязных руках, сквозь пелену агонии пробился ледяной, концентрированный ужас. Не за себя. За него.       Ленни, наконец, убрал ногу и подошёл к напарнику. Взял скейт из его рук. Провёл пальцем по знакомой, выщербленной кромке, по синим разводам краски, которыми она когда-то разрисовала его в бессонную ночь. Он был её. Единственное, что было по-настоящему её в этом мире.       — Дорогая тебе вещичка, да? — спросил Ленни, с усмешкой глядя на неё сверху вниз.       У Рейн не было сил кричать. Голос сорвался в хриплый, надрывный шёпот:       — Хоть царапину на нём оставь… ублюдок.       Ленни хохотнул. Коротко, удовлетворённо. Он посмотрел на скейт, потом на неё, и в его глазах вспыхнул тот самый личный, мстительный огонь.       — Тебе он больше не понадобится. Ленни размахнулся и с силой, со всего маху, опустил скейт ребром на своё колено. Сухой, отвратительный треск расколол тишину громче выстрела. Доска переломилась надвое, как сухая ветка. Две половинки, жалкие, бесполезные, упали в пыль.       Рейн смотрела на это, и внутри неё что-то тоже оборвалось, сломалось с таким же сухим, безнадёжным треском. Последняя ниточка, связывающая её с прежней жизнью, с той, где она была свободна и неуязвима, лопнула.       Тем временем остальные шарили в её сумке, выкидывая на землю патроны, пистолеты, банки.       — Эй, смотрите, что я нашёл! — раздался голос одного из них. Он нахлобучил на голову шерифскую шляпу Карла. — Ну как? Идёт мне?       Он прошёлся, кривляясь, изображая ковбоя. Второй, тот, что нашёл скейт, выхватил у него шляпу, напялил на себя.       — Дай примерю! Эй, Ленни, глянь, я похож на того парня?       У них завязалась шуточная потасовка. Рейн смотрела на шляпу, мелькающую в их руках, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнотворный комок. Они смеялись. Они играли в игрушку, которая для того мальчика была чем-то гораздо большим.       — Ну всё, парни, — оборвал веселье Ленни. — Посмеялись — и хватит. Продолжаем.       Смех стих. Лица снова стали сосредоточенно-злыми. Рейн грубо схватили, прижали к земле, придавив плечи к сырой, холодной траве. Ленни снова взял в руки тесак. Подошёл к её ноге. Той самой, с которой уже капала кровь, смешиваясь с грязью. Он присел на корточки, рассматривая рану, как мясник рассматривает тушу перед разделкой.       — Конечно, — задумчиво произнёс он, проводя пальцем по воспалённому краю, и от этого прикосновения Рейн дёрнулась, застонав сквозь стиснутые зубы. — Это можно было бы сделать и после ампутации, — он поднял на неё глаза, и в них плескалась ледяная, садистская усмешка. — Но ты была очень плохой девочкой. — Он кивнул одному из державших. — Закрой ей рот.       Грязная, потная ладонь зажала ей рот, нос, лишая воздуха. И Ленни начал резать. Медленно, методично, с наслаждением. Он вырезал небольшой лоскут воспалённой, пульсирующей живой кожи вокруг раны.       Рейн забилась в агонии. Мир схлопнулся в одну точку — в точку соприкосновения раскалённого лезвия с её плотью. Крик умирал в чужой ладони, превращаясь в сдавленный, булькающий хрип. Она задыхалась собственной болью.       И тогда разум, не выдержав этого ужаса, совершил последнее, отчаянное предательство — он сбежал.       Она увидела Карла. Он лежал рядом с ней на той самой холодной, мокрой земле, как тогда, в ночь, когда его придавил педофил. Но сейчас в его глазах не было ужаса. Не было страха. Эти бездонные, голубые глаза смотрели на неё с такой теплотой, с такой недетской, пронзительной нежностью, что у неё перехватило дыхание. Он улыбнулся — светло, открыто, как улыбаются только дети, которые ещё не знают, что такое настоящее зло. Его губы шевельнулись, и голос, его голос, прозвучал прямо у неё в голове, заглушая вой плоти и хруст веток:       — Не бойся. Отец вытащит тебя. Он всегда вытаскивал.       Рейн сначала опешила. Сквозь пелену галлюцинации, сквозь огненную боль пробилось что-то до того абсурдное, нелепое в своей наивной вере, что она… истерично хохотнула. Короткий, сдавленный, безумный смешок вырвался из-под зажимающей рот ладони.       Ленни замер. Его рука с тесаком остановилась. Он медленно поднял голову, посмотрел на неё с искренним, почти детским недоумением. Она смеётся? Сейчас?       Он выдернул руку из-под её затылка, схватил за волосы и рванул вверх, заставляя смотреть ему в глаза. Его лицо было в сантиметре от её.       — Чего лыбишься? — прошипел он.       Рейн смотрела на него, и сквозь мутную пелену боли, сквозь слёзы, градом катящиеся по щекам, в её глазах горел тот самый безумный, неукротимый огонь, который она считала погасшим навсегда.       — Я просто вспомнила… — её голос был хриплым, срывающимся на шёпот, но в нём звенела сталь. — …про твою задницу.       Ленни моргнул, не понимая. А потом до него дошло. Её обещание всадить скейт ему в зад. Ярость, слепая, животная, исказила его лицо. Глаза налились кровью. Он дёрнул её за волосы сильнее, запрокидывая голову, и снова вонзил тесак. Не срезал — вогнал чуть глубже, в самую рану, провернул.       Рейн зашлась в беззвучном крике, выгнулась дугой и провалилась в чёрную, вязкую, милосердную пустоту.       Ленни закончил. Вытер тесак о её же майку. Отбросил вырезанный, окровавленный лоскут кожи в темноту, на съедение лесным тварям. Потом его взгляд упал на то, что его люди вывалили из сумки. Катана Мишонн. Красивая, длинная, смертоносная. Он взял её в руки, привыкая к весу, к балансу. Хорошая вещь. Намного лучше тесака.       Он встал над бесчувственным телом девчонки, лежащей в луже собственной крови, грязи. Замахнулся. Клинок рассёк ночной воздух, поймал отблеск костра, застыл на самой вершине дуги, готовый обрушиться вниз.       И в этот момент тишину разорвал выстрел.       Звук расколол ночь, как удар молнии раздирает небо. Пуля взвизгнула рикошетом от камня в сантиметре от ноги Ленни, заставив его отшатнуться. Катана в его руке беспомощно описала дугу в воздухе.       — Какого чёрта?! — заорал кто-то из банды, бросая оружие и кидаясь в чащу.       — Бросай оружие, сука! — рёв Абрахама был страшнее любого выстрела.       Из темноты леса, с трёх сторон, выступили фигуры. Рик, сжимающий в руке обрез. Гленн вынырнул слева, его глаза горели бешеным огнём. Дэрил, как волк, крался справа, его взгляд был прикован к катане в руках Ленни. Абрахам, массивный, как скала, замер на опушке, ствол его автомата медленно водил по поляне, выцеливая каждого. Мишонн, без катаны, но с ножом в руках, двигалась по краю света, готовая вгрызться в глотку голыми зубами.       Они ворвались на поляну, вооружённые тем, что успели забрать, покидая Терминус. Атака была стремительной и яростной.       — Бежим! — заорал Гарет, вскакивая. — Это они! Все в лес!       Терминусцы, ошеломлённые внезапным нападением, бросились врассыпную, растворившись в темноте, как тараканы при свете.       Когда бой закончился, тишина опустилась на поляну тяжёлым, мокрым одеялом. Пороховой дым ещё не рассеялся, висел в воздухе сизыми клочьями, смешиваясь с запахом крови, земли и страха, который, казалось, пропитал здесь каждый камень, каждую травинку.       Рик увидел её первым. Белое пятно майки в луже черноты, распластанное у корней дерева, такое неестественно неподвижное, что сердце пропустило удар. Он рванулся вперёд, обрез выпал из ослабевших пальцев, но он даже не заметил этого.       Карл обогнал отца на полпути. Он упал на колени рядом с ней в грязь, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме ледяной, сосущей пустоты под ложечкой. Она лежала лицом вниз, неестественно вывернув руки, и кровь — её было так много, чёрной лужицей впитавшейся в землю, — расползалась от её ноги тёмным, страшным ореолом.       — Рейн, — позвал он, и голос его сорвался на тонкий, детский шёпот. — Эй, Рейн…       Он осторожно, боясь причинить ещё больше боли, коснулся её плеча. Пальцы наткнулись на ледяную, липкую от пота и грязи кожу. Она не шелохнулась.       — Она жива, — голос Мишонн прозвучал откуда-то сбоку, твёрдо и отрезвляюще. Она уже стояла на корточках с другой стороны, прижимая пальцы к тонкой шее девочки, там, где бешено билась жилка. — Пульс есть. Надо уносить её отсюда. Быстро.       Рик Граймс, шериф, мужчина, чьи руки были по локоть в крови, но который никогда не переставал быть отцом для всех, кто был слабее, шагнул к лежащей девочке. Он нагнулся, бережно, почти невесомо, подхватил её на руки. И замер на мгновение, почувствовав этот вес. Она была… пушинкой. Пёрышком. Кости, обтянутые кожей, и больше ничего. Как птица, переломавшая крылья в схватке с бурей. Он посмотрел на её бледное, залитое слезами и кровью лицо, на синюю прядь, прилипшую к щеке, и внутри у него что-то сжалось. Она была всего лишь ребёнком. Таким же, как его собственный. Как она вообще держалась? Как в этом хрупком, почти прозрачном сосуде умещалось столько ярости, столько жизни, столько отчаянного, немыслимого упрямства?       — Господи, — выдохнул он одними губами, прижимая её к груди, чувствуя, как сквозь грязь и кровь проступает жар, пожирающий её изнутри. — Какая же ты лёгкая…       Карл стоял рядом, не в силах оторвать взгляда от её лица. Ему казалось, что если он отвернётся, она просто исчезнет, растворится в этом страшном лесу, как призрак, которым она всегда и была.       И тут его взгляд упал на землю, туда, где валялись разбросанные вещи. Арбалет Дэрила, катана Мишонн, его собственный «Кольт», который она украла у него в первый день и который сейчас тускло поблёскивал в свете костра. Рядом — объёмистая сумка, набитая патронами и оружием, которое они не успели бы унести из горящего Терминуса. Она забрала их вещи.       А чуть поодаль, переломленный надвое, в пыли лежал её скейт.       Карл подошёл к нему, медленно, будто боясь спугнуть чью-то боль. Опустился на корточки. Провёл пальцем по сломанному краю, по знакомым синим разводам краски, по царапинам, которых раньше не видел. Острая, жгучая волна ненависти к тем, кто это сделал, поднялась в нём, смешиваясь с чем-то другим, горьким и щемящим, отчего защипало в глазах. Она забрала его шляпу. Он заметил это только сейчас, когда Гленн подобрал её и молча протянул ему. Она забрала его шляпу и, судя по тому, что валялось на поляне, забрала всё остальное, рискуя жизнью. Зачем?       Он осторожно, с какой-то благоговейной бережностью, поднял обе половинки скейта, прижал их к груди и пошёл за отцом, неся этот обломок её мира так, будто это было самое дорогое, что у него когда-либо было.       До лагеря — той самой поляны, где горел их маленький костёр и где Кэрол с Тайризом и Джудит ждали их, — добирались быстро, но каждый шаг давался с чудовищным трудом. Рик нёс Рейн на руках, и её голова безвольно моталась в такт его движениям, тонкая рука свесилась плетью. Он не позволял никому сменить его, только иногда останавливался, переводя дух, и смотрел на неё, проверяя, дышит ли ещё.       Когда они ворвались на поляну, Кэрол вскочила, мгновенно оценив ситуацию. Она не задавала вопросов. Вопросы — время, а время сейчас непозволительная роскошь.       — Кладите её сюда, — она уже расстилала у костра своё одеяло, единственное чистое, что у неё было. — Боб! Боб, быстро сюда!       Рик бережно опустил Рейн на одеяло, и Кэрол, опустившись рядом на колени, принялась за работу. Её руки, сухие и твёрдые, двигались быстро и уверенно, без тени сомнения.       Боб подбежал с остатками их скудной аптечки. Вдвоём они работали молча, сосредоточенно, перевязывая, обрабатывая тем немногим, что у них было, останавливая кровь, которая никак не хотела останавливаться.       И только когда основная работа была сделана, когда рану залили остатками антисептика и туго замотали бинтами, когда лицо Рейн обтёрли от грязи и крови, Кэрол замерла на мгновение, вглядываясь в это бледное, исхудавшее лицо с острыми скулами и синими тенями под глазами. Вглядываясь в эту тонкую, прозрачную кожу, её рука, ещё минуту назад твёрдая, как скальпель, дрогнула, и она быстро, почти испуганно, отдёрнула её.       Боб заметил это, но ничего не сказал. Только кивнул ей: «Всё, больше ничего не сделать. Теперь только ждать».       Кэрол поднялась, отошла к костру, села на корточки, обхватив себя руками. И тихо, ни к кому не обращаясь, произнесла:       — Софии, сейчас было бы столько же…       Никто не ответил. В тишине, нарушаемой только треском костра и чьим-то тяжёлым дыханием, эти слова прозвучали как приговор и молитва одновременно.       Они сидели у костра. Усталые, раздавленные, но живые. Рик смотрел в огонь, и в его глазах плясали тени. Мишонн сидела, обхватив колени, положив катану на землю рядом. Дэрил, прислонившись спиной к дереву, точил нож о камень, и этот монотонный звук был единственным, что нарушало тишину после слов Кэрол. Абрахам, Розита и Юджин держались чуть поодаль, но и они были здесь, частью этого круга, согретого не столько огнём, сколько общей, выстраданной связью. Гленн и Мэгги сидели, прижавшись друг к другу, и Мэгги гладила его по руке, словно успокаивая не его, а себя.       И в этой тишине, на краю света, убравшись в одеяло, лежала Рейн. Она не кричала, не металась в бреду. Она делала всё так же, как делала всю свою жизнь в этом аду — тихо. Только иногда, когда боль становилась невыносимой, прорывался сквозь стиснутые зубы короткий, сдавленный стон, похожий на скулёж раненого зверька, забившегося в нору. Эти звуки были тише шороха листьев, но для сидящих у костра они звучали оглушительнее любого крика.       Карл сидел на земле, сжимая в руках свою шляпу. Он мял её, крутил в пальцах, не в силах найти себе места. Перед ним, на траве, лежали две половинки сломанного скейта. Он смотрел на них, и в груди разрасталась тяжёлая, колючая пустота.       Он вспомнил, как она впервые появилась — призрак на доске, мелькнувший в вечерних сумерках. Как смотрела на него, сжимая нож у горла отца. Как украла у него «Кольт», обвела вокруг пальца, как щенка. Как ела шоколадную пасту с этим диким, болезненным наслаждением. Как потом, с разбитой губой и диким взглядом, прижимала его к земле, спасая от банды. Как бинтовала свои рёбра, стиснув зубы от боли, и плевала на всё с такой отчаянной, нечеловеческой гордостью. Как сейчас лежит здесь, почти не дыша, из-за них. Из-за него.       Карл смотрел на сломанную доску, на эти две бесполезные деревяшки, и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, отчаянное, требующее выхода. Ему нужно было что-то сделать. Что угодно. Вернуть ей хоть что-то.       Он резко встал, схватил обе половинки и решительно подошёл к Дэрилу. Тот поднял голову, его глаза, обычно пустые и равнодушные, смотрели на Карла с вниманием.       — Дэрил, — голос Карла дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. — Ты… ты сможешь его починить?       Он протянул обломки. Дэрил взял их в свои мозолистые, грубые руки, повертел, осмотрел место слома. Помолчал. Потом перевёл взгляд на Карла, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.       — Не знаю, — сказал он хрипло. — Попробую.       Карл кивнул, сглотнул ком в горле и, не говоря больше ни слова, вернулся на своё место. Он снова уставился на Рейн, на её бледное, измученное лицо, освещённое неровным светом костра. И в его душе, впервые за долгое время, зажглась не надежда даже, а твёрдая, непоколебимая решимость. Она выкарабкается. Она должна.

***

      Рейн проваливалась в темноту, но темнота не была пустой. Она была густой, вязкой, как кисель, и полной звуков. Сначала просто шум, гул, от которого закладывало уши. Потом звуки стали обретать форму — далёкие, приглушённые шаги, скрип несмазанных петель, тихий, жалобный плач. И запах. Запах сырости, хлорки и страха — такой знакомый, такой родной, что сердце сжалось в болезненный комок ещё до того, как сознание нарисовало картинку.       Она открыла глаза и увидела коридор. Длинный, бесконечный, выкрашенный унылой зелёной краской до половины, а выше — грязно-белой, с облупившейся штукатуркой. Лампы дневного света, наполовину перегоревшие, мерцали, создавая на полу нервные, дёргающиеся тени. Приют Святой Агаты. Она узнала бы этот коридор из тысячи, даже слепая, даже мёртвая.       Её ноги сами понесли её вперёд. Она не хотела идти, кричала внутри себя, пыталась остановиться, вцепиться в стены, но тело не слушалось. Оно шло, подчиняясь чужой, неведомой воле. Двери по сторонам, такие знакомые, такие страшные, начинали хлопать. Сначала тихо, робко, потом всё сильнее, всё громче, всё яростнее. Бам. Бам. Бам. Звук металла о металл, отдающийся эхом в пустоте, от которого кровь стыла в жилах.       — Нет, — прошептала она, но губы не слушались. — Пожалуйста, нет…       Она побежала. Не от страха — от отчаяния. Влетела в первую попавшуюся дверь, захлопнула её за собой, прижалась спиной к холодному металлу, тяжело дыша. И замерла.       Это была столовая. Огромная, пустая, залитая мертвенным, белым светом. Посередине стоял длинный, невообразимо длинный стол, накрытый белой, ослепительно чистой скатертью. За ним сидели люди. Много людей. Все, кого она когда-либо знала. Там были дети из приюта, с пустыми, стеклянными глазами. Воспитатели в своих неизменных синих халатах. Бандиты из её города. Гарет, с его вечной, ласковой улыбкой. Ленни, всё ещё сжимающий в руке тесак. И другие — лица мелькали, сменяли друг друга, но все они были знакомы, все они были частью её прошлого, её настоящего, её кошмара.       Перед каждым стояла тарелка. Белая, с золотым ободком, накрытая блестящей металлической крышкой. Тишина была абсолютной. Никто не шевелился, не моргал. Они просто сидели и смотрели на неё. В пустом коридоре за спиной всё ещё хлопали двери — бам-бам-бам — но здесь, в столовой, было тихо, как в склепе.       И её ноги, предательские, непослушные, понесли её вперёд. Она шла между рядами, чувствуя на себе десятки взглядов, и каждый из них прожигал в ней дыру. Она дошла до единственного свободного места — в самом конце стола, напротив Гарета. Села. Руки сами легли на колени, спина выпрямилась.       Перед ней поставили поднос. Тоже накрытый крышкой. Чьи-то руки — белые, тонкие, с длинными, как у пианистки, пальцами — убрались прочь. Гарет улыбнулся ей своей тёплой, отеческой улыбкой и кивнул, приглашая.       — Открой, милая. Не бойся.       Её рука, словно чужая, потянулась к крышке. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Она подняла её.       На тарелке лежала её нога: её собственная, отрезанная по колено, с уже начавшей синеть кожей и рваным, окровавленным краем. Она смотрела на неё, и внутри неё не было ужаса — только пустота, холодная, бескрайняя пустота.       Она хотела вскочить, закричать, выбежать вон, но тело не слушалось. Она была прикована к стулу, пригвождена к этому месту. Она опустила взгляд под стол и увидела: ноги не было. Культя, туго перетянутая окровавленным бинтом, беспомощно свисала со стула.       — Нет… — прошептала она, и на этот раз голос прозвучал тонко, жалобно, по-детски.       Но её никто не услышал. Все вокруг уже ели. Звякали вилками о тарелки, чавкали, причмокивали, довольно урчали. Она подняла глаза и увидела, что у них на тарелках. Отдельные человеческие части — руки, ступни, рёбра, почки, глаза, выложенные горками, политые соусом, украшенные зеленью. Лица людей, жующих, улыбающихся, довольно облизывающихся, были искажены гримасами наслаждения.       Гарет, сидевший напротив, аккуратно отрезал кусочек чего-то, напоминающего детскую ладошку, отправил в рот, прожевал, запил красным вином из бокала. Потом поднял на неё свои спокойные, ласковые глаза, в которых не было ни капли зла, только бездонное, ледяное равнодушие.       — Добавки, милая? — спросил он. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая чавканье и звон посуды.       Рейн хочет закричать. Но из горла вырывается только сиплый, пережатый хрип. Крышка на её тарелке снова закрывается, с металлическим щелчком, похожим на лязг захлопнувшегося контейнера…

***

      — …Тс-с-с, тихо, тихо… — голос пробивался сквозь толщу кошмара, как свет сквозь мутную воду. Рейн дёрнулась в беспамятстве, но крепкие руки удержали её. — Ты в безопасности, — сказала Кэрол. — Ты с нами. Никто тебя не тронет.