Безродная

      Тьма не хотела отпускать. Она держала Рейн цепко, вязко, нашёптывая голосами мёртвых и пережёвывая её сознание липкими, скользкими челюстями кошмара. Рейн барахталась в этом киселе, задыхалась, тонула, и каждый раз, когда ей казалось, что она вот-вот вынырнет к свету, чья-то невидимая рука снова толкала её вглубь, в самую гущу удушливого, сладковатого ужаса.              Но сквозь вату беспамятства, сквозь чавканье и звон посуды из того проклятого сна, начали пробиваться другие звуки. Реальные. Грубые. Мужской голос, хриплый и натужный:       — …давай, бери ровнее, она же не мешок с картошкой…       И второй, помоложе, с ноткой беспокойства:       — Я стараюсь, но она всё время норовит соскользнуть…       Прикосновение. Чужие руки, сильные, уверенные, подхватили её под спину и под колени. Мир качнулся, поплыл. И в этот момент что-то щёлкнуло в её затуманенном мозгу. Тот самый инстинкт, впаянный в кости годами выживания в одиночку: чужие руки — опасность. Кошмар смешался с реальностью в одну взрывную, ядовитую смесь. Сознание выстрелило в неё не постепенно, а ослепительной вспышкой паники. Она не понимала, где она, кто эти люди, что происходит. Она знала только одно: её схватили. Её куда-то тащат. Она в ловушке. Дикий, звериный крик вырвался из её груди — не человеческий, а тот самый, полный животного ужаса. Тело, ещё минуту назад безвольное и обессиленное, взорвалось неожиданной, отчаянной силой.       — Пусти! — заорала она, забившись в руках удерживающих её людей. — Пусти, чёртов ублюдок, пусти!       Она не видела лиц. Она видела только размытые силуэты, смутные тени, которые нависали над ней, сжимали её, не давали вырваться. Здоровая нога, единственная, которая ещё слушалась, взметнулась в воздух и с силой врезалась во что-то мягкое. Послышался сдавленный выдох, и хватка одной из рук ослабла. Гленн, не ожидавший такого яростного отпора от полуживой девчонки, отшатнулся, схватившись за грудь в месте удара.       — Чёрт! — выдохнул он.       — Твою мать, держи её! — рявкнул Абрахам, пытаясь перехватить извивающееся, скользкое от пота и крови тело поудобнее.       Но Рейн уже не контролировала себя. Мир для неё сузился до одной цели — вырваться. Любой ценой. Её зубы, острые, как у волчонка, впились в предплечье Абрахама, в то самое место, где мощная мышца переходила в локоть. Она вцепилась мёртвой хваткой, чувствуя солёный, медный привкус крови на языке.       — Ай, сука! — взревел Абрахам, не столько от боли, сколько от неожиданности. Его хватка рефлекторно ослабла, и этого оказалось достаточно.       Рейн, теряя равновесие, кубарем вывалилась из их рук, больно ударившись о землю. Раненая нога взорвалась агонией, мир на миг почернел, но паника была сильнее боли. Она поползла, забиваясь в ближайшие кусты, в самую гущу колючих веток, царапающих кожу, цепляющихся за волосы, вжимаясь в сырую, холодную землю, пытаясь стать невидимой, слиться с ней, исчезнуть.       — Рейн! — раздался голос, испуганный, отчаянный, пробившийся сквозь шум в ушах. — Рейн, стой! Это мы!       Голос был знакомым. Она замерла, тяжело дыша, вжимаясь в колючий кустарник, чувствуя, как кровь пульсирует в раненой ноге в такт бешено колотящемуся сердцу.       — Это я! Карл, — голос дрожал. — Мы… мы спасли тебя. Ты в безопасности. Пожалуйста, вылезай.       Сквозь мутную пелену, сквозь всё ещё бушующую в крови панику, начало пробиваться осознание. Карл. Этот мальчишка с голубыми глазами, который смотрел на неё так, будто она была чем-то хрупким и важным. Его голос… в нём не было угрозы. Она заставила себя поднять голову, выглянуть из-за колючей завесы веток. И увидела их. Всех. Они стояли на поляне, окружив её полукольцом, но не приближаясь, не делая резких движений. Рик, с застывшим, встревоженным лицом. Мишонн, чьи глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас смотрели на неё с чем-то, похожим на боль. Дэрил, хмурый, сжимающий в руках две половинки чего-то, что она сначала не узнала. Гленн, потирающий ушибленную грудь. Абрахам, с удивлением разглядывающий окровавленный след от её зубов на своём предплечье. И Карл. Он стоял ближе всех, на коленях, протягивая к ней руку, но не касаясь, будто боясь спугнуть дикого зверька.       — Всё хорошо, — тихо, почти шёпотом, повторил он. — Всё закончилось. Они ушли. Ты с нами.       Рейн смотрела на него, и медленно, очень медленно, паника начала отступать, уступая место чему-то другому. Оглушающей, выматывающей усталости, которая навалилась на неё всей своей тяжестью, стоило только ослабеть адреналиновой хватке. И боли. Рваной, пульсирующей боли в ноге, которая теперь, когда опасность миновала, заявила о себе в полный голос. Она перевела взгляд на остальных. На странного вида носилки, сколоченные на скорую руку из веток и куска брезента, которые стояли неподалёку. До неё медленно начало доходить: они собирались нести её. Забрать с собой.       Солнце уже поднималось над верхушками сосен, заливая поляну мягким, золотистым светом. Ночь, полная кошмаров и боли, отступала, растворялась в этом новом, обманчиво-спокойном утре. Абрахам, первым нарушив оцепенение, хмыкнул, вытирая кровь с предплечья о штанину. В его голосе, несмотря на ситуацию, прорезалась та самая грубоватая, но не злая насмешка, которая была его второй натурой.       — А мы-то боялись, что ты ночь не переживёшь, — прогудел он, кивая на её перевязанную ногу.       Взгляд Рейн, всё ещё мутный от боли и недавнего кошмара, резко сфокусировался на нём. Губы её, потрескавшиеся и бледные, дрогнули.       — Не дождётесь, — выдохнула она, и в этом сиплом шёпоте проскользнуло что-то от прежней, дерзкой Рейн.       Рик шагнул вперёд, опустился на корточки рядом с ней. Его голос, когда он заговорил, был неожиданно тихим, без командирских ноток.       — Ты потеряла много крови. Нам нужно перевязать тебя как следует. И нужно двигаться. Здесь небезопасно.       — Куда? — выдавила она наконец, и голос её прозвучал чужим, сиплым шёпотом.       Рик выдержал паузу, потом коротко кивнул в сторону костра, где, сжавшись в комочек, сидел перепуганный Юджин.       — В Вашингтон. Этот парень, — он мотнул головой в сторону учёного, — говорит, что знает, как остановить заразу. Что там, в столице, есть убежище, безопасное место. Мы должны доставить его туда.       Рейн смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом её губы дрогнули в подобии кривой, горькой усмешки.       — Такое же безопасное, как Терминус? — спросила она, и в этом коротком вопросе уместилось всё: вся её боль, весь её страх, вся её потерянная вера в то, что на этом свете вообще может быть что-то безопасное.       Тишина, повисшая после её слов, была красноречивее любых ответов. Рик сжал челюсти, но не нашёлся, что возразить. Никто не нашёлся.       — Нам нужно идти, — только и сказал он, поднимаясь. — Сможешь встать?       Рейн, стиснув зубы до скрежета, сделала попытку. Опираясь на локоть, потом на здоровую ногу. Мир качнулся и поплыл перед глазами. Боль в простреленной икре полоснула огнём, и она, задохнувшись, осела обратно на землю.       — Чёрт, — выдохнула она, ненавидя себя за эту слабость больше, чем всех Гаретов и Ленни на свете.       — Хватит, — голос Кэрол, тихий, но твёрдый, как сталь, прервал её попытку подняться снова. — Ты только хуже сделаешь. Ложись, — приказала она. Не попросила — приказала.       Рейн дёрнулась, в её глазах вспыхнул знакомый, колючий огонёк протеста.       — Я сама…       — Ты истечёшь кровью через сто метров, — оборвала её Кэрол. — И тогда мы потащим твой труп, а это нам ни к чему. Ложись, я сказала.       Рейн сверлила её взглядом, полным ярости и бессилия. В этой женщине, с её спокойным, непроницаемым лицом и жёсткими, как у надзирательницы, интонациями, было что-то, чему невозможно было перечить. Что-то, что не оставляло выбора. Рейн, скрипя зубами, позволила уложить себя на носилки. Унижение было почти физически ощутимым — лежать, как беспомощный куль, пока другие тащат тебя. Но сил спорить действительно не осталось. Она уставилась в небо. Оно плыло над ней, голубое и равнодушное, в просветах между верхушками сосен. Деревья мерно покачивались в такт шагам несущих, и от этого её слегка укачивало. Сон, тяжёлый и липкий, снова подкрадывался, но она боролась с ним, вцепившись в края носилок побелевшими пальцами. Нельзя спать. Спать — значит быть уязвимой. Спать — значит довериться.       А она пока не доверяла. Пока.       И тут, словно материализовавшись из её недобрых мыслей, рядом возник Карл. Он смотрел на неё, на её бледное, осунувшееся лицо, на синюю прядь, и в его груди разрасталось что-то тёплое, ноющее, незнакомое. Она жива. Она здесь. Рядом. И сейчас, пока она прикована к носилкам и не может от него сбежать, у него есть шанс. Шанс узнать её. Понять.       — Чего уставился? — прошипела Рейн, чувствуя себя неловко под этим взглядом. — Цирк шапито давно уехал.       — Ты как? — спросил он, и голос его прозвучал глухо. Рейн даже не повернула головы. Она продолжала разглядывать проплывающие мимо облака.       — Жить буду, — буркнула она в небо.       Карл помолчал, переступая через корни и камни, стараясь идти в ногу с носилками.       — Больно?       Рейн наконец соизволила перевести на него взгляд. В её пепельных глазах, окружённых тёмными, провалившимися тенями, мелькнуло знакомое, колючее раздражение.       — Нет, приятно, — прошипела она.       Гленн, который нёс носилки вместе с Абрахамом, не выдержал и хмыкнул. Он перехватил поудобнее тяжесть, бросив на Рейн быстрый взгляд.       — А ты всегда такая колючая? — спросил он, и в его голосе сквозило любопытство.       Рейн скосила на него глаза.       — Только по понедельникам.       Абрахам, шагавший впереди и расчищавший путь от особо наглых веток, фыркнул, не оборачиваясь.       — Сегодня вторник, — прогудел он, и в его голосе явственно слышалась усмешка.       Рейн на секунду замерла, переваривая информацию. Потом её губы дрогнули в самом уголке — не в улыбке, а в чём-то отдалённо напоминающем признание поражения в словесной перепалке. Она отвернулась, снова уставившись в небо, но колючки в её взгляде поубавилось. Какое-то время они шли молча. Лес вокруг жил своей жизнью: где-то стучал дятел, шуршала в кустах мелкая живность, ветер шелестел в кронах, разнося пение птиц. Карл снова пристроился рядом с носилками. Он словно не мог найти себе места, его тянуло к ней, как мотылька к тлеющей головешке — опасно, больно. Чувствовал себя неуклюжим, назойливым, но остановиться не мог. Он заговорил неожиданно даже для самого себя. Сначала тихо, сбивчиво, будто просто думал вслух, а слова сами срывались с языка.       Дорога петляла среди сосен, Рейн лежала на носилках, глядя в равнодушное небо, и слушала. Сначала просто пропускала мимо ушей — слова Карла были просто шумом, ещё одним звуком в этом мире, полном опасных шумов. Но мальчик говорил, и его голос, тихий и настойчивый, пробивался сквозь гул в её голове. Он говорил о ферме. О зелёных полях, о лошадях в загоне, о старике с добрыми глазами, который лечил людей по старинке, травами и верой. О девочке, которая потерялась. О том, как впервые взял в руки оружие и как это было тяжело — смотреть на отца, который становился всё жёстче, всё дальше от того шерифа, каким был раньше.       Рейн слушала краем уха, фиксируя информацию на автомате, как училась фиксировать всё в этом мире: маршруты отхода, количество консерв, блеск ножа в чужой руке. Но потом что-то щёлкнуло. Она поймала себя на том, что не просто слышит, а представляет, рисует в голове сюжеты этих судеб. Этих людей. Эту ферму. Эту девочку, Софию, которая просто исчезла в лесу. Эту тюрьму, где они пытались построить нормальную жизнь, и того человека с повязкой на глазу, который всё разрушил.       Карл говорил, и в его голосе не было жалобы. Только память. Тяжёлая, горькая, но бережно хранимая. Он рассказывал о Дэриле, который стал частью их семьи, хотя и держался особняком. О Мишонн, появившейся из ниоткуда с мечом и корзинкой детской смеси. О малышке Джудит, которая родилась в аду и стала единственным светом для всех. Иногда Гленн поправлял его, уточняя некоторые факты, невольно погружаясь в пучину пережитого.       Рейн смотрела на него и не узнавала. Тот Карл, который когда-то стоял с пистолетом на крыше, казался ей просто очередным сынишкой под большим отцовским крылом. А этот… этот нёс в себе целый мир. Разрушенный, разорённый, но живой. И он делился им с ней. Зачем? Почему? Она хотела съязвить по привычке, оборвать, сказать что-то колючее, чтобы он замолчал и оставил её в покое. Но язык не повернулся. Впервые в жизни ей не хотелось, чтобы кто-то замолчал.       Карл говорил дальше, и его голос стал чуть тише, словно он ступил на зыбкую почву:       — А однажды… это было, когда мы нашли ферму. Там был парень, Оттис. Он охотился, выследил оленя… — Карл запнулся, машинально коснувшись рукой живота, прямо под рёбрами. — А когда выстрелил, пуля прошла навылет.       Рейн, которая уже почти провалилась в дремотное оцепенение под мерный ритм его голоса, вдруг насторожилась, понимая, к чему он клонит. Она резко повернула голову на носилках, впиваясь в него взглядом.       — В смысле — навылет? — переспросила она, и в голосе её прорезалось живое любопытство. — Попала в тебя?       Карл кивнул, встречая её взгляд без тени бравады.       — В живот. Но я выжил.       Рейн несколько секунд смотрела на него молча. Потом, неожиданно даже для самой себя, выдала:       — Офигеть. Покажи.       Гленн хмыкнул, а Абрахам повернул могучую шею в сторону Карла, тоже желая посмотреть. Карл на мгновение опешил. Он бросил быстрый взгляд вперёд, на идущего в отдалении Рика, потом по сторонам. Но никто не обращал на них внимания — все были заняты дорогой и своими мыслями. Тогда он, слегка сбавив шаг, чтобы поравняться с носилками, одной рукой взялся за край своей футболки и резко задрал её вверх. Рейн приподняла голову, насколько позволяли силы. На загорелой коже парня, чуть выше пояса джинсов, она увидела неровный, сморщенный шрам — след от пулевого ранения. Не маленький аккуратный порез, а настоящий рубец.       Она смотрела на этот шрам долго, изучающе. Потом её губы, потрескавшиеся и бледные, дрогнули. И Рейн улыбнулась. Впервые с того момента, как они нашли её в лесу. Улыбнулась не насмешливо, не колюче, а по-настоящему — задорно.       — Солидно, — выдохнула она, и в этом слове смешались и уважение, и какое-то странное облегчение. Будто встреча с человеком, которого тоже пытались убить, но не смогли, делала её собственную боль чуточку менее одинокой.       Карл отпустил футболку, и на его лице появилась смущённая, но довольная улыбка. И слова снова потекли рекой, будто прорвало плотину, за которой годы молчания и страха копились, не находя выхода. Девочка слушала, уже не делая вид, что ей всё равно. Её взгляд, устремлённый в небо, стал странно неподвижным, но слух, острый, как у зверя, ловил каждое его слово.       А потом Карл рассказал про маму. Как она умерла.       Рейн замерла. Даже носилки, казалось, качнулись сильнее обычного, будто несущие тоже напряглись, вслушиваясь.       — Что? — переспросила она, не веря своим ушам.       — Она была ранена. В родах. Мы не могли… не могли её спасти. — Карл сглотнул, и кадык его дёрнулся. — И мне пришлось… пришлось выстрелить. Чтобы она не… не стала одной из них.       Голос его дрогнул, сорвался, но он договорил. До конца.       Тишина, повисшая после его слов, была особенной. Не гнетущей, а какой-то… полной. Заполненной до краёв тем, что было сказано, и тем, что осталось между строк. Абрахам и Гленн, нёсшие носилки, молчали. Даже Дэрил, шагавший чуть поодаль, опустил голову, будто тоже слушал.       И тогда Рейн заговорила. Сама не зная зачем.       Её голос был тихим, сиплым, иногда пропадал, срываясь на шёпот, но в этом шёпоте была такая сила, что все невольно притихли, ловя каждое слово. Про приют. Огромное, серое здание за высоким забором, где всё было казённым, чужим, не её. Где пахло хлоркой и тоской. Где воспитателям было плевать, а старшие лупили младших просто потому, что могли.       Карл шёл рядом и слушал, боясь дышать.       — Место — хуже не придумаешь. — Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — Я оттуда сбегала постоянно. Не потому что плохо, а просто… душно. Стены давят. Возвращали каждый раз, но я снова удирала.       Где-то вверху закричала птица, и Рейн проводила её взглядом.       — Там был мальчик. Томми. Шесть лет, доходяга, вечно слюнявый и сопливый. Его все лупили, а он не умел давать сдачи. Я один раз вступилась, отлупила пару уродов, сама получила, и он после этого прилепился ко мне, как банный лист. Ходил хвостом, таскал мне свои дурацкие рисунки, лепетал что-то. Бесил жутко. Но… привыкла, наверное.       Она перевела дух, и Карл заметил, как дрогнули её пальцы, сжимающие край носилок.       — В тот день, когда всё началось, про эпидемию говорили уже недели две. По радио, по телеку. Нас заперли по комнатам, велели не высовываться. А у Томми был день рождения. Семь лет. Представляешь? Семь лет в этом гадюшнике, и единственный праздник в году.       Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой и горькой.       — Я решила сделать ему подарок. Сбежала. Нашла скейт, красный, огненный, как его волосы — стащила из спортивного магазина. Думала, успею туда-обратно, пока эти идиоты хватятся. А на улицах уже было… неспокойно. Люди орали, бегали, кто-то падал и вставал уже другим. Я всё равно прорвалась.       Тишина повисла на мгновение, тяжёлая, как намокшая ткань.       — Не успела. Когда вернулась… там уже было… не знаю. Всё. Крики, двери выбиты, кровь на стенах. Ходячие уже шастали по коридорам. Я… я не сразу сообразила. Побежала в наш блок. Там ещё были живые. Томми был там. С другими детьми, с парой воспитателей, которые не сбежали. Я сказала, что надо уходить, что здесь небезопасно. Мы начали пробираться к чёрному ходу. Я думала, если вывести их на улицу, к машинам, может, успеем…       Голос её прервался. Она сглотнула, и кадык на тонкой шее судорожно дёрнулся.       — Там был один. Жирный урод, старше нас всех. Из тех, кто Томми обижал, да и не только Томми… Он бежал первым, всех расталкивал, орал, чтобы ему дорогу дали. И когда мы уже почти дошли до выхода, он, этот идиот, зацепил какую-то хреновину. Стеллаж, тяжёлый, железный. Он рухнул прямо в проходе. Заблокировал двери. Я была с той стороны, где выход. А Томми и остальные… остались там. За этой грудой железа. Я пыталась… пыталась оттащить этот чёртов стеллаж. Но он был слишком тяжёлым. А они там кричали. Ходячие уже подбирались, я слышала их. И Томми кричал… звал меня. Так громко. А я… я не смогла. Не выдержала и убежала.       Она замолчала. Молчали и все остальные. Казалось, даже ветер притих, слушая эту страшную исповедь.       — Я закрыла дверь. Главную дверь приюта. Снаружи. Я заперла их там. Всех. Томми, и тех мелких, и воспитателей, которые ещё были живы. Всех. Чтобы они не вышли. Чтобы не заразили остальной мир.       Повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают носилки под тяжестью тел.       — И после этого, — прошептала Рейн, и голос её был хрупким, — ты ещё хочешь, чтобы я была с вами? Я запираю двери, Карл. Я бросаю людей. Это единственное, что я умею хорошо.       Слова девочки повисли в воздухе, холодные и липкие, как утренний туман. Карл, шедший рядом с носилками, нахмурился. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Как можно утешить человека, который только что признался, что считает себя чудовищем?       Первым не выдержал Абрахам. Он резко остановился, отчего носилки качнулись, и Гленн едва не споткнулся. Рыжий гигант обернулся, и на его обветренном лице не было и следа привычной бравады или грубоватого юмора. Он смотрел на Рейн в упор, и в его взгляде, обычно твёрдом, как кремень, сейчас плескалось что-то тёмное, тяжёлое — узнавание.       — Соплячка, — пробасил он неожиданно хрипло. — Ты была ребёнком. Мы все были детьми, пока этот мир не выпотрошил нас. Ты думаешь, ты одна дерьма нахлебалась по самые ноздри?       Рейн дёрнулась, будто от пощёчины, но Абрахам ещё не закончил. Он наклонился ближе, нависая над носилками могучей тенью, и кивком указал на окровавленный след от её зубов на своём предплечье.       — Видишь это? Я даже зла не держу. Потому что знаю: в аду, в котором мы живём, каждый кусается, когда его тащат в темноту. Вопрос не в том, кого ты закрыла за дверью. Вопрос в том, кто остался с тобой по эту сторону. А мы здесь. И если ты сейчас продолжишь хоронить себя заживо, значит, тот жирный урод, который завалил проход, победил дважды. Хватит ему помогать.       Он резко выпрямился и зашагал дальше, с хрустом ломая сухие ветки, будто выпуская пар. Мишонн, шагавшая чуть сбоку, легко коснулась плеча Карла, давая знак, и сама приблизилась к носилкам. Её тёмные глаза, обычно непроницаемые, сейчас смотрели на Рейн с той особенной, выстраданной мудростью, которая не нуждалась в громких словах.       — Ты сделала то, что должна была, — сказала она просто. — Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя человеком, который оказался перед выбором, где все варианты — дерьмо. — Она помолчала, поправляя лямку меча на спине. — Я тоже закрывала двери. И не раз. Знаешь, что я поняла? Мёртвые не обвиняют нас. Это мы сами вешаем на себя их голоса. А они хотят только одного — чтобы мы не сдохли рядом с ними, а дошли туда, куда они уже не смогли.       Гленн, нёсший носилки, кашлянул и тихо сказал, стараясь не смотреть на Рейн, чтобы не смущать её ещё больше:       — Мы все теряли людей. Все принимали решения, от которых хочется выть по ночам. Но мы здесь. Мы живы. И это… это единственное, что мы можем сделать для тех, кого потеряли — жить дальше.       В голосе его прозвучала такая горечь, что стало ясно: он знает, о чём говорит.       Рейн слушала их, и что-то странное происходило у неё внутри. Сначала — привычное желание огрызнуться, защититься. Потом — холодное ожидание приговора: сейчас они поймут, какая она на самом деле, и отвернутся. Но они не отвернулись. Они сказали: каждый кусается, когда его тащат в темноту. Мёртвые хотят только одного — чтобы мы дошли. Мы живы — и это единственное, что мы можем сделать для тех, кого потеряли.       И вдруг Рейн поняла.       Они увидели её мертвецов. Томми, который звал её и не дождался. Всех, кого она не спасла. Они увидели их, стоящих за её спиной, — и не испугались. Не сказали «забудь». Не сказали «это не твоя вина». Они сказали: мы видим. Мы принимаем. Ты не должна нести их одна. И впервые за долгое время ей не хотелось быть одной.       — Эй, Рейн, — тихо позвал Карл. — А твой скейт… это тот самый? Который ты для Томми украла?       Она не открыла глаз, но по едва заметному движению век он понял, что слышит.       — Угу, — еле слышно выдохнула она. — Тот самый. Я его потом перекрасила в синий. Его любимый цвет был.       Карл снял свою шляпу, комкая в руках мягкие поля. В груди разрасталось что-то горячее, требовательное, не дающее покоя.       — Дэрил чинит, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Твой скейт. Я попросил. Он умеет, он всё умеет чинить.       Рейн молчала так долго, что Карл уже решил, что она уснула. Но потом её губы чуть дрогнули — не в усмешке, а в чём-то другом, чему он не мог подобрать названия.       — Дурак ты, Карл Граймс, — прошептала она, и в этом шёпоте не было привычной колючести.       — Знаю, — просто ответил он. — Дэрил починит доску, мы дойдём до Вашингтона, и ты ещё на ней покатаешься. По Белому дому, например. Представляешь? Президентская трасса.       Рейн фыркнула — коротко, болезненно, но беззлобно.       — Идиот.       — Ага.       Ответ Карла повис в воздухе, лёгкий и почти уютный, как редкий гость в этом мире. Рейн прикрыла глаза, позволяя мерному покачиванию носилок убаюкивать её. Боль в ноге превратилась в тупой, пульсирующий гул, с которым можно было жить. Голоса взрослых, обсуждающие дорогу и припасы, слились в отдалённый, монотонный шум. И в этот момент тишину разорвал крик.       — ПОМОГИТЕ! РАДИ БОГА, ПОМОГИТЕ!       Крик был отчаянным, высоким, полным животного ужаса. Он доносился откуда-то справа, из-за густой стены колючего кустарника, и в нём не было ни дерзости, ни вызова — только чистая, неприкрытая паника. Все замерли. Руки инстинктивно метнулись к оружию. Рик, двигавшийся впереди, резко развернулся, его взгляд, острый и оценивающий, пронзил чащу.       — Дэрил, Мишонн, за мной. Тайриз, прикрой тыл. Остальные — с детьми.       Приказ был отдан тихо, но чётко, и группа мгновенно перестроилась в боевой порядок. Карл инстинктивно шагнул ближе к носилкам, заслоняя Рейн собой. Та скосила на него взгляд, полный ленивой иронии, но промолчала.       Они прорвались сквозь кустарник и увидели поляну, упиравшуюся в огромный, замшелый валун. У валуна, вжавшись в него спиной, отбивался человек. На нём была грязная, когда-то чёрная рубашка с белым воротничком, и он яростно пинал ногами двух ходячих, которые тянули к нему свои скрюченные руки. У одного из мертвецов недоставало половины лица, и сквозь рваную дыру было видно, как шевелится серый, покрытый слизью язык. У второго, женщины в изодранном платье, челюсть отвисла на грудь, открывая тёмный провал глотки. Человек бил их ногами с такой отчаянной силой, что его чёрные ботинки оставляли в гниющей плоти глубокие, мокрые вмятины.       Дэрил не стал ждать. Его арбалет щёлкнул сухо и зло, и первый ходячий, тот, с проваленным лицом, рухнул как подкошенный, с арбалетным болтом, торчащим из виска. Второго, женщину, Мишонн снесла одним точным ударом катаны, разрубив ей позвоночник почти надвое. Тело осело на землю бесформенной кучей, ещё пару раз дёрнувшись в агонии умирающей плоти. Человек у валуна, тяжело дыша, сполз по камню и сел прямо на землю, трясясь всем телом. Он поднял на них глаза — большие, навыкате, полные такого неподдельного, детского ужаса, что у Карла на мгновение перехватило дыхание. Это был священник. Точно. С крестом на шее, с выпученными от страха глазами, с лицом, залитым потом.       — Спасибо… Спасибо вам… — прошептал он, хватая ртом воздух. — Господь послал вас… Я молился… Я так молился…       Рик не опустил оружия. Он стоял над священником, и его тень накрывала трясущуюся фигуру целиком. Его глаза, холодные и недоверчивые, скользили по его лицу, по его одежде, по его дрожащим рукам.       — Ты один здесь? — голос Рика был ровным, без угрозы, но в нём чувствовалась та сталь, которая не оставляла сомнений: любая ложь будет стоить дорого.       — Д-да, — заикаясь, выдавил священник.       — Как тебя зовут? — Шериф бесцеремонно подошёл к бедному мужчине, начиная обыскивать.       — Габриель. Отец Габриель Стоукс.       Рик кивнул, продолжая шарить по карманам. Он задал следующий вопрос, тот самый, который всегда задавал новым людям, проверяя не столько на правду, сколько на реакцию:       — Сколько ходячих ты убил?       Габриель замер. Его глаза, и без того выпученные от страха, стали совсем безумными. Он переводил взгляд с Рика на Дэрила, на Мишонн, и его лицо искажала гримаса мучительного непонимания.       — Я… — голос его сорвался. — Я не убивал. Ни одного.       Тишина стала гуще. Дэрил хмыкнул, поправил арбалет за спиной.       — Сколько людей ты убил? — продолжил Рик, и в его голосе появилась та самая ледяная нотка, которая заставляла самых отъявленных лжецов покрываться холодным потом.       — Людей? — Габриель всхлипнул. — Боже упаси. Я священник. Я не убивал. Никого. Никогда.       — Почему? — вопрос прозвучал как выстрел.       Габриель смотрел на них, на этих грязных, вооружённых, уставших людей, и в его глазах плескалась такая бездна отчаяния, что даже Мишонн, обычно непроницаемая, чуть нахмурилась.       — Я служитель Господний, как… как вы можете. Я прятался в церкви. Всё это время. У меня были консервы, свечи, Библия… Я думал, Господь защитит. Но припасы кончились три дня назад. И мне пришлось выйти. В первый раз, — выдавил он наконец.       Рик смотрел на него долго, очень долго. Потом, не говоря ни слова, опустил револьвер и сунул его за пояс.       — У нас раненый ребёнок, — сказал он сухо. — Ей нужно место, где можно перевязать рану и отдохнуть. У тебя есть такое место?       Габриель поднял на него глаза, полные непонимания и робкой, боящейся выглянуть надежды.       — Церковь, — выдохнул он. — Моя церковь. Она в получасе ходьбы отсюда. Там… там есть стены. И подвал. Я никого не впускал, но вас… вас Господь послал. Я открою.       Дэрил хмыкнул и отвернулся, но Рик лишь коротко кивнул.       — Веди. И запомни, пастор: если это ловушка, Господь тебе не поможет. Потому что я до тебя доберусь быстрее.       Церковь Святой Сары оказалась не такой, какой должна быть церковь в конце света. Место было не тронуто разрухой — витражи были целые, тяжёлые дубовые двери стояли не покосившись. Внутри пахло сыростью и ладаном, но после смрада мертвецов, это показалось раем. Пока взрослые осматривались, распределяя, кто и где будет ночевать, Рик отвёл Габриеля в сторону.       — Ты сказал, у тебя кончились припасы, — голос Рика не оставлял выбора. — Есть ближайшее место, где их можно достать?       Пастор замялся, но под тяжёлым взглядом шерифа сдался почти сразу. Он рассказал про склад, куда свозили последние пожертвования церкви, сделанные аккурат перед концом света. Рик кивнул, обдумывая информацию. Подошёл Абрахам, за ним Гленн.       — Нам нужно разделиться, — сказал Рик, понизив голос. — Дэрил, Кэрол — вы пойдёте за водой. Пастор сказал, за церковью есть ручей, но нужно проверить, чистый ли. Мы с Мишонн, Гленном, Мэгги, Тарой, Бобом и Сашей — на склад. Надо взять всё, что унесём.       — А падре? — Абрахам кивнул на Габриеля, который жался в углу, перебирая чётки. — Здесь оставишь?       — Нет, — Рик покачал головой. — Возьмём с собой. Он знает дорогу. И мне спокойнее, если он будет на глазах, а не здесь, рядом с детьми.       Абрахам понимающе усмехнулся.       — Разумно.       Габриель побледнел ещё сильнее, но спорить не посмел. Он лишь часто закивал и, спотыкаясь о собственную рясу, поплёлся к выходу вслед за остальными. Абрахам, Розита и Юджин остались в церкви. Их задача была другой: осмотреть старый школьный автобус, ржавевший за церковной оградой. Абрахам уже прикидывал, можно ли его починить и использовать для дальней дороги — тащиться пешком до Вашингтона было долго и опасно.       Рейн проводила их взглядом. Ей вдруг стало… странно. Тишина в церкви после ухода большей части группы стала густой, почти осязаемой. Абрахам, Розита и Юджин уже копошились у автобуса за окном, их голоса доносились приглушённо. Карл опустился рядом с Рейн на скамью. Он молчал, просто сидел рядом, чувствуя тепло её плеча сквозь тонкую ткань своей футболки. Рейн покосилась на него, хотела съязвить что-то вроде «ты приставучий, как репей», но вдруг поняла, что его присутствие… не раздражает. Оно успокаивает. От этой мысли ей стало не по себе.       — Сними, — вдруг сказала она, кивая на его шерифскую шляпу.       — Что? — не понял Карл.       — Шляпу сними, говорю. В помещении не носят.       Карл удивлённо посмотрел на неё, потом на шляпу, потом послушно снял её и положил рядом. Рейн удовлетворённо хмыкнула и уставилась в витражное окно, за которым полуденное солнце играло с пылинками.       День тянулся медленно. Абрахам гремел железом снаружи, перекрикиваясь с Розитой. Юджин сидел в углу и что-то бормотал себе под нос, рисуя пальцем на пыльном полу схемы. Джудит мирно посапывала. Карл поглядывал то на дверь, то на Рейн. Она лежала с закрытыми глазами, но он знал — не спит. К вечеру все вернулись. Дэрил и Кэрол принесли воду. Рик с группой сорвали настоящий джек-пот на вылазке. Припасов теперь хватало не меньше, чем на неделю. Когда стемнело, зажгли свечи. Их мягкий, живой свет плясал на ликах святых, делая их почти добрыми, почти живыми.       Рейн смотрела на пастора. Габриель вернулся другим. Если утром он был просто перепуганным кроликом, то сейчас он превратился в тень перепуганного кролика. Его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок, глаза ввалились, а руки тряслись так, что он спрятал их в складках рясы. Он не смотрел ни на кого. Особенно на Рика.       — Отец Габриель, — голос Рика прозвучал негромко, но в тишине церкви его услышали все. — Ты что-то хотел сказать?       Габриель вздрогнул, будто его ударили. Он открыл рот, закрыл, потом, не говоря ни слова, развернулся и почти бегом скрылся в проходе, ведущем в подсобные помещения. Через минуту он вернулся. В руках у него были бутылки. Много бутылок, пыльных, с тёмным стеклом, которые он едва удерживал в охапке.       — Вино, — выдохнул он, ставя бутылки на ближайшую скамью. — Церковное вино. Из погребов. Для причастия.       Он запнулся, снова спрятал руки и отошёл в самый тёмный угол, где и замер, сливаясь с тенями. Рейн хмыкнула про себя. «Интересно, что они там такого увидели на этом складе, что нашего пастора так переклинило?» — подумала она, но спрашивать вслух не стала. Не её дело. Пока.       Абрахам первым оценил подношение. Он подошёл, взял бутылку, протёр горлышко рукавом и, не мудрствуя, откупорил зубами. Хлебнул прямо из горла, крякнул, довольно прищурился.       — Такие исповеди мне нравятся, — прогудел он, протягивая бутылку Розите. Гленн и Мэгги подошли, взяли бутылку на двоих. Даже Мишонн, подумав, приняла из рук Абрахама небольшую порцию в жестяную кружку.       Рейн следила за всем этим краем глаза, прикрыв веки. Внутри неё, в том самом пыльном кабинете, Скептик уже довольно потирала руки: «Алкоголь — отличный способ усыпить бдительность. Сейчас все наклюкаются, и можно будет…». Она оборвала мысль. Можно будет что? Украсть что-то? Убежать? И куда? Зачем? Голосам в голове было велено заткнуться. Рейн открыла глаза и посмотрела на бутылки. Идея созрела мгновенно, как созревали все её идеи — без раздумий, на голом инстинкте.       — Мне надо в туалет, — заявила она Карлу, который всё ещё сидел рядом, вертя в руках свою шляпу.       Карл встрепенулся, покраснел, она даже в полумраке заметила, как предательски вспыхнули его уши.       — Я… ну… там, за алтарём, отец Габриель говорил, есть… комната.       — Проводишь? — она приподняла бровь.       — Ага, конечно. — Он вскочил, подал ей руку. — Опирайся на меня.       Скаутский отряд из Карла Граймса и хромой девчонки с простреленной ногой выглядел жалко, но Рейн было плевать. Она оперлась на его плечо сильнее, чем требовалось, просто чтобы позлить. По дороге, проходя мимо скамьи, где стояли бутылки, Рейн сделала одно-единственное, едва уловимое движение. Рука скользнула, пальцы сомкнулись на горлышке початой бутылки, и она исчезла в складках её худи, которое кто-то из женщин — кажется, Кэрол — нашёл и принёс ей, чистое, пахнущее ладаном и пылью, но сухое и тёплое. Карл, занятый тем, чтобы поддержать её и не дать упасть, ничего не заметил.       Комнатка за алтарём оказалась маленькой, пыльной, заваленной старыми облачениями и церковной утварью. Пахло ладаном, мышами и ещё чем-то сладковато-травяным. Карл хотел выйти и ждать снаружи, но Рейн, доковыляв до шаткого столика в углу, развернулась к нему и с заговорщическим видом вытащила бутылку из-под худи. Карл уставился на неё, потом на бутылку, потом снова на неё. Его лицо вытянулось.       — Ты… украла?       — Позаимствовала, — поправила Рейн, усмехаясь. — Никому ни слова. Ты не видел, я не брала.       Карл замялся. Он смотрел на бутылку, и в его глазах боролись долг, воспитание и что-то ещё, чему он не мог дать названия.       — Мне нельзя, — сказал он наконец. — Я… я же…       — Трусишь? — перебила Рейн, и в её голосе скользнула та самая, знакомая колючая насмешка. — Боишься, что папа отругает?       Это был удар ниже пояса. Карл дёрнулся, будто от пощёчины. Щёки его вспыхнули, но в глазах, голубых и чистых, как у оленёнка, зажёгся упрямый огонёк.       — Не трушу, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.       Рейн, не сводя с него насмешливого взгляда, откупорила бутылку — зубами, как Абрахам, только ловчее и изящнее — и сделала глоток. Вино было терпким, сладковатым, чуть отдающим пробкой. Оно обожгло горло и разлилось внутри тёплой, обманчивой волной. Она протянула бутылку Карлу.       — Ну?       Карл взял бутылку. Посмотрел на тёмную жидкость, на свои пальцы, сжимающие горлышко, на Рейн, которая смотрела на него с вызовом и каким-то странным, почти нежным любопытством. И сделал глоток. Вино ему показалось горьковатым и кислым, совсем не таким, как он представлял. Он закашлялся, замотал головой, чувствуя, как по пищеводу разливается обжигающее тепло.       — Ну как, сладкий мальчик, понравилось?       — Заткнись, — просипел Карл, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Нормально. Вкусно.       Рейн расхохоталась. Тихо, чтобы не привлекать внимания, но от души — первый раз за долгое время настоящим, живым смехом. Она забрала у него бутылку и сама сделала долгий, жадный глоток. Поморщилась, но не от отвращения — от удовольствия от происходящего.       — Врёшь!       Они сидели в темноте, привалившись спинами к скамье, передавали бутылку друг другу и разговаривали. Вино быстро ударило в голову — пустой желудок, усталость, боль. Рейн рассказывала про Томми. Не страшную часть, про приют и запертую дверь, а про то, как он смешно картавил и называл её «Гхейн», потому что не выговаривал «р». Карл рассказывал про Джудит, про то, как впервые взял её на руки, крошечную, сморщенную, и как испугался, что уронит. Рейн слушала, подперев щёку рукой, и в её взгляде не было насмешки. И внезапно, маленький шериф почувствовал, как тяжелеют веки, как мир вокруг становится мягким, размытым, почти добрым.       — Эй, — позвал он, чувствуя, что язык заплетается. — А расскажи ещё что-нибудь. Про… про то, как ты жила. До всего.       Рейн задумалась. Вино развязало языки, смыло броню.       — А что рассказывать? — пожала она плечом. — Жила — воровала, сбегала, ругалась со всеми.       — А родители?       Вопрос повис в воздухе. Рейн долго молчала, глядя в темноту.       — Умерли, — сказала Рейн ровно, даже равнодушно. — Давно.       Карл молчал, ожидая продолжения. В темноте подсобки его глаза блестели, как у совёнка — внимательно, доверчиво, голодно до чужих историй. Рейн вдруг отчётливо поняла: он правда хочет знать. Не чтобы потом использовать против неё, не из праздного любопытства — а просто чтобы заполнить пустоту между ними, чтобы она стала для него чуточку реальнее.       — Любили меня, наверное, — добавила она, пробуя слова на вкус, как-то терпкое вино. Странно, но ложь оказалась почти приятной. Гладкой, тёплой, удобной. — Мороженое каждую субботу покупали. Шоколадное. Только это почему-то запомнилось.       Пустая бутылка, ещё хранящая тепло их пальцев, мозолила глаза. Рейн сидела, привалившись спиной к стене, и чувствовала, как реальность потихоньку теряет свои жёсткие очертания. Карл рядом с ней выглядел не лучше — глаза слипались, голова клонилась к плечу, и он уже не пытался с этим бороться.       — Надо… надо бутылку спрятать, — заплетающимся языком пробормотала Рейн, смутно осознавая, что улики лучше не оставлять.       Рейн сделала ленивый толчок здоровой ногой, и пустая бутылка с глухим стуком покатилась под комод и затихла в ворохе пыльных тряпок.       — Шшш, — прошипела Рейн, прикладывая палец к губам, и этот жест вышел таким заговорщическим и пьяным, что Карл не выдержал и тихо хихикнул. — Чики-пуки, — шепнула Рейн довольно.       Карл хотел ответить, но вместо этого широко зевнул.       Они уснули там же, на грязном полу подсобки, привалившись друг к другу, как два нашкодивших котёнка, которых наконец сморил сон после очередной проделки. За стеной тихо переговаривались взрослые, потрескивали свечи, и впервые за долгое время Рейн не снились кошмары.

***

      В церкви за тонкой стеной уже никто не пил. Взрослые, приглушённо переговариваясь, распределяли припасы и договаривались о караулах. Рик, покосившись на проход за алтарь, где так надолго пропали дети, хотел было встать и проверить, но Мишонн положила руку ему на колено, останавливая.       — Пусть, — тихо сказала она. — Он заслужил немного… просто побыть с кем-то своим.       Рик посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на тёмный проход. На его лице мелькнуло что-то странное — смесь отцовской тревоги и горечи от понимания, что сын действительно растёт, и ему уже нужно что-то, чего отец дать не может. Он медленно кивнул и остался на месте.       Запах ладана, воска и старого дерева смешивался с запахом пыли и тишины. Кто-то из группы уже устроился на скамьях, укрываясь куртками. Кто-то вышел наружу — проверить периметр.       Дэрил, сидевший на ступенях перед алтарём, чистил свой арбалет, но его взгляд то и дело соскальзывал в сторону подсобки. Он тоже слышал, как дети ушли, и тоже догадывался, что они там не молятся. Но он лишь хмыкнул и покачал головой.