Безродная

      Ночь в церкви Святой Сары тянулась медленно. Свечи оплыли, и их дрожащий свет уже не достигал тёмных углов, где прятались тени. Взрослые дремали вперемешку на деревянных скамьях, прислушиваясь во сне к каждому шороху за стенами. Рик не спал. Он сидел у входа, положив «Кольт» на колени, и смотрел в темноту за приоткрытой дверью. Где-то там, в лесу, ухала сова, и этот звук казался единственным нормальным в мире, сошедшем с ума. Рик сам вызвался дежурить в первую смену. Где-то через час его сменил Гленн, и Рик, наконец, позволил себе прилечь на жёсткую скамью. Тревога не отпускала, но усталость взяла своё, погружая его в тяжёлый, но чуткий сон.       Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.       — Рик! — Гленн выглядел встревоженным. — Рик, просыпайся. Тут такое…       Рик сел мгновенно, хватаясь за револьвер. Церковь гудела от приглушённых голосов. Люди столпились у того места, где спал Боб.       — Что случилось?       — Боб, Дэрил и Кэрол пропали, — голос Мишонн был тихим, но твёрдым. — Мы с Гленном только что вернулись. Обошли церковь по периметру, проверили лес у опушки. Ни следов, ни ходячих, ничего.       Рик подошёл к лежанке. Смятое одеяло, сбитая подушка — и никого. Но вещи Боба были не тронуты. Рюкзак стоял у изголовья, а винтовка так и лежала прислонённой к скамье. Даже фляга, с которой тот не расставался была на месте.       — Он не мог уйти далеко без оружия, — нахмурился Абрахам.       — Дэрил и Кэрол ушли с оружием, — Саша кивнула в сторону их лежанок. Пусто. Но картина повторилась с точностью до наоборот. Арбалет, который Дэрил всегда клал рядом с собой, исчез. Как исчез и сам Дэрил. Винтовки Кэрол — тоже.       Тишина повисла в церкви тяжёлым грузом. Три человека исчезли за ночь. Но исчезли по-разному. Кто-то ушёл сам, прихватив оружие. Кого-то забрали, не дав даже схватиться за карабин. Рик перевёл тяжёлый взгляд на угол, где сидел, сжавшись в комок, отец Габриель. Священник трясся так, что стучали зубы.       — Ты знал, — это был не вопрос. Рик шагнул к нему, и в его походке читалась та самая смертельная угроза. — Ты знал, что здесь кто-то есть.       — Нет! Клянусь! — залепетал Габриель, закрывая голову руками. — Я не знал… я думал, мы одни… Господь свидетель…       — Свидетель? — Рик навис над ним, как скала. — Где твой Бог, когда моих людей крадут из-под твоего креста?       — Рик, — Мишонн тронула его за плечо. — Бесполезно. Если бы он знал, уже бы признался. Он слишком труслив для героя.       Рик перевёл дух, заставил себя разжать кулак. Нужно было думать. Думать холодно и быстро.       — Значит, так, — голос его приобрёл привычную командирскую жёсткость. — Абрахам, Розита, Юджин — вы остаётесь здесь. Охраняете церковь и детей. Мы прочешем лес. Они не могли уйти далеко.       Он уже шагнул к выходу, когда его взгляд упал на проход за алтарь. Туда, где в подсобке спали Карл и Рейн.       — Чёрт, — выдохнул он, резко меняя направление.       Он ворвался в подсобку без стука, заставив дверь жалобно скрипнуть. Свечной огарок, оставленный кем-то на столике, отбрасывал дрожащие тени на стены, заваленные старой церковной утварью. Картина, открывшаяся ему, заставила Рика на мгновение замереть. Карл и Рейн сидели на полу, привалившись друг к другу. Глаза у обоих были мутными, сонными, а в углу, под грудой тряпья, тускло поблёскивало тёмное стекло пустой бутылки. В воздухе отчётливо пахло перегаром, смешанным с ладаном. Карл первым сфокусировал взгляд на отце. Он дёрнулся, попытался встать, но ноги, казалось, не слушались.       — Пап? — голос его был чуть сиплым, горло сушило. — Что случилось?       Рик шагнул вперёд, и в свете свечи его лицо, изрезанное тенями, казалось каменным. Он приблизился к сыну, наклонился, втянул носом воздух. Его ноздри раздулись.       — Ты что, пьяный? — голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как пощёчина.       Карл сглотнул. Краска стыда поползла по его щекам, делая его похожим на нашкодившего щенка, которого застукали с разорванными тапками. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова не шли. Горьковато-кислое послевкусие вина вдруг стало невыносимым.       — Мы… мы просто…       Он замолчал, не в силах придумать оправдание. Да и какое оправдание могло быть? Его отец, Рик Граймс, стоял перед ним, готовый рваться в бой, спасать своих людей, а он, Карл, его сын, его правая рука, сидел здесь, пьяный в стельку, с какой-то сумасшедшей девчонкой. Взгляд Рика медленно, со скрежетом, переполз с сына на Рейн. В нём не было крика. Там была ледяная, вымораживающая пустота, в которой читался приговор: «Я так и знал. Я знал, что от тебя будут одни проблемы».       Рейн, которая всё это время сидела, прикрыв глаза и пытаясь сделать вид, что происходящее её не касается, вдруг почувствовала этот взгляд физически. Он обжёг её похлеще самогона. Их взгляды встретились. Внутри неё, в том самом пыльном кабинете, Скептик торжествующе захихикала: «Ну всё, допрыгалась, детка. Сейчас он тебя пришьёт, и правильно сделает». Надежда упала в обморок, а Третья выкрасила своё тело в цвет стен кабинета сознания, сливаясь, исчезая. Но Рейн не была бы Рейн, если бы сдалась без боя. Она встретила его взгляд, вздохнула и устало отмахнулась:       — Ой, да ладно тебе. Мы ж просто посидели немного. Расслабились.       Эти небрежные, ленивые слова стали последней каплей. Рик и без того был на взводе: люди пропали, а теперь ещё и это.       — Встали, — приказал он, и голос его резанул, как нож.       Карл вскочил, пошатываясь, и тут же опёрся рукой о стену. Рейн попыталась сделать то же самое, но раненая нога подвела, и она, охнув, сползла обратно. Рик шагнул к ней, намереваясь, видимо, поднять силой, но Карл вдруг оказался между ними. Он загородил собой Рейн, встав напротив отца. Его голубые глаза, ещё мутные от вина, но уже наполняющиеся упрямством, смотрели на Рика снизу вверх.       — Пап, не трогай её, — сказал он, и голос его, хоть и дрожал, звучал твёрже, чем можно было ожидать. — Это я виноват. Я взял вино. Она… она только пила со мной, чтобы я один не напивался. Это я её позвал.       Рик смотрел на сына, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на… удивление? Боль? Гордость? Трудно было разобрать.       — Ты её защищаешь? — тихо спросил он.       Карл не отвёл взгляда. Он лишь сжал челюсти и кивнул. Сзади послышался тяжёлый топот — это Мишонн и Гленн, заждавшись у выхода, вернулись проверить, что случилось.       — Рик, — позвала Мишонн. — Нам нужно идти. Сейчас.       Рик не оборачивался. Он смотрел на сына. Две секунды, три, четыре. Потом перевёл взгляд на Рейн, которая за спиной Карла смотрела на него волчонком, готовая защищаться.       — В комнату пастора, — приказал он жёстко, почти грубо, кивая в сторону двери, ведущей в маленькую келью Габриеля. — Оба. Сидеть там тихо, как мыши. Ни звука, ни шагу наружу, пока мы не вернёмся. — Он сделал паузу, и в его голосе зазвенела сталь: — Это не обсуждается.       Карл молча кивнул, беря Рейн под руку, чтобы помочь ей встать. Рик посмотрел на сына, и в его глазах, несмотря на всю серьёзность момента, мелькнуло что-то, похожее на усталую горечь.       — А с тобой, — добавил он, уже поворачиваясь к выходу, — мы потом поговорим. Серьёзно.       Карл сглотнул и, подхватив хромающую Рейн, поволок её в указанном направлении. За спиной уже слышались шаги уходящих — Рик, Мишонн, Гленн, Саша и Тайриз скрылись в ночи, оставив церковь на попечение Абрахама, Розиты, Юджина и испуганного до полусмерти Габриеля.       Дверь в келью пастора захлопнулась за ними, отрезая от внешнего мира. Комнатка оказалась крошечной: узкая лежанка, распятие на стене, стопка пыльных книг в углу и плетёная корзинка с сопящей Джудит. Карл усадил Рейн на лежанку, а сам сел на пол, прислонившись спиной к двери. Тишина была густой, как патока. Слышно было, как за стеной Абрахам негромко переругивается с Розитой, обсуждая, что надо хватать Юджина и мчать в Вашингтон, а они остались сторожить этих оболтусов. Рейн сидела на лежанке, обхватив руками колено здоровой ноги, и смотрела в стену. Внутри неё всё клокотало. Стыд, унижение, злость на себя, на Карла, на этого невыносимо правильного Рика с его ледяными глазами.       — Зачем ты это сделал? — спросила она, не глядя на Карла. Голос её был глухим, лишённым привычной колючести. — Зачем вступился? Сказал бы, что я тебя заставила, тебе бы ничего не было.       Карл молчал долго. Потом повернул голову и посмотрел на неё. В полумраке кельи его глаза казались почти чёрными, но в них горела та самая искорка, которую она никак не могла понять.       — Потому что это правда, — улыбнулся он. — Я первый взял бутылку. Ты просто… была рядом.       Рейн фыркнула, но в этом звуке не было насмешки.       — Ты, точно дурачок, — повторила она свою старую фразу, но сейчас она звучала иначе. Почти ласково.       — Знаю, — отозвался он.       Они замолчали. Каждый думал о своём. Рейн — о том, что впервые за долгое время кто-то вступился за неё просто так. Карл — о том, что разговор с отцом, который ждёт его впереди, будет самым тяжёлым в его жизни. Но почему-то, глядя на взлохмаченную синюю прядь, выбившуюся из-за уха Рейн, он не жалел ни о чём.       Дверь церкви распахнулась, впуская внутрь холодный предрассветный воздух и группу Рика. Они вернулись быстро — слишком быстро. Мрачные лица говорили сами за себя. Ни Боба, ни Дэрила, ни Кэрол. Лес молчал, не желая отдавать своих пленников.       Саша ворвалась в церковь — Рейн увидела это не столько глазами, сколько кожей. Воздух раскололся, разлетелся в стороны от её ярости, оставляя за собой шлейф такого дикого, первобытного жара, что даже сквозь каменную стену кельи Рейн почувствовала, как он обжигает. Она не шла — она летела, ураган в человеческом обличье, и все её поры кричали одной-единственной, пугающей мыслью: найти, уничтожить.       Абрахам, который минуту назад казался незыблемой скалой, инстинктивно вжался в деревянную колонну, когда она пронеслась мимо. Его рука дрогнула на автомате, но он даже не окликнул её. Кого? Сашу? Или того, кто стал причиной её ярости?       Взгляд Саши, как лазерный прицел, нашёл свою цель — съёжившегося у алтаря Габриеля. Рейн не видела этого, но чувствовала через толщу стен, через свой собственный, пульсирующий болью мир. Она чувствовала, как воздух в церкви сгущается, становится тягучим и в центре этого сгустка — священник, который вибрирует на такой частоте страха, что у Рейн заломило зубы.       — Ты! — голос Саши сорвался на хрип, и этот звук был страшнее любого крика.       Рейн зажмурилась, привалившись к стене. Внутри неё, в том самом пыльном кабинете, все три голоса умолкли, прислушиваясь к вибрациям из внешнего мира. Даже они понимали: сейчас здесь вершится что-то, что не терпит комментариев. Только Скептик, мельком, скользнула тенью по стене, нарисовав схематичную фигурку священника с петлёй на шее, и тут же стёрла её.       В три прыжка — Рейн почему-то отчётливо увидела их внутренним взором, длинные, хищные, как у пантеры — Саша преодолела расстояние. Она схватила Габриеля за сутану, прижимая к алтарю. Его глаза, выпученные, полные ужаса, метались по её лицу в поисках пощады.       — Ты что-то скрываешь, — прошипела Саша, и от её шёпота у Рейн по спине побежали мурашки. В этом шёпоте не было угрозы, был приговор, вынесенный до суда. — И я, клянусь, если сию же секунду я не услышу ответ, я убью тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Рейн затаила дыхание. Внутри неё, в кабинете, Третья, которая обычно лежала на подоконнике, вдруг села и уставилась в одну точку. Её акварельные краски стали гуще, темнее, обретая форму. Она не сводила взгляда с того места, где стояла Саша.       Рик шагнул вперёд, но Мишонн остановила его. Рейн почувствовала это касание — твёрдую, спокойную руку на груди шерифа, гасящую его порыв. И одобрительный кивок Мишонн: не мешай. Сейчас её нельзя останавливать.       Габриель захлебнулся воздухом. Его слова, если их можно было так назвать, вырывались наружу нечленораздельными всхлипами, мокрыми и липкими, как сопли.       — Я… я не… Господь свидетель…       — Клянусь Богом, пастор, — голос Саши упал до шёпота, но Рейн услышала в этом шёпоте звон стали. — Если ты сейчас не скажешь правду, Он будет свидетельствовать, как я вышибу тебе мозги.       Щелчок. Рейн явственно услышала этот внутренний щелчок — последняя струна, державшая Габриеля в вертикальном положении, лопнула. Он обмяк в руках Саши, повис на ней всей своей тяжестью, готовый рухнуть.       — Я… я не открыл… — слова хлынули из него грязным потоком, мутным и тошнотворным.       Рейн слушала, и перед её внутренним взором разворачивалась картина: церковь, запертая дверь, люди снаружи. Дети. Старики. Женщины. Они стучат. Они молят. А он стоит по ту сторону и слушает, как хрустят их кости. Слушает, как его имя становится последним словом, которое они произносят перед смертью. Девочка не чувствовала к нему жалости. Но и презрения не было. Было только странное, горькое узнавание. Ещё одна запертая дверь. Ещё одна ноша, которую теперь придётся нести. Она знала этот груз. Знала его вес и то, как он трёт плечи до кровавых мозолей.       Габриель рухнул на колени, прямо на каменный пол, завывая и бормоча молитву, которую не мог закончить. Слова путались, рвались, как гнилые нитки.       — Domine, miserere nobis… Christe, miserere nobis… Domine, miserere nobis… Christe, audi nos… Sancta Maria, ora pro nobis… Sancta Dei Genitrix… ora pro… pro…       Он замолчал, не в силах продолжить. Тишина, повисшая в церкви, была абсолютной. Рейн чувствовала её кожей — тяжёлую, давящую, как свинцовое одеяло. И тогда, в этой тишине, она услышала свой собственный голос. Он шёл откуда-то изнутри, но звучал громко и чисто, разрывая пелену ужаса.       — Sancta Virgo virginum, ora pro nobis. Mater Christi, ora pro nobis.       Рейн не понимала, как она это делает. Слова приходили сами, всплывали из тех глубин памяти, куда она никогда не заглядывала. Из приюта, где молитвы на латыни были наказанием. Где за каждую провинность нужно было зубрить бессмысленные, на первый взгляд, фразы. Её тело, казалось, двигалось само — поднялось с лежанки, опираясь плечом о косяк, шагнуло в проём. Карл что-то говорил, пытался поддержать, но она не слышала. Она говорила.       — Mater divinae gratiae, ora pro nobis. Mater purissima, Mater castissima, Mater inviolata, Mater intemerata, Mater amabilis, Mater admirabilis…       Голос плыл под сводами церкви, удивительно ровный, спокойный, какой-то… не её. Он заполнял собой пустоту, смывал липкий ужас, оставляя после себя только чистоту. Рейн смотрела на Габриеля и не видела в нём врага. Только сломленного человека, такого же, как она сама. Который тоже когда-то запер дверь. Когда она замолчала, тишина стала другой — не гнетущей, а почти целительной. Габриель поднял на неё заплаканные глаза. В них был вопрос — немой, страшный вопрос человека, который ищет оправдания.       Рейн покачала головой. Не укоряя. Не осуждая. Слова пришли сами, без подготовки.       — Твоя проблема не в том, что ты не впустил их. Твоя проблема в том, что ты не впустил это в себя. Ты прячешься за словом божьим, как за щитом. Думаешь, если бубнить молитвы, Бог простит? Не простит. — Она перевела дух. — Молитва не поможет, если ты сам себе не поможешь. Имей смелость признаться себе в том, что сделал. Не Богу — ему, может, и дела нет. Себе признайся. И живи с этим. Потому что это теперь твоя ноша. И нести её тебе, а не распятию на стене.       Она замолчала. Внутри неё, в кабинете, наступило странное оцепенение. Рик смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Рейн почувствовала этот взгляд кожей — он больше не был ледяным. В нём была попытка понять. Кто она? Откуда? Но она не могла ответить на этот вопрос. Она и сама не знала. Саша медленно разжала кулаки. Её ярость утихла, превратившись в тупую, ноющую боль. Она посмотрела на Рика. Шериф шагнул к Габриелю, протянул ему руку. Священник уставился на неё, как на привидение.       — Вставай, — сказал Рик устало, но без злобы. — Молиться будешь потом. Сейчас нам нужно понять, кто забрал наших людей. Помоги нам.       Габриель взял его руку дрожащей ладонью. Рик рывком поставил его на ноги. Священник стоял, покачиваясь, и смотрел на Рейн. Она уже отвернулась и зашагала обратно. Карл шёл рядом, готовый подхватить.       У самой двери в келью он тихо спросил, почти касаясь губами её уха:       — Откуда ты знаешь латынь?       Рейн усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой, как прошлогодняя трава.       — В приюте, где я росла, был такой метод воспитания. Накосячила — учи молитву. На латыни. Чтобы неповадно было. — Она замолчала на мгновение, собираясь с силами, чтобы перешагнуть порог. — А косячила я, Карл, много. Очень много.       Время в келье текло иначе. Оно было липким, как страх, который, казалось, пропитал каждый камень этой церкви. Рейн сидела на узкой лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. Десять пальцев на руках. Она машинально пересчитывала их снова и снова. Из десяти не искусанных осталось три.       Внутри неё, в том самом пыльном кабинете, было неспокойно. Голоса не говорили — они перешёптывались, создавая нервный, вибрирующий фон, от которого чесались глаза. Рейн тёрла их до тех пор, пока перед глазами не начинали плыть цветные круги. Мир становился то слишком чётким, то размытым, как акварельный рисунок, на который пролили воду. Она слышала, как за стеной мечется Саша. Её шаги — нервные, рваные — отсчитывали метры церковного пола, вылетали на улицу и возвращались обратно, ещё более тяжёлые, ещё более мрачные. Рейн чувствовала это возвращение каждой клеточкой — воздух всякий раз тяжелел, становился горьким, как полынь.       Абрахам вполголоса переругивался с остальными. Его бас, низкий и настойчивый, пробивался сквозь стены: «Надо двигаться на север! К Вашингтону! Чего мы ждём?» Ему отвечали — тише, приглушённее. Сошлись на том, что группа Абрахама ждёт до полудня следующего дня, а потом они уезжают в Вашингтон, вместе с Гленном, Мэгги и Тарой.       Юджин, забившийся в угол у алтаря, рисовал пальцем на пыльном полу какие-то непонятные символы. Рейн видела это внутренним взором — пухлые, короткие пальцы, нервно вычерчивающие круги и линии, которые не имели смысла ни для кого, кроме него самого. Карл метался. Она слышала его шаги — то приближающиеся к двери кельи, то удаляющиеся к выходу из церкви. Он был раздираем на части желанием быть полезным, найти Дэрила, Кэрол, что-то сделать, и страхом оставить её одну. Каждый раз, когда его шаги затихали у входа, Рейн замирала, прислушиваясь, и выдыхала только тогда, когда слышала, как они возвращаются.       — Сиди уже, — буркнула она один раз, когда он в очередной раз дёрнулся к двери. — Надоело твоё мельтешение.       Он замер, потом виновато опустился на пол рядом с дверью, прислонившись спиной к косяку.       — Извини, — тихо сказал он. — Просто… не могу сидеть на месте.       — Можешь, — отрезала Рейн. — Сидишь ведь.       Карл хмыкнул, но спорить не стал. Так они и сидели — она на лежанке, он у двери, разделённые тишиной. А потом эта тишина оборвалась. Сначала был звук. Низкий, полный нечеловеческой муки стон, который донёсся откуда-то снаружи, со стороны церковной ограды. Он не был громким, но он проник сквозь стены, сквозь камень, сквозь кожу, в самую глубь, туда, где жил страх. Рейн вздрогнула. Внутри неё, в кабинете, все три голоса разом умолкли. Третья, которая обычно лежала на подоконнике, резко села, её размытые краски сгустились до черноты.       — Что это? — прошептал Карл, вскакивая.       Но Рейн не успела ответить. Церковь взорвалась движением. Топот ног, крики, лязг оружия — всё смешалось в один сплошной, оглушительный гул. Абрахам первым рванул к двери, его винтовка звякнула о косяк. За ним, обгоняя собственное сердце, бежала Саша. Рейн почувствовала её побег — не шагами, а той страшной, пустой решимостью, которая бывает только у людей, которым уже нечего терять.       Карл рванулся было за ними, но Рейн окликнула его. Голос прозвучал хрипло, чужим.       — Стой. Не ходи туда.       Он замер на пороге, раздираемый противоречиями.       — Но там…       — Знаю, — перебила она. — Но если ты сейчас выйдешь, я останусь одна. И, клянусь, если кто-то ворвётся сюда, я не смогу даже встать.       Это была правда. Горькая, унизительная, но правда. Карл посмотрел на неё, на её бледное, осунувшееся лицо, на зажатую в судороге ногу, и шагнул обратно. Он снова сел у двери, но теперь его рука лежала на рукояти пистолета.       Снаружи крики стихли так же внезапно, как и начались. А потом раздался вой. Низкий, животный, полный такой нечеловеческой муки, что у Рейн кровь застыла в жилах. Это выла Саша.       — Нет, — выдохнул Карл, и в его голосе был ужас. Он рванулся к двери, но на этот раз Рейн не стала его останавливать. Она и сама, забыв про боль, сползла с лежанки и, хромая, опираясь о стену, поплелась за ним.       Картина, открывшаяся ей у ворот, была хуже любого кошмара, который рисовало её воображение. Боб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серое утреннее небо остановившимся, но ещё живым взглядом. Его глаза были широко раскрыты, полные такого ужаса, что у Рейн перехватило дыхание. Но не это было самым страшным. Ноги не было. Культя, туго перетянутая окровавленной тряпкой, темнела на том месте, где ещё недавно была его голень. Кровь, густая и чёрная, пропитала землю вокруг, смешиваясь с грязью и росой. Саша рухнула рядом с ним на колени. Её руки, дрожащие и неловкие, заметались над ним, не зная, за что схватиться, как помочь.       — Боб! — её голос сорвался на хрип, полный слёз и отчаяния. — Боб, держись!       Он с трудом повернул голову. Его губы, белые как мел, шевельнулись.       — Саша… — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось уже не дыхание, а предсмертный хрип. — Послушай…       — Молчи! — зашептала она, пытаясь зажать рану, но руки лишь нащупывали мокрую, рваную плоть. — Мы перевяжем… мы…       Он слабо покачал головой. В этом движении была такая страшная ясность, что у Рейн сжалось сердце.       — Поздно… — прошептал он. — Я должен сказать… Они…       Рик опустился на корточки рядом. Его лицо было каменным, но в глазах горел тот самый огонь, который Рейн уже научилась понимать — Шериф максимально собран.       — Кто, Боб? Где они? Кэрол и Дэрил у них?       Боб сглотнул. Его кадык дёрнулся.       — Нет… Гарет… и его люди… Они поймали меня… Утащили в школу… Там, за лесом… Они там… — его голос сорвался, — Они ели мою ногу… Прямо при мне… И смеялись… Они придут… за всеми…       Он закашлялся. Саша всхлипнула, прижимая его голову к себе, вытирая его лицо рукавом, размазывая кровь и грязь.       — Тише… тише… — шептала она, но слёзы уже текли по её щекам.       — Меня укусили, — выдохнул Боб, и эти слова упали в тишину, как камни в воду. — Ещё… когда мы ходили за консервами… На том складе… Я не сказал вам… — Он замолчал на мгновение, собираясь с силами. — Я просто… после всего, что мы пережили… я так хотел провести один спокойный вечер… Со всеми вами… Как нормальные люди… Просто посидеть у костра… послушать… посмотреть на звёзды…       Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, слабой, но такой человеческой, такой тёплой, что у Рейн защипало в глазах.       — Глупо, да? — прошептал он. — Я люблю тебя, Саша… Помни это… И живи… Живи за нас двоих…       Саша закусила губу до крови. Слёзы текли по её лицу, падали на лицо Боба, смешиваясь с его кровью. А потом его глаза остановились. Рука безвольно упала на землю. Тишина, повисшая над поляной, была абсолютной. Рейн смотрела на Сашу, которая сидела неподвижно, держа его за руку, и не узнавала её. Внутри женщины больше не было ничего. Только пустота, и на самом её дне уже начинал разгораться новый огонь. Холодный, страшный огонь, который не знает пощады. Рейн поняла это мгновенно. Она узнала этот огонь. Он горел в ней самой, когда ломали её скейт. Когда резали её ногу. Когда мир рушился в прах. Это был огонь мести. Она отвернулась, чувствуя, что не имеет права смотреть на эту чужую, интимную боль. Карл стоял рядом, бледный как полотно, и сжимал её плечо так, что, наверное, оставлял синяки. Но она не чувствовала боли. Только пустоту.       Боба похоронили быстро. Времени на сантименты не было. Габриель, дрожащий и бледный, бормотал молитву, делая единственное, на что был способен — провожал уходящего в далёкий путь словами, которые должны были дать ему покой.       Рейн смотрела на свежий холмик земли, и внутри неё, в пыльном кабинете, молчали. Им нечего было сказать. Потому что иногда слов просто не существует.       Над церковью повисло напряжение. Взрослые собрались у алтаря, их голоса звучали приглушённо, но в них чувствовалась та самая стальная, неумолимая решимость, которая не оставляла места для сомнений. Рейн, сидящая на полу в келье, прислонившись спиной к стене, слышала только общий гул. Стены были толстыми, но напряжение просачивалось сквозь них, как вода сквозь плотину.       Карл сидел напротив, вертя в руках свою шерифскую шляпу. Между ними, в импровизированной колыбельке из старой корзины, лежала Джудит. Она не спала. Её огромные глаза, тёмные и внимательные, были устремлены на Рейн. Девочка смотрела на неё не отрываясь, изучая, будто пыталась понять, кто этот странный, взлохмаченный, перепачканный кровью и грязью человек с ярко-синей прядью.       Рейн чувствовала этот взгляд кожей. Это было неуютно. Такие маленькие дети вообще были для неё территорией неизведанной, опасной, как минное поле. Она не знала, как с ними говорить, что им говорить. Они смотрели слишком прямо, не умели ещё прятать свои мысли за вежливыми улыбками и пустыми фразами.       — Чего уставилась? — буркнула Рейн, не выдержав.       Джудит не ответила. Она просто моргнула, длинными, как у куклы, ресницами, и снова уставилась на неё. Маленький кулачок, сжимающий край одеяльца, чуть разжался, и пухлая ладошка потянулась в сторону Рейн. Жест был бессмысленным, младенческим, но от него у Рейн почему-то защемило под ложечкой.       — Чего она хочет? — спросила она у Карла, косясь на эту тянущуюся руку с подозрением.       Карл улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но тёплой.       — Не знаю. Может, поиграть? Она любит, когда с ней разговаривают.       — Я не разговариваю, — отрезала Рейн. — Я вообще не умею с детьми. Они… странные.       — Она не странная. Она Джудит.       Рейн фыркнула, но руку не отдёрнула. Джудит, будто почувствовав, что объект её внимания сдаётся, удовлетворённо икнула и снова вцепилась в одеяльце. Её глаза, по-прежнему огромные и немигающие, продолжали сверлить Рейн. Казалось, она запоминает её. Сканирует. Рейн поёжилась под этим взглядом.       — Жутковатая у тебя сестра, — буркнула она. — Смотрит, как рентген.       — Она просто любопытная, — Карл улыбнулся шире, протянул руку и поправил одеяльце. — Ты для неё новая.       — Новая, — хмыкнула Рейн. — Новенькая в зоопарке.       Дверь кельи скрипнула, и вошёл Рик. Он выглядел так, будто не спал неделю: глаза ввалились, на лице залегли тени, но взгляд оставался острым, собранным, как у хищника перед прыжком. Он опустился на корточки рядом с Карлом, положил тяжёлую руку ему на плечо. Джудит, увидев отца, радостно загулила, замахала ручками, но Рик лишь коротко коснулся её головы — времени на нежности не было.       — Слушайте меня внимательно, — начал он, переводя взгляд с Карла на Рейн. — План такой.       И он рассказал. Коротко, сухо, без прикрас. Часть группы сделает вид, что уходят мстить Гарету, оставляя церковь. На самом деле они залягут в засаде рядом и устроят западню. А здесь, в церкви, останутся Тайриз, Юджин, Розита и они. Их задача — сидеть тихо, как мыши, и не высовываться. Ни при каких обстоятельствах. Рик посмотрел на Рейн. В его взгляде не было угрозы, но и доверия тоже.       — Тайриз старший, — сказал он ровно. — Если он скажет сидеть — значит, сидеть. Не встревай. Поняла?       Рейн встретила его взгляд, она поняла, что Шериф имел в виду, захотелось съязвить, сказать что-то колючее. Но посмотрев на Карла, на Джудит, которая снова тянула к ней ручки, промолчала. Только кивнула. Коротко, сухо.       — Не встряну, — буркнула она.       Рик кивнул. Этого было достаточно. Он перевёл взгляд на Карла, и в этом взгляде было всё: и отцовская тревога, и гордость, и молчаливое «ты справишься». Он коротко сжал его плечо и вышел, растворившись в полумраке коридора.       Рейн смотрела на стену, за которой взрослые готовились к бою, и чувствовала, как внутри закипает что-то знакомое. Злость. На себя. На свою беспомощность. На ногу, которая не давала даже встать без боли.       Джудит заплакала. Не жалобно, а требовательно, настойчиво, заливисто. Звук резал уши, заполнял собой всё пространство маленькой кельи, отскакивал от стен и множился.       — Чёрт, — поморщилась Рейн, зажимая уши. — Чего она?       — Есть хочет, — Карл уже возился с сумкой, вытаскивая банку со смесью и бутылочку. — Кэрол обычно кормит, но… — он не договорил.       Рейн поняла. Кэрол не было. И никто не знал, вернётся ли она. Карл развёл смесь, сунул бутылочку Джудит, но та мотала головой, отворачивалась, продолжая заходиться в плаче.       — Не берёт, — растерянно сказал он.       Рейн смотрела на эту картину — на Карла с бутылочкой, на орущего младенца, — и внутри неё что-то щёлкнуло.       — Дай попробую, — буркнула она, протягивая руки.       Карл удивлённо посмотрел на неё, но спорить не стал. Он передал ей бутылочку, а потом, поколебавшись, и Джудит. Рейн взяла ребёнка так, будто это была бомба с часовым механизмом. Осторожно, напряжённо, стараясь не сделать лишнего движения. Джудит оказалась непривычно лёгкой и тёплой. Очень тёплой. И мокрой от слёз.       — Ну чего ты орёшь? — пробормотала Рейн, пристраивая бутылочку. — Есть дают — бери. Не понимаешь, что ли?       Она сунула соску в требовательно открытый рот. Джудит на секунду замерла, а потом припала к бутылочке с такой жадностью, что Рейн даже растерялась.       — О, — только и сказала она.       Маленькие пальцы вцепились в её грязную майку, сжали ткань с неожиданной силой. Джудит чмокала, прикрыв глаза, и постепенно её тельце расслаблялось, обмякало, прижималось к Рейн всё сильнее. Рейн сидела неподвижно, боясь шелохнуться. Карл сидел рядом и смотрел на них. В его глазах было то самое выражение, от которого Рейн всегда хотелось съязвить, огрызнуться, спрятаться за колючками. Но сейчас язык не поворачивался.       — Ты ей нравишься, — тихо сказал он.       — Заткнись, — автоматически ответила Рейн, но голос прозвучал как-то растерянно.       Джудит допила смесь, чмокнула соской и, не выпуская изо рта пустую бутылочку, прикрыла глаза. Её дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Рейн продолжала сидеть неподвижно, чувствуя, как тяжелеет её рука, но не решаясь пошевелиться, чтобы не разбудить.       — Давай, я положу, — Карл протянул руки.       — Сиди, — буркнула Рейн. — Разбудишь. Пусть уже… так.       Карл улыбнулся и откинулся спиной к стене. Так они и сидели в тишине кельи — мальчишка, девчонка с простреленной ногой и спящий у неё на руках младенец. А за стенами церкви уже начиналась охота.