Tears and sins.

Фраза «возлюби ближнего твоего, как самого себя» на Джерарда не работала, насколько верующим человеком он бы ни был. С самого детства и вплоть до четырнадцатилетия он находился в вере и только в ней, отдавая отчет самому себе, что, судя по всему, так и надо, так «правильно». Сейчас, в свои пятнадцать, он понимал, что точно родился не в той семье, не в то время и не в том месте. Явно, что его душа не была создана для чего-то светлого и чистого, а тем более для любви к людям. Сказать объективно, Джи ненавидел людей, когда понял всю их бессмысленную и лживую суть. Он также и ненавидел себя за то, что ему приходится быть тем, кем он на самом деле не является. Его отец, довольно суровый мужчина, не обладающий даже базовым уровнем эмпатии, был человеком, фанатичным к Богу. Поэтому его семья должна была строго подходить под все параметры, что предусмотрены в стандартной религиозной семье: молитвы – утром, вечером, перед едой; по воскресеньям ходить в храм, ну и по обычаю – особо не выделяться, быть тихим. И вот, снова находясь вместе со всеми за столом, отец начал: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистой Твоей Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь». Вскоре Джерард почувствовал невыносимую духоту, словно чья-то невидимая рука сжимает его горло. Но это состояние оборвали его мать, отец и младший брат Майки со своим резким «Аминь». Тот, немного растерявшись, тоже сложил руки и повторил. – Джи, ты слишком растерянный в последнее время, не думаешь? Ты постоянно витаешь в облаках, странно себя ведешь при молитвах. В чем дело? Что происходит? – выразилась Донна. Джерард покосился на нее, но резко поменялся в лице: «Ладно, мам, думаю, мне просто нужно быть повнимательнее», – ответил Джи. – «Я сейчас», – темноволосый выскочил из-за стола. Донна не была рада такому поведению сына, но, в самом деле, ее не волновало его состояние. Предметом ее тяжелых, навязчивых и тревожных мыслей было только одно: не получит ли она синяки или ссадины от мужа снова, не унизит ли он ее еще раз и доведет до слез? Джи забежал в туалет, закрыв за собой дверь на замок. Ему хотелось блевать от этой липкой сладости, от бессмысленного нахваливания Бога, от всего, что совершается им самим. Беги. Беги, пока не поздно. Он обхватил голову двумя руками. Его пальцы прошлись по волосам, скользнули к виску, впиваясь в корни волос, из-за чего тот резко выдохнул. Он хотел, так уже сильно тянулся к тому, чтобы каждый раз глушить свои мысли, чтобы вселенная различных его страхов и мыслей схлопнулась воедино и просто испарилась, исчезла, как черные дыры. Тело окидывает легким тремором, ноги становятся ватными, и тот без сил сползает вниз по стене. Пытается успокоиться, как он обычно это делает, но под рукой не оказывается ни бритвы, ни лезвия, ни ножа. Мерзко. Остаётся питаться воспоминаниями, где тот медленно проводит холодным и странно тяжелым лезвием по руке, оставляя за собой линию, из которой нежно струятся бусины алой крови и стекают прямо на плитку. Кожу на руке немного жжёт, но это жжение приятное, и снова доказывает, что он жалок и просто не может справляться со своими проблемами так, как это делают другие.

***

Самыми любимыми увлечениями темноволосого являлись эскапизм, мизантропия и мазохизм. Однако был один человек, к которому Джерард не испытывал никакого щемящего отвращения. Наоборот, впервые за много лет в его груди затеплилось что-то живое, не похожее на леденящее саморазрушение. Это была не та огненная, испепеляющая страсть, о которой твердили в проповедях, а тихая, беззаветная симпатия, напоминающая ту, что бывает в детстве, когда ещё не умеешь анализировать и просто тянешься к свету. Это был Фрэнк. Фрэнк Айеро. Ничем не примечательный мальчик, одного возраста с Джерардом. На самом деле, он даже не знал, что нашел в нем среди других ребят, в этих классах, где в каждом было ощущение, что за тобой кто-то пристально наблюдает. Например, светловолосый, улыбающийся ему и голубоглазый Иисус в белоснежных одеждах, окружённый наивными детскими лицами. Как будто Айеро был кем-то другим, словно не из всей этой лживой кучи идиотов, сопровождающих его каждый день. Это и руководствовало его каждый раз съедать, нет, вернее выразиться, сжирать его взглядом на уроках. Все равно мысли Джи не особо занимала учеба, о чем повествуют учителя, и что говорят его остальные одноклассники. Он пускал всё на самотёк, и, быть честным, его и собственная жизнь не волновала. Мало того, что Фрэнк сидел под чётким надзором Уэя каждый день – уже точно на протяжении двух лет, – Джерарду в голову приходили мысли, которые вскоре перерастали в действия, заставляющие сердце биться сильнее и чаще. Он каждый раз представлял, как его слежка за Фрэнком однажды окажется замеченной, и в каком расплохе будет находиться предмет его обожания. Нет, не подумайте, Джи не из тех ебанутых сталкеров-садистов. Ему просто интересно. Он изучил его расписание лучше своего. Значит, вторник и четверг – музыкальная школа. Путь лежит через парк. Он шёл параллельно, по другой аллее, сквозь кусты, каждый раз ловя одинокий силуэт. Знал все его микропривычки: где перейти улицу, где остановиться погладить дворового кота. Каким образом за прошедшие дни его не заметили – он сам без понятия. Но пока что его сводило это с ума, заставляя кипеть в жилах кровь. Сам Фрэнк был одновременно растерян и раздражен столь наглым вторжением в его жизнь. Тот навязчиво часто испытывал наличие уж слишком загадочного человека за его спиной. Узнать, кто это, конечно, было нетрудно. Айеро ловил бесконечные, реально устрашающие взгляды Джерарда в классе, связанные с количеством их поступления. Ему хотелось то ли выбить, то ли вытрахать всю дурь из него. Сам до конца не понимал, что будет эффективнее. Но для такого озабоченного и недостижимого человека, как Джерард, любое прикосновение Фрэнка будет для него переломным, независимо от негативной или положительной стороны. И тут уж дискутировать, одним словом, бесполезно. Никаких теплых или трепетных чувств у Айеро к Джи не было. Его скорее заполняло месиво из глубокой ненависти и жалости. Не хотелось даже мстить, просто в его голове словно ползает червь-паразит с желанием довести его до такого состояния, чтобы он отчаянно просил остановиться. Действительно хотелось смотреть, как он мучается. Заебало. Пахло сыростью, хлоркой и кровью. Поворотный момент произошёл там, где и должен, по мнению Фрэнка. Во-первых, чтобы остаться незамеченными, во-вторых, чтобы, наконец, Уэй получил то, что хочет, замолвив за себя словечко. Фрэнк вошел в туалет на третьем этаже, словно случайно, без каких-либо планов. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Джерард стоял у раковины, склонившись над струей холодной воды, будто необратимое стремление смыть со своего лица всю похоть, глупые фантазии и мысли дало вверх. Уэй услышал шаги, но не обернулся, пока не ощутил чьи-то пальцы у себя на затылке, пробирающиеся к корням волос. Они крепко сжали их, заставляя поддаться назад и рефлекторно, неестественно выгнуть тонкую шею. Фрэнк резко дернул кулак и потащил парня к противоположной части комнаты. Прежде чем Джерард успел понять, что происходит, холодная ладонь сжала его горло, прижимая к стене. Перед ним лицо Фрэнка, не растерянное, а банально искаженное холодной злостью. Боже, Господи Иисусе... В этот момент ему действительно захотелось поверить в Бога, забудь все то, что он чувствовал и говорил ранее. Ноги подкашивались от накаленной обстановки и перекрытого кислорода уже, наверное, как минуту. Джерард закатывал глаза и слегка прикусывал губу, и, видимо, это явно было не от боли. Ощущение, что Фрэнк расщепляет его взглядом, будто мстит, наслаждаясь настолько беспомощным видом Джи. – Надоело, Уэй. Прекратишь назойливо крутиться передо мной? – сквозь зубы процедил Айеро. – Представь, как твой отец отреагирует, когда узнает, что его сын оказался пидором, который мечтает, чтобы его так взял кто-нибудь? Или быть замеченным в странных обстоятельствах тебя возбуждает, а? – ответ не требуется. Руку с горла Джи он убирать не собирался до того момента, пока не заметил, как тот начал слегка съезжать вниз по стене. Тогда тот, наконец, убрал руку и придержал парня за плечи, пока он приходил в себя. – До чего же ты жалкий, серьёзно. На колени, Джи, – принудил Фрэнки. Колени юноши коснулись холодного грязного кафеля. От такой слащавой формы имени его ебануто вело, и его штаны с каждой секундой становились все теснее. Проблему в брюках Джерарда Айеро заметил практически сразу: – Ты посмотри на себя, сука, ты сидишь на коленях, со стояком в штанах, псина, блять... Хотя, с другой стороны, такой послушный, грязный мальчик... Неужели тебе нравится, когда тебя уничтожают, а? – Фрэнк ударил Уэя по щеке, оставляя розоватый след. Джерард надеялся на добрый исход ситуации. Упс. – Рассказывай всё, что ты думал обо мне, развратное убожество. Не дай бог ты дрочил или трахал себя, представляя, что это я. Взгляд ниже. – Я... я, Боже мой, я каждый раз представляю, как ты наконец-то замечаешь, что я слежу за тобой. И, блять, что ты ударишь меня, может, даже не один раз. Что будешь душить, чтобы я уже почти падал без сознания... Черт, Фрэнк, я постоянно думаю о том, как я отсасываю тебе, как ты трахаешь меня до потери пульса. Как ты оставляешь засосы у меня на шее и вообще везде, где угодно, где пожелаешь, Айеро. Я думаю о таком слишком часто, Боже, я... Я ужасно возбуждаюсь от этого, словно я озабоченная, ничтожная тряпка... – Джерард пытается выровнять дыхание, но каждый раз он глотает чересчур много или чересчур мало воздуха, что мешает этому. Тело и язык уже не слушаются, поэтому он дрожит, стонет и несет всякий грязный бред. Джерард смотрит прямо в глаза Айеро, и в его взгляде читается мольба. Он даже не пытается сопротивляться, его единственным желанием является сейчас, чтобы Фрэнк не заканчивал эту прелюдию. Его безумно мажет, когда его начинают унижать, особенно Айеро. – Как же ты хорошо бы выглядел с членом во рту, я представляю. Ты так любишь унижаться? Любишь, когда тебе причиняют боль, да, шлюха? – дразнит Фрэнк. – Раздевайся. Джерард замирает на секунду, будто не веря услышанному. Он сейчас принадлежит своему Фрэнки? Потом его дрожащие и непослушные пальцы потянулись к пряжке ремня. Металл звякнул о каменный пол. Джинсы, уже и без того тесные, сползли по бедрам, обнажая бледную гусиную кожу и очевидное, смущающее даже его самого, доказательство возбуждения. Футболка, забрызганная краской и потом, полетела следом. Он стоял на коленях перед Фрэнком, совершенно голый, дрожа от холода и от чего-то другого, более глубокого. Стыд и желание боролись в нем, выжигая всё остальное. Он пытался прикрыться руками, но Фрэнк резко одернул его: – Ну чего же ты, Джи. Тебе было не стыдно представлять все это, следовательно, прекрати стыдиться сейчас. Можешь притронуться к себе, если хочешь. Или, может, это сделаю я? – грязь, льющаяся изо рта Фрэнка, заставила член Джи дрогнуть. Айеро начал чувствовать, как тянет внизу, а живот сковывает от резкого возбуждения, в нем завязывается тугой узел. Джерард немного подполз к ногам Фрэнки и попытался дотронуться до себя через намокшую ткань трусов, за что в мгновение ему прилетел резкий удар ботинком в нос. Сидящий на коленях будто вылетел из реальности на пару секунд, а затем понял, что лежит на полу. Фрэнк подошел к нему и скорчил гримасу жалости, смешанную с усмешкой, а затем сел к нему на живот. Айеро снова взял того за волосы, запрокидывая голову и вытирая капли крови из носа большим пальцем другой руки. – Ты так даже лучше выглядишь. Любишь острые ощущения? Смотри, что есть, – Фрэнк достал раскладной нож. Джерард округлил глаза от удивления, но после протяжно застонал от возбуждения и представления дальнейшей картины в голове. Ему нравилось, что к нему относились, как к тряпке, не замечали и не реагировали на его чувства и эмоции, а просто продолжали делать больно. Либо когда он сам причиняет себе боль. Бог знает, с чем это связано, но только такое чувство может довести его до оргазма. – Не бойся, твои шрамы я уже заметил давным-давно, Джи. Хочешь чтобы я тебя порезал? Пожалуй, нет. Я сначала помучаю тебя словами, пока ты не начнешь просто умолять меня, вот и все. Если заслужишь, то, так уж и быть сделаю тебе пару порезов. Как автограф, – не стихает парень. – Где же вся твоя любовь к вере, а, Уэй? По тебе и не скажешь, что учишься в воскресной школе, – как только Фрэнк смел заговорить про веру, из желудка Джерарда, будто живой клубок червей, поползла горячая и неостановимая тошнота. – Ладно, раз я вожусь с тобой, и раз мне тоже нравятся мальчики, думаю, я тоже не очень православный, – Айеро резко замолк и встал с юноши. – Подрочи себе, шлюха, покажи как ты меня хочешь, – сжалился тот. – А потом, – короткая пауза, – ты помнишь. Поработай. Рука движется вниз по талии и машинально стягивает резинку трусов, снимая их совсем. Тот начинает водить рукой от основания к головке, иногда сжимает член, принуждая самого себя неловко простонать имя мальчика, который издевается над ним. Уэю даже не потребовалось плевать себе на ладонь, используя слюну для смазки. Он был готов. Готов для своего Фрэнки. От ощущений выгибает спину, закатывает глаза, и, видимо, чувствует, что от эмоций подрагивают колени и соленые слезы скатываются по его щекам. Неожиданно стыдно, но стыд этот запретный, что еще больше возбуждает. Еще никогда присутствие Бога в жизни Джерарда его так не волновало. Джи запрокидывает голову назад, что было ожидаемо, и с полуоткрытым ртом прокручивает в голове самые грязные мысли. И в этих мыслях, жарких и пошлых, всегда был только один человек. Стабильно. Это было такое одновременно мерзкое, глупое и жаркое зрелище, что Айеро хотелось говорить ему одни лишь гадости. На удивление, сегодня огромную роль сыграли его садистские наклонности и лежащий на полу Джерард, ведь тот тек, как последняя путана на этом свете.

О вере Фрэнку, как и Джи, в этот момент хочется забыть. Не потому что страшно, как будто ангел-хранитель за его плечом шепчет ему: «Стоит остановиться!» или «Это не останется безнаказанным, все узнают!». А потому что хочется отвлечься от внешнего мира, не задумываясь о навязанной религии и о проблемах в семье.

Стыд кололся об тело Уэя, как маленькие иголки, и тому хотелось съёжиться, но жар приливал к низу живота. – Фрэнки, Боже мой, блять... – похоже, тот был уже на пике и сделал что-то вроде предупреждения. Ладонь Уэя потянулась к своему горлу, и он слегка сжал его. Разгоряченный, манящий экстаз накрыл с головой. Дыхание перехватило, в ушах зазвенела оглушающая тишина. Он попытался сдержаться, вцепиться в последние крупицы самообладания, но тело уже не слушалось, предательски содрогнувшись в серии глубоких, непроизвольных спазмов. Из горла вырвался не стон, а тихий, надорванный звук, похожий на всхлип. Острая, почти болезненная волна удовольствия вымыла из головы все мысли, оставив лишь пустоту и липкую слабость в каждой мышце. Тот кончил, изливаясь на собственные колени. – Извращенец. Видимо, я не прогадал, что ты любишь издеваться над самим собой. – с ухмылкой пробормотал Фрэнк. – Моего члена, как бы ты не хотел, не заслужишь. Но я дам тебе повеселиться, Джи. Одевайся. Его голос был тихим, но от этого еще более неумолимым. Фрэнк стоял над ним, спрятав руки в карманах, и наблюдал. Наблюдал, как Джерард, с трясущимися пальцами и опущенным взглядом, натягивает джинсы на влажные от собственного семени колени, а затем свитер. Молчание повисло тяжелым, липким покрывалом, нарушаемым лишь прерывистым дыханием Уэя. – Всю свою веру, всю свою «чистоту»... ты только что размазал по своему же животу. Ради меня, – Фрэнк протянул руку и провел тыльной стороной пальцев по щеке Джерарда, смазывая остатки слез. – Ты думаешь, твой Бог смотрит на это сейчас? Или он отвернулся? – Айеро приспустил рукав кофты Уэя и раскрыл нож, прислоняя к его запястью. – Хочешь встретиться с ним? Могу устроить, – нарочито дразнит тот, зная, что эта тема для Джи является до тошноты пройденной и отвратительной для обсуждения. — Он уже отвернулся, — голос Джерарда прозвучал хрипло, тихо, но не дрожа. Он сказал это, глядя прямо на Фрэнка, словно бросая вызов. — Он отвернулся в тот момент, когда я впервые подумал о тебе так. Или даже раньше. Так что это уже не имеет значения. Фрэнк замер на секунду, его ухмылка стала чуть более заинтересованной, чуть более острой. Он надавил лезвием сильнее, и на бледной коже у запястья Джерарда выступила тонкая, алая нить. Неглубокая, всего лишь царапина. — О, имеет, — прошептал Фрэнк, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с прерывистым дыханием Джерарда. — Это имеет значение для тебя. Ты все еще веришь, что он видит. И ты хочешь, чтобы он видел это. Чтобы видел, до чего ты можешь опуститься. Насколько ты можешь быть грязным. Ты хочешь доказать ему, что ты не стоишь его любви. Или… — Фрэнк медленно провел кончиком ножа вверх по внутренней стороне предплечья, оставляя лишь холодный след. — Ты хочешь, чтобы он наконец сжалился и забрал тебя отсюда? Какой у тебя план, Джи? Грешить, пока не придет конец, или ускорить этот конец? – Я не хочу, Фрэнк. Не хочу конца, но не хочу чтобы так все было, – на легком выдохе сказал Джи. Фрэнк убрал нож, щелчком закрыл клинок и сунул его в карман. Движение было таким же быстрым и неожиданным, как и его появление. – Иди домой, Уэй. Помолишься о прощении. Ну или не помолишься. Мне все равно. Джерард лишь молчаливо кивнул и ринулся к выходу, хлопнув дверью. Из глаз потекли слезы. Редкие, такие отчаянные, лишь от понимания сути его действий. Они словно прожигали кожу насквозь, как серная кислота, только в тысячу раз хуже. Пустота.