Кровь на партитуре

Бушуют в келиях, мечетях и церквах, Надежда в рай войти и перед адом страх. Лишь у того в душе, кто понял тайну мира, Сок этих сорных трав весь высох и зачах.[35]

Аббат Уэй вышел к исповедальне, чтобы выслушать несколько исповедников перед мессой. Он терпелив, благожелателен. Он отмечал, кто слишком встревожен, кто говорил о «ночных кошмарах». Он давал мягкие, утешающие отпущения грехов, а сам мысленно ставил метки на «интересных» прихожан.        Здесь пахло воском, стариной и страхом. За решёткой размеренно дышала женщина:        –Отец, я грешна… Мой муж… Он стал таким бледным… Выходит куда-то по ночам. И я боюсь… Я читала в листке, про упырей, что развешивал наш сосед.        Аббат сложил пальцы в темноте. Его голос прозвучал бархатно-успокаивающе:        –Дитя моё, дьявол искушает тебя суевериями. Твой муж болен малокровием. Принеси ему на ночь чашку бульона с красным вином. И читай «Радуйся, Мария»: заблудшие души нуждаются в нашем свете, а не в наших подозрениях.        Женщина ушла. Майкл сложил длинными пальцами записку, которую позже передаст кому-нибудь из подчинённых Кирана: «Район Тампль. Портной Анри. Слишком заметен», и на мгновение прикрыл глаза. «Исповедь о бледном муже, выходящем по ночам... Сколько их ещё будет сегодня?» Он не успел додумать. За портьерой послышались шаги – твёрдые, размеренные, совсем не похожие на неуверенную походку обычного прихожанина. Сердце забилось чаще. Этот ритм он узнал сразу.               Фрэнклин переступил порог Сент-Эсташа с тяжёлым сердцем. Он не был в этой церкви с детства, но сегодня его привело сюда нечто большее, чем вера. Вчерашний вечер в Опере не выходил из головы. Поцелуй холодной руки не давал уснуть. Прикрывая веки, ему чудилось то, почти удивлённое выражение лица скрипача. Так, он почти не сомкнул глаз в эту длинную ночь.        Исповедальня из тёмного дерева пряталась в тени бокового нефа. Фрэнклин увидел выходящую из неё женщину. Помедлил, сжимая в кармане часы, затем отодвинул тяжёлую портьеру и опустился на колени.        –Благословите меня, отец, ибо я согрешил.        По ту сторону решётки было тихо. Майкл медленно выдохнул через нос, прикрывая глаза. Тот самый ритм. Чёткий, как на плацу. Марш. Который он слышал в Опере, в Сен-Жермен-де-Пре, в крипте под древней церковью. Это он, – понял Майкл. Он не ожидал встретить виконта на службе: был уверен, что он не верующий. Ещё и в этом районе Парижа. Знатные люди сюда почти не ходят.        Аббат молчал так долго, что Фрэнклин уже хотел повторить, но наконец раздался голос – ровный, спокойный, неуловимо знакомый:        –Говори, сын мой. –Я запутался, отец. Я встретил человека… Его искусство завораживает, его присутствие… выбивает почву из-под ног. Но я чувствую, что за этим стоит нечто большее. Что-то, чего я боюсь.        –Боишься – или желаешь?        Фрэнклин вздрогнул. Вопрос прозвучал слишком точно.        –И то, и другое, – признался он. – Я пытаюсь узнать правду. Но чем ближе я подхожу, тем яснее понимаю: правда может уничтожить меня. И всё равно я не могу остановиться.        За решёткой снова наступила тишина. Фрэнклину показалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце – слишком громко в этой тишине.        –Ты любишь его? – спросил аббат, и в его голосе Фрэнклину почудилась странная, почти человеческая усталость.        –Да, – выдохнул виконт. – И это самое страшное. Потому что я не знаю, кто он на самом деле. А это чувство… Оно само против законов света и, может быть, законов природы. Но как я могу считать грехом то, что делает меня живым?        Долгое молчание. «Ещё и влюбился… Во что же ты играешь, Джи?» – подумал Майкл, поправляя очки на носу. Он не знал, что ответить. Отвадить, надавив на веру и припомнив Содом и Гоморру? Предостеречь? Наоборот, подтолкнуть к брату? Он уже не раз замечал двусмысленные жесты Джерарда, которые он, скорее всего, ещё сам не осознавал.        Фрэнклин уже решил, что аббат не ответит, но голос раздался снова – тихий, почти шёпот:        –Если ты действительно любишь, сын мой, то, возможно, ответ не так важен, как сам выбор. Но помни: некоторые истины, открытые слишком рано, убивают. Не торопи судьбу.        –Что мне делать, отец?        –Жди. И слушай. Сердце подскажет, когда настанет время. А теперь ступай с миром. – Майкл усмехнулся про себя: «Если бы ты знал, кто даёт тебе этот совет...»               Фрэнклин вышел из Сент-Эсташа, всё ещё переживая разговор с аббатом. Вопросы так и роились в голове. Он почти не заметил, как на пустынной улице из тени закоулка выступила фигура.        –Добрый вечер, господин виконт.        Фрэнклин узнал этот голос. Он резко обернулся. Киран стоял, прислонившись к стене, и улыбался – той самой улыбкой, от которой по коже бежали мурашки.        –Вы следите за мной?        –Слежу? О, нет. Я просто… забочусь о безопасности. – Киран сделал шаг вперёд, и Фрэнклин невольно отступил. – Вы задаёте слишком много вопросов, виконт. О месье Уэе. О Морфеусе. О вещах, которые вас не касаются.        –Это свободная страна, – Фрэнклин постарался, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. – Я могу спрашивать, что хочу. –Можете, – Киран оказался рядом так быстро, что Фрэнклин не успел моргнуть. – Но за всё приходится платить. Цена вашего любопытства может оказаться… неподъёмной.        Он провёл пальцем по воротнику Фрэнклина, едва касаясь, но виконт ощутил холод, от которого сердце пропустило удар.        –Берегите себя, господин виконт. – Киран отступил в тень. – Там, куда вы суёте нос, легко порезаться.        Фрэнклин остался стоять, прижимая руку к горлу, и смотрел в пустоту, где только что был вампир. Сердце колотилось где-то в горле. «Он знает, – понял Фрэнклин. – Он всё знает».               Джерард вернулся в своё «укрытие», в музыкантскую после очередной репетиции. Дирижёр, месье Полиньи, так нахваливал его соло в «Таис», что, кажется, от лишних слов устал не только сам Джерард, но и остальные музыканты. Уэй отложил скрипку, размышляя, как бы распорядится свободным временем. Но был внезапно прерван:        –Твой виконт, – Киран не потрудился постучать. Он вошёл, стряхивая невидимую пыль с рукава, и устроился на стуле Джерарда, закинув ногу на ногу. – Очень настойчивый молодой человек. Был сегодня в Сент-Эсташе. Беседовал с твоим братом. Долго. О чём бы это?        Джерард замер, сжимая смычок. Киран ухмыльнулся, заметив его реакцию.        –Не волнуйся, я не подслушивал. Достаточно того, что он пришёл. Аббату не пристало принимать исповедь от человека, который охотится за нашими тайнами. Или ты считаешь иначе?        –Что тебе нужно, Киран?        –Пока – предупредить. Морфеус скоро узнает. И тогда твоему милому виконту не помогут ни молитвы, ни твоя скрипка. Если ты дорожишь его шейкой… – Валентин провёл пальцем по своей шее, – заставь его остановиться. Пока не поздно.        Он поднялся, направляясь к двери, и обернулся:        –Или, может, ты хочешь, чтобы я сам с ним «поговорил»? У меня методы намно-о-ого убедительнее, чем у тебя.        Джерард шагнул к нему, и в его глазах Кирану почудилось что-то, от чего даже его древняя кровь на мгновение похолодела.        –Тронешь его – и я лично прослежу, чтобы Морфеус узнал, кто на самом деле устроил ту историю на Пер-Лашез. Ты думал, я не знаю? Я многое знаю, Киран.        Впервые Валентин потерял самообладание. Его лицо дёрнулось почти в отвращении, он стиснул зубы, промолчав, и вышел, громко хлопнув дверью.        Джерард замахнулся рукой, собираясь откинуть бедный смычок в раздражении, но сделал глубокий вдох, успокаиваясь. Он отряхнул стул, который Валентин посмел осквернить своим присутствием, после уселся поудобнее. Пальцы сами потянулись к карману, достали платок. Джерард долго смотрел на алую вышивку, потом поднёс ткань к лицу и замер, ощущая – нет, не запах. Что-то другое. Тепло, которого здесь быть не могло.        Крошечная музыкантская пропахла мятой и розмарином. Запах приятно и дразня щекотал нос. Было непривычно, будто в его жизнь намеренно врывались, пытались разрубить шпагой границы, возросшие за много-много лет. «Всегда знал, что у военных нет никакого чувства самосохранения, – думал вампир. – Он пахнет солнцем и порохом. Он слишком ярок. Привлекает внимание… Его нужно отвадить. – Джерард меланхолично провёл пальцем по вышитой розе. – Это просто юношеский каприз. – Уговаривал он себя. – Он забудет через сезон…»               Фрэнклин почти ворвался в свою спальню. Расположившись на стуле, он перечитал записи в блокноте, письмо господина Бальзака, вырванную статью о «Призраке». Дописал: «Больше чем уверен, что месье Валентин следит за мной. Вряд ли эти встречи были случайны. От него исходит угроза, ощущаю её даже физически. Он так же, как и Уэй, источает холод. Но этот холод, в отличие от того, что у музыканта, словно яд, проникает под кожу, и отравляет». Айеро оторвал ручку от бумаги и, не сдержавшись, произнёс:        –Вот это я написал, конечно… Нужно было в писатели идти… Кто б мне разрешил только.        «Последняя встреча с Уэем была странной. Не знаю, что на меня нашло, но мне так захотелось подарить ему своё тепло. И, так как мы были на улице одни, я пренебрёг этикетом и всеми существующими правилами и поцеловал его ладонь. Видимо, перчатки, а может и остальная одежда, не выполняют свои функции, ибо я на секунду подумал, что целую труп. Я хотел бы…» Смутившись своих мыслей, Фрэнклин перечеркнул последнее предложение несколько раз, чтобы его не было видно, а затем продолжил: «Благодаря письму господина Бальзака, я знаю, где служит брат месье Уэя. Сходил «исповедоваться». Мне нужна была его реакция. Аббат был спокоен, но тщательно взвешивал свои слова. Понятно, что переживает за родного человека. Сказал мне ждать. Но я не могу и уж тем более не хочу.»        Фрэнклин вздохнул и спрятал блокнот в ящик стола. Теперь записи походили не на простой сбор улик, а на личный дневник. Он подошёл к окну, сложив руки за спиной, и посмотрел на нежно-голубое небо, прикрытое облачками. Завтра он пойдёт в Оперу. Попытается поймать Уэя после репетиции. Хватит коротких светских бесед. Пора действовать.        Но почему-то при мысли об этом пальцы сами сжались в кулаки. Не от решимости. От страха.