Может быть

Домой — в свою башню — Дейзи вернулась другой дорогой. Не через бальный зал, где ещё пылали огни и кипела жизнь, а по чёрным, скрипучим лестницам для прислуги. По пути она сняла с ног оставшиеся туфли, её босые ступни молча шлёпали по холодному каменному полу. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим эхом: что ты наделала, что ты наделала, что ты наделала? В комнате царил беспорядок, свидетельствующий о её бегстве: один брошенный туфель у кровати, смятый шлейф платья на полу, на столике — опрокинутый флакон духов. И тишина. Глухая, давящая, после шума бала и тихого разговора с Джонни на причале. С ним они не сказали почти ничего. Просто сидели, пока её слёзы не высохли на щеках от морского бриза. Потом он помог ей встать, сказал: «Иди. Я посижу ещё». И она ушла, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. Теперь она стояла посреди комнаты, отражение в зеркале казалось ей чужим: размазанная тушь, испорченная причёска, платье-доспех, ставшее вдруг простой тряпкой. Она с трудом расстегнула невидимую застёжку на спине, и шелк, тяжелый и холодный, соскользнул на пол с шелестящим вздохом. Она накинула старый, мягкий халат и села на пол у кровати, обхватив колени. Именно в этот момент в дверь постучали. Не церемонно, а тремя отрывистыми, знакомыми ударами. — Войди, Сью, — сказала она, даже не поднимая головы. Дверь открылась, и вошёл её кузен. Он тоже скинул смокинг, остался в чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом. В одной руке он держал две хрустальные стопки, в другой — неопознанную бутылку с тёмно-янтарной жидкостью без этикетки. — По сотам пробрался, — объявил он, закрывая дверь ногой. — У деда в баре. Коньяк, кажется, ровесник нашего общего здравомыслия. Думаю, тебе нужно. Он уселся на пол напротив нее, скрестив ноги по-турецки, с ловкостью налил по стопке и протянул одну ей. — За проваленные надежды фамилии? — мрачно пошутила Дейзи, но взяла стопку. Жидкость обожгла горло приятным, тёплым огнём. — За успешно пережитый первый бал, — поправил Сью, прицелившись взглядом куда-то в пространство над её головой. — И за то, что не пристрелила ни одного члена правления «Клеймор». Я горжусь тобой. Они выпили. Тишина снова повисла, но теперь она была не такой одинокой. — Он что, полез на тебя? — спросил Сью наконец, без предисловий, глядя в свою стопку. Дейзи вздрогнула. — Кто? — Ну, я не про Джонни, — он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было осуждения, только усталое понимание. — Хотя, по выражению его физиономии, когда ты убежала с Кэмероном, можно было подумать, ты увела у него последнюю шоколадку. Я про Сына Врага. Он что, полез? — Почти, — тихо призналась Дейзи. — В моей комнате. А потом… я сбежала. — Сбежала от Сына Врага, чтобы сидеть в одиночестве на полу в халате? — Сью приподнял бровь. — Интересная тактика. Хотя пол, надо признать, неплохое тактическое решение. На нём сложнее целоваться. Дейзи не выдержала и фыркнула, чувствуя, как комок в горле начинает понемногу рассасываться. — Я не к нему сбежала. — А-а, — протянул Сью, наливая ещё. — Значит, на причал. К Хранителю Твоей Девственности и Прочих Душевных Травм. Джонатану Синклеру. — Не называй его так, — буркнула Дейзи, но беззлобно. — А как его называть? «Твой личный эмоциональный апокалипсис на двух ногах»? Он уже лет шесть ходит вокруг тебя, как голодный пёс вокруг миски с едой, на которую ему наступили табу. — Сью! — Что «Сью»? — он развёл руками. — Это же правда. Вы с ним — ходячая драма в трёх действиях с прологом и бесконечным эпилогом. Все это видят. Даже слепой садовник Джерард, кажется, прозрел от одного только напряжения между вами. Дейзи опустила голову на колени. — Я не знаю, что со мной происходит. Со мной и с ним. Всё было просто. А теперь… — А теперь ты почти переспала с сыном главного врага твоей матери, чтобы, видимо, доказать себе, что можешь, — закончил за неё Сью своим убийственным спокойствием. — Классика жанра «саморазрушение для начинающих». Дёшево, эффективно, и все потом жалеют. — Я не хотела «переспать»! Я хотела… забыться. Быть просто кем-то на пять минут. Не Дейзи Мейчер. — Ну, поздравляю, — сказал Сью, отпивая. — Ты была «кем-то» ровно до момента, когда поняла, что этот «кто-то» всё равно хочет Джонни Синклера. А не Сэма «Папочкин-Сынок» Кэмерона. Ценник на такие откровения обычно выше, кстати. Дейзи застонала. — Ты ужасен. Абсолютно ужасен. — Зато честен. И пока ты тут страдаешь красиво, я, между прочим, отбил Дакоте от назойливого внимания какого-то кремниевого наследника, которому, кажется, казалось, что его состояние даёт ему право на всё. А ещё успокоил Рейчел, которая чуть не плакала, потому что «никто с ней не танцевал». Так что да, я ужасен. Но функционален. Он замолчал, давая ей переварить. Потом спросил уже мягче: — И что он сказал? На причале? — Ничего, — прошептала Дейзи. — Абсолютно ничего. Просто сидел. Потом сказал «иди». — О, Боже, — Сью закатил глаза. — Он даже страдает поэтично. «Иди». Прямо романс напрашивается. А ты, дурочка, сидела и плакала, а он гладил тебя по спинке, как потерянного щенка? — Примерно так, — сдавленно призналась она. — Прелестно. Просто прелестно. Два идиота на краю пирса. Картина маслом. Название: «Бесконечное ожидание и соль в ранах». Они снова выпили. Коньяк разлился тёплым, успокаивающим потоком по жилам. — А что я должна была делать, Сью? — голос Дейзи дрогнул. — Остаться с Сэмом? Сделать то, чего, кажется, от меня все ждут? — От тебя ждут только одного, — сухо сказал Сью. — Быть Мейчер. Всё остальное — твои личные траблы. И с Джонни — это твой трабл. Огромный, застарелый, неудобный. И ты либо решаешь его, либо продолжаешь бегать по кругу: Джонни — напряжение — попытка сбежать к кому-то другому — осознание — Джонни. Это утомительно даже со стороны. — Я боюсь, — призналась она впервые вслух. — Боюсь всё испортить. Мы же… мы друзья. Это всё, что у нас есть. — Дейзи, — Сью посмотрел на неё с редкой, почти братской нежностью, сквозь привычный сарказм. — Вы с ним перестали быть «просто друзьями» примерно в тот момент, когда он в двенадцать лет сломал руку, защищая тебя от осы, а ты потом две недели носила ему в школу учебники. Вы давно в какой-то своей, особой лиге. Просто никто из вас не решается открыть дверь и выйти на поле. Ты боишься потерять то, что есть. А он, видимо, боится сломать тебя. Или, что более вероятно, сломаться самому. Она слушала, и его слова, грубые и точные, как скальпель, резали правду, которую она сама себе боялась признать. — Так что же мне делать? — Хочешь мой гениальный совет? — Сью откинулся на локти. — Ничего. Абсолютно ничего. Перестань метаться. Перестань пытаться решить это с помощью Сэмов и прочих. Просто… будь. А он пусть будет. И посмотрите, что из этого вырастет. Может, сорняк. Может, секвойя. А может, просто удобный предлог, чтобы вместе смотреть на звёзды и чувствовать себя менее одинокими в этом цирке. Это уже немало. Он допил свою стопку и поставил её на пол с лёгким стуком. — А теперь, — сказал он, поднимаясь, — я пойду спать. У меня завтра с утра философское похмелье и желание никогда больше не надевать бабочку. А тебе, сестра, я рекомендую принять душ, смыть с себя весь этот блеск, драму и коньяк, и лечь спать. Завтра будет новый день. С новыми возможностями для катастрофических решений. Он подошёл к двери, затем обернулся. — И, Дейз? — Да? — Если ты снова соберёшься сбежать с кем-то в свою комнату, убедись, что это тот, от кого тебе не захочется сбегать на причал. Экономия времени и нервов. Ночью холодно. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Дейзи осталась сидеть на полу, обняв колени, но теперь внутри был не хаос, а какая-то усталая, горькая ясность. Сью был прав. Безумно, цинично, отчаянно прав. Она встала, пошла в ванную. Глядя в зеркало на своё отмытое от макияжа лицо, на простые, человеческие черты, она подумала о Джонни. О том, как он сидел, сгорбившись, на краю причала, глядя в темноту. Не требуя ничего. Просто будучи там.

***

Рассвет на Мейборте был безупречным и безжалостным, как взгляд бабушки Лидии. Дейзи спустилась в столовую, чувствуя себя на пути к гильотине. Вместо казни её ждал холодный, выверенный до градуса прием. Лидия, Харрисон, Эйвери и Мэтью уже сидели за столом. Газета Харрисона была поднята, как щит. Эйвери смотрела в окно, её профиль был высечен из льда. Кофе в чашках стыло, не тронутое. — Дейзелин, — голос Лидии разрезал тишину, как лезвие. — Присаживайся. Дейзи села. Звон её ложки о блюдце прозвучал неприлично громко. — Мы обсуждали вчерашний вечер, — начала Лидия, откладывая нож. Её взгляд был тяжелым и разочарованным. — Твоё поведение после полуночи было... несвойственным молодой леди из этого дома. Эйвери повернула голову. В её глазах горел холодный, сдержанный огонь. — Исчезновение с Сэмюэлем Кэмероном. На глазах у всего общества. Затем появление в одиночестве, с явными следами... волнения, — произнесла она, подбирая слова так, будто они были ядовиты. — Дейзи, что ты думала? — Я не думала, что это вызовет такой резонанс, — тихо сказала Дейзи. — «Резонанс»? — Харрисон опустил газету. Его лицо было каменным. — Дейзи, ты не какая-то девочка с пляжа. Каждый твой шаг — это шаг семьи. Кэмероны — не друзья. Это конкуренты. Любое неверное движение может быть истолковано как слабость. Или, что хуже, как наивность. — Мы просто разговаривали, — попыталась она защититься, но звучало это жалко даже в её собственных ушах. — Разговоры в укромных уголках во время бала Мейчеров — это не просто разговоры, — отрезала Лидия. — Это послания. И твоё послание было прочитано всеми неправильно. Типпер Синклер уже интересовалась, не нужна ли тебе помощь с... светскими тонкостями. Это унизительно. Стыд, острый и жгучий, накатил на Дейзи. Это было хуже крика. Это было тихое, леденящее презрение. — А Джонатан Синклер? — спросила Эйвери, и её голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты провела с ним на причале больше получаса. Одни. После сцены с Кэмероном. Что это было, Дейзи? Демонстрация? Детский бунт? Дейзи сжала губы. Объяснять что-либо про Джонни было невозможно. Это было священная, неприкосновенная территория, и вторжение в неё родителей чувствовалось как кощунство. — Это не касается семьи, — выдохнула она, поднимая глаза. — Это было личное. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Харрисон медленно покачал головой. — На Мейборте, в нашем кругу, «личного» не существует, — произнёс он с непоколебимой уверенностью. — Особенно когда дело касается Синклеров. Особенно когда дело касается тебя и Джонатана. Вы — фокус внимания. Всегда. Ты дала повод для сплетен, которые могут навредить не только тебе, но и сложившимся... договорённостям между нашими семьями. Они не наказывали её. Они выносили приговор её репутации, её благоразумию, её способности быть тем, кем они её задумали. Это было в тысячу раз хуже любой формальной кары. — Я ожидаю, что в ближайшие дни ты проявишь высшую степень осмотрительности, — заключила Лидия. — Никаких сольных вылазок. Никаких ситуаций, которые можно истолковать двояко. Ты будешь рядом со мной или с матерью. Понимаешь? Это не было домашним арестом. Это было причисление к свите. Понижение в статусе до несовершеннолетнего ребёнка, за которым нужен глаз да глаз. — Да, бабушка, — прошептала Дейзи, опуская взгляд в свою холодную чашку. После этого завтрака, больше похожего на допрос, Дейзи вырвалась в сад. Она нашла Сью в его импровизированном убежище — полуразрушенной беседке, заросшей диким виноградом. Он курил, глядя в пустоту. — Ну что, героиня дня? — спросил он, не оборачиваясь. — Приняли в свои холодные объятия семейного неодобрения? Должен сказать, атмосфера за завтраком была такой густой, что её можно было резать ножом и намазывать на тост. Вкус разочарования и тонированного стекла. — Они не кричали, — сказала Дейзи, прислоняясь к колонне. — Они даже не повысили голос. Они просто... констатировали, что я испортила вещь. Дорогую, хрупкую вещь под названием «безупречная репутация». — Ах, да, наша фамильная реликвия, — Сью выпустил дым колечком. — Та самая, что хранится рядом с серебром прабабушки и коллекцией неприличных шуток прадеда о служанках. Ты её поцарапала. Ужас. Теперь все увидят, что под слоем идеального лака есть настоящий, живой материал. Скандал. Он наконец повернулся к ней. Его лицо было усталым, но в глазах — знакомый острый огонёк. — Они не знают, что с тобой делать, Дейз. Ты перестала вписываться в инструкцию «Наследница Мейчер, модель первая». Ты начала проявлять признаки... личности. А это в нашем доме приравнивается к поломке. Они не будут тебя чинить наказаниями — они попытаются оттеснить на второй план, пока ты не «исправишься». Пока не начнёшь снова улыбаться правильным людям в правильное время и не перестанешь бегать по причалам с неподходящими мальчиками. — Джонни не «неподходящий», — автоматически возразила Дейзи. — В глазах Харрисона Мейчера? — Сью язвительно усмехнулся. — Он Синклер. Это автоматически делает его либо стратегическим активом, либо угрозой. Ничего личного. Только бизнес. А твои сердечные дела, сестра, они рассматривают как несанкционированную сделку с активом конкурента. Без одобрения совета директоров. Его слова были жёсткими, точными и невероятно болезненными, потому что звучали как правда. — Так что же мне делать? Притворяться, что ничего не было? Что я не... — Что ты не живой человек? — перебил он. — Да. Именно это они и хотят. До тех пор, пока не решат, как использовать эту твою... живость в своих целях. Моя рекомендация? Играй в их игру. Будь безупречна. Скучна, как пособие по этикету. А потом, когда они ослабят хватку, делай что хочешь. Только, ради всего святого, не попадайся. Или попадайся так эффектно, чтобы у них опустились руки. Как вчера. Он бросил окурок и раздавил его каблуком. — Просто помни: их холодность — это не наказание. Это инструмент управления. Они морозят тебя, как морозят непослушную акцию, пока она не упадёт в цене до нужного им уровня. Не дай им этого сделать. Ланч на террасе был формально-безупречным и невыносимо напряжённым. Присутствовали Хиллсы. Разговор вёлся через головы младших. — Типпер звонила насчёт лота для аукциона, — сухо сообщила Лидия Амелии. — Кажется, они рассчитывают на нашу щедрость. После вчерашних... событий, это выглядит почти как вымогательство доброй воли. — Мы сделаем пожертвование, соответствующее нашему статусу, не больше, — отчеканил Харрисон, даже не смотря ни на кого. — Никаких жестов, которые можно счесть заглаживанием вины. Слово «вина» повисло над столом. Дейзи чувствовала его тяжесть на своих плечах. Рейчел, сидевшая рядом, робко потянулась за солью. Амелия бросила на неё быстрый, оценивающий взгляд. — Рейчел, не тянись, попроси, — тихо, но чётко сказала она. — И сядь ровнее. Девочка съёжилась. Дакота фыркнула, но под ледяным взглядом Эйвери тут же замолчала и уткнулась в тарелку. Сью наблюдал за этим, отодвинув свою тарелку с недоеденным салатом. Его лицо было каменным, только уголок рта дёргался в почти невидимой усмешке. — Чудесная атмосфера, — произнёс он наконец, слишком громко для застольной беседы. — Прямо как на корпоративе после увольнения половины отдела. Все улыбаются, но глаза говорят: «Ты следующий». Лидия медленно перевела на него взгляд. — Сьюверн, если тебе неинтересна беседа о благотворительных обязательствах семьи, ты можешь удалиться. — О, нет, бабушка, я очарован, — парировал он, не моргнув глазом. — Просто пытаюсь понять, когда мы перейдём к обсуждению вчерашнего скандала в открытую. А то вся эта игра в молчаливое осуждение уже начинает напоминать плохую пантомиму. Наступила мёртвая тишина. Даже Харрисон отложил вилку. — Никакого «скандала» не было, — ледяным тоном сказала Эйвери, глядя прямо на Сью. — Была небольшая... неловкость. Которая исчерпана. — А, прошу прощения, — Сью наклонил голову в почтительности. — Я, видимо, перепутал неловкость с тем, как вся семья ходит вокруг да около, словно по минному полю, стараясь не наступить на имя «Кэмерон» или «причал». Моя ошибка. Пожалуйста, продолжайте обсуждать фарфор для аукциона. Это, несомненно, куда важнее. Он встал, отодвинув стул с громким скрипом. — Я пойду. У меня внезапно возникло острое желание пообщаться с кем-нибудь, кто способен выражать эмоции громче, чем шёпотом. Возможно, с садовником Джерардом. Он, кажется, ещё умеет ругаться, когда наступает на грабли. И он ушёл, оставив за столом гробовую тишину, теперь отягощённую ещё и его открытым неповиновением. Дейзи поймала взгляд Лидии. В нём не было гнева на Сью. Было что-то вроде усталого понимания — ещё одна система дала сбой. И этот сбой был опаснее, чем её собственная «неловкость», потому что Сью не боялся льда. Он сам был им. Перед ужином Дейзи нашла Сью на дальнем конце причала, том самом. Он сидел, свесив ноги над водой, и бросал камешки. — Спасибо, что вступился, — тихо сказала она, садясь рядом. — Я не вступался, — отрезал он. — Я просто устал от лицемерия. Оно сегодня было особенно густым, прямо как суп-пюре из сельдерея — безвкусное и удушающее. Они молча смотрели, как солнце красило воду в багровые тона. — Они правы, знаешь ли, — неожиданно сказал Сью. — Насчёт тебя и Джонни. Это действительно опасно. Не для репутации. Для вас самих. Потому что вы — последние, кому позволено быть просто людьми в этой игре. И если вы начнёте играть по-настоящему, по своим правилам... это может всё обрушить. Не только для вас. Для всех нас. Он посмотрел на неё, и в его глазах не было привычного сарказма. Была редкая, неуютная откровенность. — Так что их холод — это не только контроль. Это ещё и страх, Дейз. Они боятся, что ты разожжёшь огонь, который они уже столетиями держат под колпаком. И он спалит всё дотла.

***

После ужина, который был похож на тихую, изысканную пытку, Дейзи чувствовала, что ее терпение лопнуло. Ледяные взгляды, взвешенные паузы, слова, острые, как скальпели, но произнесенные ровным тоном, — все это создавало давление, от которого хотелось сбежать или взорваться. Взгляд Сью через стол был не просто вызовом — это был спасательный круг. Сообщение пришло, когда они с ним, сославшись на головную боль, вышли в коридор. От Гата, в общий чат: ««Эйфория», палуба C, бар «Глубина». 00:30. Одевайте темное и бесстыдство». Сью схватил ее за запястье. «Побег одобрен», — прошептал он, и они рванули к черному ходу. Их катер «Лебедь» резал черную воду, оставляя за собой пенный след, ведущий прочь от тюрьмы под названием Мейборт. Лайнер «Эйфория» сиял в ночи, как запретный город греха. Музыка, доносившаяся оттуда, била в грудь тяжелыми басами, заглушая внутренний голос, твердивший о долге. На борту их уже ждало забвение в виде стойки перегруженного работой бармена. Сью, с видом ценителя, заказал первый раунд: текила с солью и лаймом. «За грех, который мы еще не совершили», — провозгласил он. Огонь хлынул в горло, сжигая остатки осторожности. Второй раунд — что-то сладкое и коварное с ромом. Третий — уже не важно что, главное, что он делал мир мягче, а краски — ярче. Миррен хохотала, попивая ярко-синий коктейль. Каденс, уронив маску, спорила с кем-то о политике. Гат невозмутимо наблюдал за всем, как будто делал мысленные заметки. А Дейзи и Джонни оказались зажаты у барной стойки в тесном, пьяном кругу собственного напряжения. Между ними не было ни сантиметра, и каждый взгляд, каждый случайный touch был электрическим разрядом. Алкоголь развязал языки и растворил границы. — Они там думают, что у них все под контролем, — сказал Джонни, его голос был низким и густым от выпитого. Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее уха. — А мы здесь. И это... это настоящее. — Это побег, — крикнула в ответ Дейзи, ее слова немного заплетались. — Временный. — А что, если сделать его постоянным? — Его глаза в полумраке сияли опасным блеском. Он взял ее за руку, и его пальцы были горячими. — Что, если просто не вернуться? Она рассмеялась, пьяным, безрассудным смехом, и позволила ему увести себя от бара, от друзей, в лабиринт палуб. Они нашли укромный угол на самой корме, за шлюпбалками, где свет был только от далеких звезд и отраженный от воды. Грохот музыки сюда доносился приглушенным, как сердцебиение другого мира. Здесь пахло морем, краской и свободой. И алкоголем. Много алкоголем. Джонни облокотился о перила, глядя на нее. Его лицо в полутьме было серьезным и незнакомо прекрасным. — Я больше не могу притворяться, Дейз, — выдохнул он, и в его голосе не было ни шутки, ни братской нежности. Была голая, пьяная, оголенная правда. — Каждый день, каждый взгляд... это пытка. — Притворяться в чем? — прошептала она, хотя знала ответ. Знала всем своим пьяным, трепещущим существом. Он не ответил словами. Он медленно, как будто давая ей время отпрянуть, приблизил свое лицо к ее лицу. Дейзи не отпрянула. Она замерла, чувствуя, как мир сужается до его губ, до его дыхания, пахнущего лаймом и текилой. Их первый поцелуй не был нежным. Он был пьяным, жадным и отчаянным. В нем была вся ярость на их семьи, все годы вынужденной дистанции, все запретное влечение, которое они тщательно хоронили. Это был взрыв. Джонни притянул ее к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание. Его руки вцепились в ее спину, ее пальцы впились в его волосы. Поцелуй был влажным, неистовым, полным вкуса соли, алкоголя и чего-то бесконечно сладкого и нового. Они целовались, как будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь, как будто этот момент мог сжечь все правила, все ожидания. Он длился бесконечно. Дейзи потеряла счет времени, ощущая только жар его губ, твердость его тела, прижатого к ее, и безумное, пьяное головокружение, от которого земля уходила из-под ног. Это было совершенство. Это было то, чего она боялась и желала больше всего на свете. И вот, в самый разгар этого хаоса, когда она уже почти поверила, что так и будет всегда — в пьяном забвении на корме чужой яхты, — ее собственный мозг внезапно протрезвел на долю секунды. Сквозь алкогольный туман пробилась ледяная игла реальности. Вспышка: лицо матери за завтраком. Холодные глаза бабушки Лидии. Слово «неловкость», произнесенное с ледяным презрением. Последствия. Это был не страх. Это был животный, инстинктивный ужас перед той пропастью, в которую они только что шагнули. Перед тем, что это значит. Не только для нее и Джонни, а для всего хрупкого мира Мейчеров и Синклеров, который мог рухнуть от одного этого пьяного поцелуя. И она сломалась. Дейзи резко, с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнула Джонни. Он отшатнулся, потеряв равновесие, и смотрел на нее с шоком и полным непониманием. Его губы были влажными, глаза — темными от страсти, которая еще не успела остыть. — Нет, — выдохнула она, и ее голос был хриплым, чужим. — О, Боже, нет. Мы не можем. Это неправильно. — Дейз... — он протянул к ней руку, но она отпрянула, как от огня. Ужас на ее лице был таким искренним и таким леденящим, что он замер. В его глазах промелькнула боль, а затем — то же самое, холодное осознание. — Я не могу, — прошептала она, уже отступая назад. — Прости. Прости меня. И прежде чем он успел что-то сказать, схватить ее, остановить — она развернулась и побежала. Не оглядываясь, спотыкаясь на неровностях палубы, с сердцем, колотившимся так, будто хотело вырваться из груди. Она бежала прочь от него, прочь от этого поцелуя, прочь от правды, которая оказалась слишком огромной и страшной, чтобы принять ее в пьяном угаре. Она бежала, и только ветер смывал с ее щек горячие, соленые следы — то ли от морских брызг, то ли от слез, которых она даже не чувствовала. Сью нашел ее спустя двадцать минут на нижней палубе у борта, где она, спрятавшись среди спасательных кругов, тряслась, обхватив себя руками. Ее губы все еще горели. Он не задал вопросов. Взглянув на ее лицо, все понял. — Ну что, — сказал он тихо, садясь рядом. — Распробовала запретный плод и выплюнула, испугавшись вкуса? Дейзи не ответила. Она просто смотрела в темную воду. — Он ищет тебя, — добавил Сью. — Кажется, готов перевернуть всю яхту. — Я не могу смотреть ему в глаза, — прошептала она. — Потому что увидишь в них то же, что и в зеркале, — констатировал он. — Панику. Ну что ж, сестра, похоже, ты только что установила новый рекорд по самому быстрому саморазрушению после достижения цели. Поздравляю. А теперь соберись. Нам пора. Пока наш побег не превратился в международный инцидент с участием береговой охраны.