Может быть

Тишина в комнате Дейзи была оглушительной. Она лежала, прислушиваясь не к крику чаек, а к гулу собственных мыслей. Картины прошлой ночи на яхте «Эйфория» проносились с чёткостью, от которой хотелось закричать. Вкус лайма и текилы, тёплые руки Джонни на её спине, его губы, требовательные и пьяные, а потом – ледяной ужас, заставивший её оттолкнуть его и бежать. Она украла у себя этот момент, и теперь сожаление съедало её изнутри. Лёгкий, почти не слышный скрежет в замочной скважине заставил её вздрогнуть. Дверь бесшумно приоткрылась, и в проёме возник Сью. Он уже был одет, выглядел бледным, но собранным. В руках – два больших бокала с чем-то мутно-зелёным, пахнущим мятой и лимоном. — Утреннее противоядие, — прошептал он, ставя один бокал на её тумбочку. — Или допинг. Как посмотреть. Выпей. Сегодня потребуются силы. Дейзи с трудом поднялась и сделала глоток. Кисло-горький вкус ударил в нёбо, зато прояснил мысли. — Что сегодня? – хрипло спросила она. — День Отца. Ритуал в библиотеке в десять. Все уже спускаются. — Он присел на край её кровати. — Приготовься к церемонии смирения и благодарности. Идеальный фон для твоего внутреннего апокалипсиса. Спускаясь по лестнице, они слышали приглушённые голоса из библиотеки. Воздух в холле пахл старым деревом и тёплым воском. Перед дубовыми дверями библиотеки Сью неожиданно задержал её, положив руку на её плечо. — Эй, — сказал он тихо, и в его глазах мелькнул знакомый, едкий огонёк. Он выпрямился, сделал вид, что поправляет несуществующий галстук, и нарочито торжественным шёпотом спросил: — А где мои поздравления? Дейзи на секунду опешила, затем фыркнула, понимая шутку. Он обыгрывал её вчерашнюю реплику. — Ты не отец, — парировала она, играя вдоль, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула. — Но будущий же! — с пафосом прошептал он, поднимая палец. — Мой гипотетический, пока не рождённый отпрыск уже сейчас, я уверен, гордился бы моей проницательностью и умением переживать похмелье с достоинством. Я заслуживаю предварительные аплодисменты. — Ладно, ладно, — Дейзи сдалась, лёгкая улыбка всё же пробилась сквозь напряжение. — Поздравляю тебя, о великий будущий патриарх. Желаю тебе послушных детей, которые никогда не будут сбегать на пьяные вечеринки и целоваться не с теми людьми. — Вот это дух! — Сью одобрительно кивнул. — Уже звучит как тост. А теперь идём. Нас ждёт спектакль, где главная роль у деда, а мы — почтительные статисты. Не дай им увидеть в твоих гладах ничего, кроме безмерной дочерней любви. Или хотя бы её убедительную имитацию. Этот короткий, дурацкий обмен стал для Дейзи глотком воздуха. На секунду груз прошлой ночи отступил, сменившись странным облегчением: с Сью можно было быть просто собой. Даже с разбитым сердцем и похмельем. В библиотеке царила атмосфера сдержанной, почти церковной торжественности. Харрисон в своём кресле у камина был центром вселенной. Дейзи заняла место рядом с Дакотой, включив свой «безупречный режим». Она произнесла заученные слова благодарности, вручила деду подарок (старинную карту звёздного неба), всё прошло гладко. Ритуал был отлаженным механизмом, и она была его исправной деталью. Но всё время, пока звучали речи, пока Мэтью Дэнвер говорил о мудрости тестя, а Эйвери – о силе отцовского примера, Дейзи чувствовала зияющую пустоту там, за проливом. На мысе Бичвуд сейчас наверняка шумели свои празднества – более громкие, хаотичные, настоящие. Там был Джонни. С его улыбкой, его вопросами и, теперь, с её предательством на губах. Когда всё закончилось и семья стала расходиться, Сью поймал её взгляд и едва заметно подмигнул. «Держалась молодцом», — словно говорил этот взгляд. И в этом не было сарказма. Было редкое, братское понимание. Дейзи вышла в сад. Ритуал был соблюдён, маска не сорвана. Но внутри ничего не изменилось. Только стало тише. И боль от вчерашнего поступка, и тоска по Джонни теперь были приглушены, упакованы в красивую, молчаливую упаковку, как всё в этом доме. И от этого было ещё горше. Шестнадцатое лето учило её не только страсти, но и искусству носить маску поверх свежих шрамов. А Сью, со своей абсурдной шуткой про «поздравления», оказался единственным, кто на секунду позволил ей эту маску снять и просто быть напуганной, виноватой и живой. После официальной части в библиотеке, День Отца у Мейчеров плавно перетекал в серию менее формальных, но от этого не менее обязательных ритуалов. «Мужская прогулка». Харрисон, Мэтью и Ричард удалялись не в кабинет для сигар, а на специальную тропу, огибающую северный мыс острова. Это была часовая прогулка в полном молчании. Не для разговоров — для созерцания владений, для демонстрации связи мужской линии с землёй, которую они контролировали. Сью однажды, будучи подростком, попытался присоединиться, заявив, что «молчание — его родная стихия». Его вежливо, но твёрдо попросили подождать, «пока не вступит в свои права». С тех пор он в этот час обычно исчезал. «Чаепитие дочерей». Пока мужчины гуляли, Лидия, Эйвери и Амелия собирались в Малой гостиной. Это не было сентиментальными посиделками. За чаем из особой, заваренной только в этот день смеси, они обсуждали... стратегию. Какую благотворительную инициативу возглавить следующей осенью, как мягко направить Рейчел в выборе университета, какую из семейных реликвий следует отреставрировать в первую очередь. Это был совет управляющего активами семьи, только в кружевах и с фарфором. Дейзи и Дакота присутствовали как стажёры — им позволялось слушать и иногда задавать уточняющие вопросы. Сегодня Дейзи ловила себя на том, что не слышит половины сказанного. Её мысли были на скалистом берегу мыса Бичвуд, где, как она представляла, Джонни, наверное, в это время играл в футбол с Уиллом или спорил с дедом Харрисом о чём-то неважном и шумном. «Архивная минута». Перед обедом Харрисон на пятнадцать минут удалялся в семейный архив — небольшую, защищённую климат-контролем комнату с документами, дневниками и фотографиями. В этот день он вносил туда одну запись — краткий отчёт о прошедшем годе с точки зрения семьи: основные сделки, важные события, пополнения в коллекциях. Сухое, лаконичное, на века. Никаких личных впечатлений. Только факты. Однажды Дейзи спросила, будет ли там когда-нибудь запись о её рождении или о свадьбе матери. Харрисон посмотрел на неё поверх очков: «Рождение наследника или замужество, укрепляющее союз, — это факт. Эмоции — нет». Это был весь ответ. Семейный обед был уже менее церемониальным, но меню оставалось неизменным десятилетиями: устрицы (символ достатка и связи с морем), ростбиф (традиция, идущая от английских корней), и пудинг «Спотти Дик» — абсурдный, тяжёлый, но обязательный десерт, который все ели из вежливости и который служил внутренней шуткой: «Выдержать пудинг Спотти Дик — всё равно что выдержать груз семейной истории». Именно за обедом, когда разговор зашёл о предстоящем аукционе Синклеров, Дейзи снова почувствовала ледяное прикосновение реальности. — Дейзелин, — обратилась к ней Лидия, откладывая вилку. — Поскольку ты проявляешь интерес к фамильному наследию, тебе будет полезно составить для нас краткий отчёт о лотах Синклеров. Художественная и историческая ценность. Ничего личного, чистый анализ. Все за столом замерли на секунду. Это было новое поручение. И оно было прозрачным, как стекло. После истории с Сэмом Кэмероном и пьяного побега на яхту, её доверие к «чужим» было под вопросом. Теперь ей предлагалось доказать свою лояльность, проведя холодный, аналитический разбор имущества другой семьи. Семьи, где был Джонни. — Конечно, бабушка, — автоматически ответила Дейзи, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я изучу каталог. Эйвери бросила на неё быстрый, одобрительный взгляд: «Молодец, принимаешь правила игры». После обеда, когда день пошёл на спад, Дейзи вышла в сад, чтобы наконец вдохнуть воздух, не наполненный подтекстами. Она нашла Сью там, где он обычно скрывался от семейной мишуры — в старой, полуразрушенной оранжерее, где когда-то выращивали орхидеи, а теперь царили паутина и забвение. Он сидел на перевёрнутом ящике, читая какую-то потрёпанную книгу. — Ну что, архивариус? — спросил он, не отрываясь от страницы. — Получила задание на шпионаж под видом искусствоведения. Классический ход. — Это не шпионаж, — слабо возразила Дейзи, садясь на соседний ящик. — Ага, конечно. Просто «художественная и историческая ценность». Особенно «историческая». Тебе ведь предстоит копаться в том, что Синклеры считают своей славой. Их победы, их приобретения. Всё, что они противопоставляют нам. И ты должна это беспристрастно оценить. Гениально. Либо ты докажешь, что твой разум сильнее твоих... симпатий, — он сделал многозначительную паузу, — либо споткнёшься. И все увидят, где твои настоящие привязанности. Дейзи смотрела на пыльные стёкла, через которые пробивалось вечернее солнце. Он был прав, как всегда. Это было испытание. Холоднее и жёстче любого выговора. — А как бы поступил ты? — тихо спросила она. Сью наконец закрыл книгу. — Я? Я бы составил такой отчёт, что Людовик XIV показался бы бедным провинциалом. Я бы вознёс их коллекцию до небес, но такими словами, что стало бы ясно — всё это лишь тщетные попытки догнать нас. Не принизить. Возвысить, но так, чтобы наше превосходство стало самоочевидным на их же фоне. — Он взглянул на неё. — Но ты — не я. Ты не хочешь играть в эти игры. Ты хочешь, чтобы всё было просто. А в этой семье ничего простого не бывает. Особенно когда на кону стоят чувства к представителю враждебного клана. Он встал, отряхивая пыль с брюк. — Так что решай, сестра. Будь безупречным аналитиком. Или будь человеком. Но будь готова к последствиям своего выбора. А пока — я иду прятаться от остатков праздника. Запах пудинга «Спотти Дик» преследует меня, как призрак всех неправильных решений нашего рода.

***

Вечерние тени уже растянулись по садам Мейборта, окрашивая белый мрамор в мягкие лиловые тона. Ритуалы Дня Отца завершились, и в «Мраморной летописи» воцарилась усталая, самодовольная тишина. Дейзи стояла в своей комнате-башне, опершись лбом о прохладное стекло, и смотрела на тёмную полосу леса, отделявшую усадьбу от дикого северного берега. Там был старый, полуразрушенный причал, который знали только они с Джонни. Мысль о нём была одновременно мучительной и единственно успокаивающей. В кармане её лёгкого кардигана завибрировал телефон. Не сообщение. Всего один символ, отправленный с неизвестного номера: ~. Волна. Их старый, детский сигнал. «Я здесь. У причала». Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Это был безумие. После вчерашнего, после её побега... Но он был здесь. На их территории. Рискуя всем. Она не раздумывала. Накинула тёмную ветровку, надела самые невзрачные кроссовки и, прислушавшись к шагам в доме, выскользнула через французское окно своего балкона на узкий карниз, а оттуда — по старой, увитой плющом решётке для слуг — вниз, в густую тень кипарисовой аллеи. Бежать пришлось через лес, по едва заметной тропинке, которая петляла между соснами. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял её вздрагивать. Она не боялась леса. Она боялась быть пойманной. Пойманной с ним. Последствия этого не поддавались осмыслению. И вот он — старый причал. Доски, потрескавшиеся от времени и соли, скрипели под ногами. Вода в маленькой, скрытой бухточке была чёрной и неподвижной. И в самом конце, на самом краю, стоял он. Джонни. Не в смокинге или нарядной рубашке. В тёмных джинсах, чёрной футболке и потрёпанной кожаной куртке. Его светлые волосы были растрёпаны ветром, лицо в лунном свете казалось бледным и напряжённым. Он увидел её, и в его глазах вспыхнуло что-то — облегчение, боль, гнев, надежда — всё сразу. Они не бросились друг к другу. Они замерли в нескольких шагах, будто между ними всё ещё была невидимая стена вчерашнего вечера. — Ты пришла, — сказал он наконец, и его голос был хриплым. — Ты позвал. Короткая пауза. Плеск воды у свай. — Я не мог остаться там, — выдохнул Джонни, сжимая кулаки. — После вчерашнего... после того, как ты убежала. Я не могу делать вид, что ничего не было. Мы должны поговорить. Но не здесь. — Где? — прошептала Дейзи. — Уедем. Куда угодно. Просто... прочь отсюда. Хоть на пару часов. Это было безумием ещё большим, чем его приезд. Но Дейзи чувствовала, что если она сейчас откажется, эта стена между ними вырастет навсегда. Она кивнула. — Моя лодка за скалами, — сказал он и, наконец, сделал шаг вперёд, протянув руку. Она взяла её. Его ладонь была тёплой, крепкой и немного дрожащей. Лодка Джонни была маленькой, быстрой мотолодкой, не «Лебедём» Сью, а простой рабочей лодчонкой, которую он, видимо, взял, не спрашивая. Мотор затарахтел, нарушая ночную тишину, и они выскользнули из бухточки, оставляя за собой тёмный силуэт Мейборта. Он не повёл её к Бичвуду. Он направил лодку вдоль берега, прочь от обоих островов, к огням материка. К небольшому прибрежному городку Олд-Харбор, который был ничьим. Месту для туристов, рыбаков и тех, кто хочет на время забыть, кто они такие. Дорога заняла около сорока минут. Они не разговаривали. Ветер рвал слова, да и говорить было нечего, пока всё висело на волоске. Дейзи сидела, вцепившись в сиденье, и смотрела на его профиль, освещённый слабым светом приборной панели. Он был сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Олд-Харбор встретил их запахом жареной рыбы, старого дерева и свободы. Это был не гламурный курорт, а рабочая гавань с покосившимися пирсами, яркими неоновыми вывесками закусочных и смехом, доносящимся из открытых дверей баров. Здесь их никто не знал. Здесь они были просто парнем и девушкой. Джонни привязал лодку в дальнем конце гавани, среди рыбацких катеров. — Пройдёмся? — просто спросил он. Они пошли по набережной, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Прошли мимо ларька с мороженым, который ещё работал, мимо стариков, игравших в шахматы под уличным фонарём, мимо парочек, смеявшихся над чем-то своим. Эта простая, чужая жизнь действовала на Дейзи как бальзам. — Я... я не знаю, что вчера на меня нашло, — начала она наконец, глядя на свои кроссовки. — Я испугалась. Не тебя. Всей этой... лавины, которая могла обрушиться. — Я знаю, — тихо сказал Джонни. — Я тоже испугался. Потом. Когда ты убежала, и я остался один, и до меня наконец дошло, что мы наделали. Но в тот момент... в тот момент я не боялся ничего. Только хотел, чтобы это никогда не кончалось. Он остановился у парапета, за которым плескалась темная вода гавани, отражая огни. — Дейзи, мы не можем продолжать жить вот так. Притворяться, что между нами ничего нет. Или что это «что-то» — просто дружба. Это ложь. И она нас убивает. — Что мы можем сделать? — голос её сорвался. — Наши семьи... правила... всё это... — А нафиг их! — Он резко обернулся к ней, и в его глазах горел тот самый, знакомый, безрассудный огонь. — Хочешь, я тебе расскажу, что было у нас сегодня на Дне Отца? Дед Харрис подарил мне новую удочку. Сказал: «Занимайся настоящим мужским делом, а не бегай по ночным клубам с Мейчерами». Он имеет в виду не Миррен или Каденс. Он имеет в виду тебя. Они всё видят. И они сделают всё, чтобы этого не было. Потому что мы для них — пешки. А пешкам не положено любить. Им положено ходить по правилам. Он говорил с такой горечью и такой болью, что Дейзи почувствовала, как у неё сжимается горло. — А что, если мы сломаем правила? — прошептала она, сама не веря, что говорит это. Джонни посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты готова? По-настоящему? Не как вчера — выпить, взорваться и сбежать. А... тихо. Тайно. Зная, что за нами будут охотиться. Зная, что если нас поймают, будет война. Она не знала. Её охватил ужас. Но посмотрев в его глаза — глаза, в которых она видела отражение всей своей жизни, своего лучшего друга, своей самой страшной тайны и своей единственной надежды — она поняла, что другого выбора у неё нет. Или он, или эта безупречная, ледяная пустота, в которую её заточали с рождения. — Я не готова, — честно сказала она. — Но я не хочу жить без этого. Без... возможности. На его лице медленно, как восход, появилась улыбка. Не та — озорная и бесшабашная. Другая — взрослая, усталая и бесконечно нежная. — Этого пока достаточно, — сказал он. — Просто... не убегай больше. Обещай. Если станет страшно — скажи мне. Но не убегай от меня. — Обещаю, — выдохнула Дейзи, и это было самое честное слово, которое она произносила за долгое время. Он снова взял её за руку, и на этот раз его пальцы сплелись с её пальцами. Они пошли дальше, уже не как беглецы, а как союзники. Купили по стаканчику дешёвого, сладкого лимонада в бумажном стаканчике и сели на краю пустого причала, свесив ноги над водой. Говорили обо всём и ни о чём. Смеялись над уродливой статуей русалки в центре гавани. Делились глупыми воспоминаниями из детства, где не было ни Мейчеров, ни Синклеров, а были просто Джонни и Дейзи. На несколько часов Олд-Харбор стал их личным, волшебным миром. Миром, где можно было просто быть. Где его плечо, к которому она иногда прислонялась, было просто тёплым и надёжным, а не символом межсемейного скандала. Где её смех был просто смехом, а не социальным оружием. Обратный путь из Олд-Харбора начался в том же молчаливом согласии, что и дорога туда. Но теперь в тишине между ними висело не напряжение, а новое, трепетное понимание — обещание, данное на краю причала. Лодка Джонни резала чёрную воду, оставляя за собой фосфоресцирующий след. Огни городка таяли, превращаясь в золотую россыпь на горизонте. Дейзи смотрела на его профиль, освещённый призрачным светом навигационных огней. Она ждала, что он повернёт к Мейборту, к их тайному причалу. Но он этого не сделал. Вместо этого он взял чуть левее, к дикому, скалистому участку побережья между их островами и материком — месту, известному как «Спящие Великаны». Нагромождение огромных, поросших водорослями валунов, создававших лабиринт из узких проходов и скрытых бухточек. — Куда мы? — спросила она, но в голосе не было тревоги. Было доверие. — Нам нужно закончить разговор, — ответил он, не глядя на неё. Его голос был низким, серьёзным. — Без риска, что нас прервут. Он мастерски провёл лодку в узкий, тёмный пролив между двумя скалами. Внутри оказалась крошечная, совершенно круглая бухточка, стены которой уходили ввысь, создавая естественный купол из камня и звёзд. Вода здесь была абсолютно спокойной, как в колодце. Тишина была полной, нарушаемой лишь мягким бульканьем воды о борт. Это место было их открытием много лет назад, их абсолютным убежищем. Здесь их не могли найти даже дроны с тепловизорами — скалы создавали помехи. Джонни выключил мотор и бросил якорь — небольшой мешочек с песком, который бесшумно лёг на дно. Звук его шагов по дну лодки, скрип дерева — всё это в тишине казалось громким. Он повернулся к ней. Их взгляды встретились в полумраке, освещённые лишь отражённым в воде светом звёзд. Всё невысказанное за годы, весь страх последних дней, вся надежда сегодняшнего вечера — всё это собралось здесь, в тесном пространстве между скалами, в ещё более тесном пространстве между их телами. — Ты сказала, что не готова, — начал он тихо. — Но что если готовность не приходит сама? Что если её нужно... взять? Он не ждал ответа. Он сделал шаг, закрывая расстояние. Его руки поднялись, но не схватили её резко, как вчера. Они мягко, почти невесомо легли на её щёки. Его большие, шероховатые от верёвок и ветра пальцы осторожно коснулись её кожи. — Я не хочу тебя пугать, — прошептал он, и его дыхание смешалось с её. — Но я не могу больше жить в этой половинчатой реальности. Где ты — моё всё, но я должен делать вид, что ты просто подруга. Где каждый наш взгляд — это уже преступление. Дейзи не отвечала. Она положила свои руки поверх его, ощущая под ладонями пульс на его запястьях. Он бился так же часто, как её собственный. — Я не убегу, — сказала она, и эти слова были клятвой, выкованной из всего её страха и всего её желания. Это было всё, что ему было нужно. Его губы нашли её губы, и этот поцелуй был совсем другим. Не пьяным взрывом на яхте. Это был медленный, исследующий, безжалостно нежный поцелуй. Поцелуй, который стирал границы. Поцелуй, который говорил: «Это надолго. Это навсегда. И чёрт с последствиями». От его прикосновений по её коже пробежали мурашки, но внутри всё горело. Он целовал её губы, её щёки, её веки, её шею, и каждый прикосновение его губ был как обжигающая клятва. Его руки скользнули под её ветровку, нашли тонкую ткань футболки, и тепло его ладоней сквозь неё заставило её вздрогнуть. — Джонни... — выдохнула она, но это было не остановкой. Это было признанием. — Я здесь, — прошептал он в ответ, и его голос был хриплым от желания. — Я всегда здесь. Он помог ей снять ветровку, и она упала на дно лодки с мягким шуршанием. Потом была её футболка, и ночной воздух коснулся её кожи, вызвав новый приступ дрожи. Но его руки, его губы были там, чтобы согреть. Он целовал её ключицы, мягкую впадину между грудью, и каждый поцелуй был открытием новой, запретной территории. Они не говорили больше. Звуки заменили слова: их сбившееся дыхание, мягкий стон, сорвавшийся с её губ, когда его пальцы нашли застёжку её бюстгальтера; скрип дерева лодки под их движением; далёкий плеск воды за стенами их каменного собора. Было неловко. Тесно. Дно лодки было жёстким даже через подложенную куртку. Они спотыкались о банки с краской, забытые под сиденьем. Но всё это не имело значения. Потому что впервые за всю их жизнь между ними не было ничего — ни лжи, ни масок, ни семейных имён. Были только они. Джонни и Дейзи. Два тела, нашедших друг друга в темноте, два сердца, бившихся в унисон против всего мира, который хотел их растащить. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — тихо, от неожиданности смеси боли и невероятной, переполняющей близости. Он замер, его лицо было искажено усилием сдержаться. — Всё хорошо? — прошептал он, и в его глазах читалась такая забота, что у неё навернулись слёзы. Она кивнула, не в силах выговорить ни слова, и обвила его шею руками, притягивая ближе. И тогда началось движение — медленное, неуверенное сначала, затем набирающее уверенность и ритм. Они нашли его вместе. Это был не просто секс. Это было посвящение. Каждый толчок был обещанием. Каждый вздох — клятвой. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде была вся их история — от песочницы на пляже до этой шаткой лодки между скал. И всё будущее, которое они сейчас, в этот момент, отбирали у судьбы. Когда волна накрыла её, это было не оглушительно, а как глубокий, всепоглощающий покой, идущий из самого центра её существа. Она закричала, но крик поглотил его поцелуй. А затем его собственное тело напряглось, и он, сдавленно застонав, уткнулся лицом в её шею, и она чувствовала, как дрожь проходит через него, и понимала — это не конец. Это только начало. Они лежали, сплетённые в клубок конечностей, на жёстком дне лодки, задыхаясь, покрытые лёгким слоем пота и соли. Звёзды над ними казались невероятно яркими и близкими. Джонни не отпускал её, его рука тяжело и тепло лежала на её животе. Прошло много времени, прежде чем кто-то из них заговорил. — Вот и всё, — тихо сказал он наконец. Его голос был глухим, уставшим и бесконечно счастливым. — Точку возврата мы прошли. Дейзи кивнула, прижимаясь щекой к его груди. Она чувствовала не стыд, а странную, всеобъемлющую ясность. Страх никуда не делся. Но теперь он был приручен этим новым, абсолютным знанием. Она принадлежала ему. И он — ей. И никакие Мейчеры или Синклеры не могли этого изменить. — Что теперь? — прошептала она. — Теперь, — он поцеловал её в макушку, — мы возвращаемся в наши крепости. И делаем вид, что ничего не произошло. А ночью... ночью мы будем вспоминать эти скалы. И ждать следующей возможности украсть ещё немного времени. Пока однажды... — он замолчал. — Пока однажды что? — Пока однажды мы не украдём не время, а всю жизнь, — закончил он просто. Они молча оделись. Дейзи подняла свою футболку, и на ткани осталось тёмное пятно — след от морской воды на дне лодки. Она посмотрела на него, и это стало ещё одной тайной меткой, шрамом от этой ночи. Дорога назад к Мейборту прошла в полной, насыщенной тишине. Они не целовались на прощание у старого причала. Просто крепко обнялись, и в этом объятии было всё: и прощание, и обещание вернуться. Потом он отчалил, и она одна побежала через спящий лес к дому. Войдя через балкон в свою комнату, Дейзи почувствовала, как сходит с неё панцирь. Она стояла посреди безупречной комнаты, пахнущей духами и чистотой, а её кожа ещё хранила запах моря, его кожи и той новой, незнакомой близости. Она подошла к зеркалу. Её лицо было другим. В глазах, обычно таких сдержанных, горел тихий, непоколебимый огонь. На шее красовался синяк — след от его поцелуя. Она провела по нему пальцами и улыбнулась. Пусть будет. Пусть этот маленький, тёмный знак будет её первой настоящей вещью в этой жизни, полной подделок. Она легла в свою огромную, холодную кровать, но теперь она не была одинока. Она носила в себе память о его тяжести, о его дыхании, о его словах. Шестнадцатое лето пересекло новую черту. Игра действительно кончилась. Началась война — тихая, тайная война за право быть собой. И у неё теперь был союзник в самом сердце вражеского стана.