Может быть

Глубокая ночь. Часы в холле «Мраморной летописи» пробили три. Дом дышал тишиной спящего зверя. Дейзи лежала в своей кровати, но сон не шёл. Каждая клеточка её тела помнила: жестковатое дно лодки, тяжесть его тела, запах соли и кожи, тихие слова между скал. И этот синяк на шее — тёмный, как тайна, под высоким воротником пижамы. Она не могла держать это в себе. Не могла. Это было слишком огромно, слишком реально. И если кто-то и мог понять, не осудив, не сдав её с потрохами родителям, так это Сью. Она накинула халат и на цыпочках выскользнула в коридор. Его комната была в дальнем крыле, над старыми конюшнями, куда редко доносились звуки основной жизни дома. Дверь, как она и ожидала, была приоткрыта. Из щели струился тусклый свет и лёгкий, сладковатый, узнаваемый запах. Она вошла без стука. Комната Сью была её полной противоположностью. Книги грудами на полу, постеры с абстрактными картинами и цитатами непонятных философов на стенах, гитара в углу, заваленная футболками. Сам он сидел на подоконнике, курил самокрутку и смотрел в ночь. На нём были только боксеры и растянутая футболка. Он обернулся, увидел её, и в его глазах не было удивления. Был лишь глубокий, усталый вопрос. — Не спится, сестра? — спросил он, выпуская дым колечком. — Сью, — её голос дрогнул. — Я... мне нужно кому-то сказать. Он молча кивнул на свободное место рядом на подоконнике. Она присела, поджав ноги. Он протянул ей самокрутку. Она взяла, сделала глубокую, обжигающую затяжку. Дым, горький и травяной, заполнил лёгкие, помог сбить остроту дрожи в руках. — Мы с Джонни... — начала она и запнулась. — Уже понял, — тихо сказал Сью. — По глазам. По тому, как ты вошла. Как будто несешь в руках бомбу и священный Грааль одновременно. Где? — В лодке. Между скал, у «Спящих Великанов». Сью закашлялся, не то от дыма, не то от смеха. — Романтично, чёрт возьми. Холодно, неудобно и максимально драматично. Настоящие шекспировские герои. Ну и? О чём говорили перед тем, как совершить акт величайшего семейного предательства? Она рассказала. Всё. Про тихий городок, про обещания, про страх и решимость. Про то, что это было не просто «случилось». Это был выбор. Слушая, Сью не перебивал, лишь изредка затягивался. Когда она закончила, в комнате повисла густая тишина, нарушаемая только треском горящей бумаги. — Ну что ж, — наконец произнёс он. — Поздравляю. Ты официально объявила войну всему укладу нашей жизни. Одним выстрелом. Дерзко. Глупо. И, надо признать, чертовски логично. Если уж рушить всё, то с размахом. — Я не хочу войны, — прошептала Дейзи. — Я просто хочу... возможности дышать. — А у нас, дорогая, воздух — собственность семьи. Распределяется по нормам. Но ладно. — Он потянулся и достал из-под кровати маленькую, изящную трубочку и пакетик с зеленоватой субстанцией. — По такому случаю полагается что-то покрепче. Чтобы осознать масштаб катастрофы... или триумфа. Как посмотреть. Он раскурил трубочку, и новый, более пряный и глубокий запах заполнил комнату. Они передавали её друг другу, и постепенно острые углы реальности начали смягчаться, расплываться. Страх отступил, уступив место странному, космическому спокойствию. Дейзи смотрела на тени от книг на стене, и они казались ей древними рунами, предсказывающими её судьбу. Именно в этот момент в дверь тихо постучали. Два быстрых, робких стука. Сью и Дейзи переглянулись. — Войдите, о загадочный ночной гость, — провозгласил Сью, размахивая трубочкой. Дверь приоткрылась, и в проёме возникли две фигуры в пижамах: Дакота и Рейчел. Они щурились от света и явно были напуганы, но любопытство перевешивало. — Мы... мы почуяли запах, — робко сказала Рейчел, её глаза были круглыми, как блюдца. — И услышали голоса, — добавила Дакота, уже входя в комнату и бесцеремонно плюхаясь на ковёр. — Что происходит? Почему вы не спите? Сью вздохнул с преувеличенной театральностью. — Собрание ночного клуба «Потомки несчастных богачей». Вход — по приглашению или по острому нюху на запрещённые вещества. Присаживайтесь, юные падаваны. Дакота тут же подсела к ним на ковёр, Рейчел, после секунды колебаний, последовала её примеру. Сью, недолго думая, протянул трубочку Дакоте. Та, не моргнув глазом, взяла и сделала затяжку, потом закашлялась. Рейчел смотрела на это с ужасом и восхищением. — Так что случилось? — настаивала Дакота, передавая трубку обратно Сью. — Ты, Дейзи, выглядишь так, будто тебя похитили инопланетяне и вернули с тайным знанием. Дейзи взглянула на Сью. Тот едва заметно кивнул: твоё право. — Я была с Джонни, — просто сказала Дейзи. И увидела, как глаза сестры и кузины расширились. — Мы... всё. Всё по-настоящему. В комнате повисло молчание, но не осуждающее. Заинтересованное. Дакота свистнула. — Вау. То есть не просто поцелуй на вечеринке? Всё-всё? — Всё-всё, — подтвердил вместо Дейзи Сью, затягиваясь. — Со всеми вытекающими, включая вероятную гражданскую войну между нашими кланами в перспективе. Рейчел, немного расслабившись под действием дыма, который она вдыхала пассивно, тихо спросила: — А... а это больно? Или страшно? Дейзи задумалась. — И то, и другое. Но... в хорошем смысле. Как прыжок с самой высокой скалы. Страшно до ужаса, но когда ты летишь... ты свободен. — Поэтично, — кивнул Сью. — Напишешь мемуары: «Любовь и бунт: Как я переспала с врагом семьи и обрела внутренний мир». Бестселлер. Они рассмеялись. Все четверо. Тихим, сдавленным смехом заговорщиков. В этой дымной комнате, в самом сердце безупречного, холодного дома, возникла странная, медиативная идиллия. Не та, что демонстрировали взрослые за обеденным столом. А настоящая — неловкая, честная, немного пьяная от травы и откровений. Они болтали. Дакота жаловалась на давление со стороны матери насчёт выбора университета. Рейчел тихо рассказала, что мечтает стать архитектором, а не «идти в семейный фонд, как все». Сью философствовал о тщете любых усилий и о том, что единственный смысл — в моменте, вот таком, как этот. Дейзи слушала и понимала, что они все — заложники одной системы. Но здесь, сейчас, они были сообщниками. Они делились чипсами, которые Сью достал из-под стола, пили воду из одной бутылки. Рейчел, окончательно расслабившись, даже попробовала сделать крошечную затяжку и тут же залилась смехом, ничего не почувствовав. Дакота рассказала похабный анекдот, который подслушала у садовников, заставив всех хохотать, прижав ладони ко рту, чтобы не разбудить дом. В этот момент, глядя на их лица в мягком свете настольной лампы — смеющиеся, раскрасневшиеся, настоящие — Дейзи почувствовала острое, щемящее чувство. Это была её семья. Не та, что из портретов в холле, а эта — живая, сломанная, бунтующая, любящая. Сью со своим циничным щитом, Дакота с её дерзким юношеским гневом, робкая, но упрямая Рейчел. И она сама — с только что обретённой, хрупкой и страшной силой своей любви. Это была не идиллия благополучия. Это была идиллия выживших. Заблудившихся детей в слишком большом, слишком холодном доме, нашедших друг друга в ночи. И в этом был свой собственный, горьковатый покой. Когда начало светать, и дым рассеялся, они разошлись по своим комнатам, как призраки. Но что-то изменилось. Между ними теперь была не просто родственная связь. Была тайна. Было знание, что они не одни в этой великолепной, давящей тюрьме. Дейзи вернулась в свою постель. Запах травы въелся в её халат, смешавшись с запахом моря и Джонни. Она закрыла глаза. Страх никуда не делся. Впереди были бесконечные сложности, ложь, риск. Но теперь у неё было оружие: память о его прикосновениях и это ночное, дымное перемирие с её странным, чудесным кланом — детьми дома Мейчер, которые, оказывается, тоже умели быть просто людьми. Пусть на пару украденных ночных часов. Этого пока хватало, чтобы дышать.

***

Утро на Мейборте пришло не с рассветом, а с телефонным звонком. Пронзительным, настойчивым, режущим предрассветную тишину в кабинете Харрисона. Дейзи, чутко спавшая после ночной исповеди у Сью, услышала его сквозь сон. Это был не обычный деловой звонок. Звонок в такую раньь на Мейборте мог означать только катастрофу — финансовую или личную. Она прислушалась. Тишина после звонка была страшнее любого шума. Потом — быстрые, тяжёлые шаги по мраморному коридору. Шаги Харрисона. Они направлялись не в его кабинет, а в покои Лидии. Дейзи накинула халат и тихо вышла в коридор. Из двери комнаты родителей уже вышла Эйвери, бледная, в ночном пеньюаре, её лицо было маской непонимания и зарождающегося ужаса. Мэтью шёл за ней, уже пытаясь на ходу застегнуть халат. — Что случилось? — прошептала Дейзи, но мать лишь покачала головой, не в силах выговорить ни слова. В дверях спальни Лидии возник Харрисон. Он стоял неестественно прямо, в своём ночном халате, но осанка его была такой, будто он нёс на плечах невыносимую тяжесть. Его лицо, обычно непроницаемое, было серым, как пепел. Он посмотрел на собравшихся в коридоре — на Эйвери, Мэтью, Дейзи, на выбежавшую из своей комнаты испуганную Дакоту, на появившихся в дальнем конце Амелию и Ричарда. Голос Харрисона, когда он заговорил, был тихим, низким и абсолютно пустым. В нём не было ни эмоций, ни жизни. Просто констатация факта, самого страшного. — Это был Харрис Синклер, — произнёс он, и слова падали, как камни в колодец. — Типпер... Типпер скончалась ночью. Во сне. Остановилось сердце. Тишина, наступившая после этих слов, была вселенской. Звенящей. Воздух словно выкачали из коридора. Лидия появилась в дверях рядом с мужем. Она была одета, её волосы были убраны, но лицо... Лицо было разбитым. Трещины прошли по всему её безупречному фасаду. В её глазах, всегда таких острых и ясных, читался шок, невыразимая потеря и что-то ещё — первобытный страх. Если это могло случиться с Типпер, её вечной подругой и соперницей, опорой и зеркалом, то это могло случиться с кем угодно. Хрупкость их идеального мира обнажилась в одно мгновение. Эйвери издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и схватилась за руку Мэтью. Амелия заплакала — тихо, по-детски всхлипывая. Ричард обнял её, его лицо было окаменелым. Дейзи стояла, не чувствуя ног. Типпер. Бабушка Типпер. Женщина, которая учила её лепить песчаные замки, которая смеялась её шуткам за столом, которая смотрела на неё и Джонни с тем особенным, всё понимающим взглядом. Она не могла просто... исчезнуть. Её не стало. Это слово было слишком огромным, слишком невозможным. А потом мысль ударила, как молния. Джонни. О, Боже, Джонни. Его бабушка. Его светлая, добрая, невероятная бабушка. Что он сейчас чувствует? Что с ним? Он должен быть раздавлен. Ему нужна... Но она не могла быть рядом. Их разделяла теперь не просто семейная вражда, а пропасть горя и церемоний. В доме началось тихое, чёткое движение. Лидия взяла себя в руки первой. Её голос, когда она заговорила, был тише обычного, но в нём появилась сталь — сталь необходимости. — Эйвери, Амелия — со мной. Нужно решить вопросы с цветами, с официальными соболезнованиями. Ричард, Мэтью — свяжитесь с нашим поверенным в Бостоне, нужно подготовить всё для нашего участия в... в организации. Дети, — её взгляд скользнул по Дейзи, Дакоты и появившейся Рейчел, — идите, оденьтесь. Чёрное. Простое. Без украшений. Завтрак отменён. Это были не приказы главы семьи. Это были инструкции капитана тонущего корабля, пытающегося спасти видимость порядка. Дейзи вернулась в свою комнату на автомате. Её руки сами находили в шкафу чёрное платье из мягкого шерстяного крепа, простые туфли. Она смотрела в зеркало, но не видела своего отражения. Она видела лицо Джонни — каким оно могло быть сейчас. Разбитым. Пустым. Полным боли, до которой она не могла дотянуться. Она взяла телефон. Набрала сообщение. Стерла. Набрала снова: «Джонни. Я здесь. Я так сожалею. Если что-то нужно...» Стерла и это. Слова казались жалкими, ненужными. Пустыми. Она просто положила телефон на стол и уставилась в окно. На острове началась странная, сюрреалистичная жизнь. Горничные бесшумно убрали все яркие цветы из ваз, заменив их белыми лилиями и каллами. Слуги ходили на цыпочках. Голоса, если кто-то говорил, были приглушёнными. Даже свет из окон казался приглушённым, словно сама природа скорбела. Сью нашёл её позже, стоящей у окна в гостиной. Он был уже одет в чёрный костюм, который сидел на нём неестественно строго. Его лицо было бледным, а в глазах не было ни капли обычного сарказма. Была только глубокая, взрослая усталость. — Лидия только что разговаривала с Харрисом, — тихо сказал он. — Похороны через три дня. У них, на Бичвуде. Мы, разумеется, будем там. Весь клан. Он сделал паузу, глядя на неё. — Это будет ад, Дейз. Ад церемоний, пристальных взглядов и невысказанного. И ты не сможешь даже посмотреть на него. Не то что подойти. Она знала. Она уже чувствовала этот ад, сжимаясь внутри. — Как он? — выдохнула она. — Не знаю. Никто не знает. Синклеры закрылись, как ракушка. — Сью вздохнул. — Но держись, сестра. Сегодня и следующие несколько дней... просто держись. Ради него. Ради себя. А потом... потом посмотрим. Он ушёл, оставив её одну с видом на свинцовое море и на мыс Бичвуд, который теперь был не просто соседним островом, а крепостью горя, куда ей путь был заказан. Утро, начавшееся с телефонного звонка, превратилось в бесконечный, тягучий день подготовки к трауру. Смерть Типпер Синклер не была просто личной утратой. Это было землетрясение в хрупкой экосистеме двух семей. И Дейзи, стоя посреди этого нового, чёрно-белого и беззвучного мира, понимала, что всё — её тайна, её любовь, её бунт — теперь должно было отойти на второй план перед лицом этой древней, всепоглощающей реальности. Смерти. И перед лицом боли человека, которого она любила, но не могла утешить.

***

Вечер после дня, посвящённого бесконечным, душащим церемониям и приготовлениям к похоронам, выдался душным и тяжёлым. Воздух на Бичвуде был насыщен запахом цветов (слишком много цветов) и немой, сдерживаемой агонией. Дом Синклеров, обычно такой шумный и живой, напоминал музей под стеклянным колпаком. Даже дети не бегали, а тихо сидели в углах, испуганные взрослым горем, которое они не могли до конца понять. Лжецы собрались в старом лодочном сарае — бессознательно, как животные, ищущие убежища. Даже Каденс, обычно собранная и аналитичная, сидела на перевёрнутом ящике, уставившись в пустоту, её пальцы нервно теребили чёрный шёлк платья. Гат молча собирал и разбирал старый катушечный магнитофон, найденный в углу. Миррен, с лицом, опухшим от слёз, которые она пыталась скрыть, рисовала что-то углём на клочке бумаги — беспорядочные, злые линии. Джонни не было с ними. Его забрали «старшие» — Харрис, Бесс, Кэрри — для каких-то формальностей, для приёма бесконечных звонков. Он был теперь главным мужчиной младшего поколения Синклеров в этой трагедии, и на него обрушился груз ожиданий, который он явно не мог вынести. Дейзи видела его мельком — он был бледен как полотно, двигался как автомат, его глаза смотрели сквозь людей. Каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались, в её груди сжималось что-то холодное и острое. Она хотела крикнуть, обнять его, забрать всю его боль, но между ними стояла стена из чёрных костюмов, ритуалов и невысказанных правил. Именно Сью, приехавший с Мейчерами в качестве «поддержки» (читай: для поддержания видимости союза), нарушил это гнетущее молчание. Он появился в дверях сарая, тоже в чёрном, но с расстёгнутым воротом рубашки. Его взгляд обвёл присутствующих. — Ладно, — сказал он тихо, но чётко. — Ещё час такого — и мы все либо сойдём с ума, либо начнём рыдать, что окончательно испортит витрину семейной стойкости. У меня есть идея получше. Все подняли на него глаза. — Мой катер у восточного причала. Заправлен. Никто не смотрит. Кто хочет на час... просто не быть здесь? Это было святотатство. Бегство с поминок. Но в его предложении была такая животная, понятная потребность в глотке воздуха, что сопротивляться было невозможно. Даже Каденс кивнула, вставая. — Я предупреждаю, это не одобрено высшим командованием, — добавил Сью. — Так что тихо и быстро. Они выскользнули поодиночке, как тени, используя знание каждым закоулков своего острова. Через десять минут все пятеро Лжецов и Сью были на борту «Лебедя». Мотор завёлся с приглушённым рычанием, и катер отчалил, унося их прочь от давящего берега, от запаха смерти и формальностей. Первые несколько минут они просто молчали, впитывая ветер, солёные брызги и безграничную свободу открытой воды. Каденс стояла на носу, её чёрное платье развевалось, как знамя, а лицо было поднято к ветру, будто она пыталась смыть с него маску соболезнующей родственницы. Гат сел у штурвала рядом с Сью, тихо указывая курс — просто «вон туда, где никого нет». Миррен прислонилась к лееру рядом с Дейзи. Её глаза были красными, но сухими теперь. — Она научила меня смешивать краски, — вдруг сказала Миррен, не глядя на Дейзи, а уставившись в горизонт. — Бабушка Типпер. Когда мне было семь, и я размазала по всему столу на веранде. Все ругались. А она села рядом, взяла мою испачканную кисть и сказала: «Смотри, из этого коричневого пятна можно сделать ствол дерева. А из этой зелёной кляксы — листву». — Миррен сглотнула. — Она всегда видела картину там, где другие видели беспорядок. — Она видела людей, — тихо добавила Дейзи. — Настоящих. Не фамилии. Миррен кивнула, и её губы дрогнули в попытке улыбнуться. — Она спрашивала про тебя. После того бала. Сказала: «Эта девочка носит маску, как все мы. Но у неё глаза живые. За ними интересно наблюдать». Дейзи почувствовала, как комок подступает к горлу. Типпер видела. И, возможно, понимала больше, чем кто-либо. Каденс, словно услышав их, обернулась и подошла ближе. Её лицо в сумерках казалось вырезанным из мрамора, но в глазах бушевала настоящая буря. — Это несправедливо, — выдохнула она, и в её голосе впервые за весь день прозвучала не холодная логика, а чистая, детская ярость. — Она была... здорова. Полна сил. Она вчера днём планировала, какие гортензии пересадить осенью. А ночью её просто... не стало. Как будто кто-то выключил свет. В этом нет смысла. Никакого. Это была Каденс, пытающаяся анализировать смерть и терпящая крах. Её рациональный мир дал трещину. — В этом и нет смысла, Кад, — тихо сказал Гат, не отрываясь от курса. — Смысл мы придумываем потом. Чтобы было леглее. А в самой смерти — только факт. Как закон физики. Несправедливый и окончательный. — Я ненавижу это, — прошептала Каденс, сжимая перила до побеления костяшек. — Я ненавижу, что все теперь будут ходить и говорить правильные слова, а внутри... внутри будет пустота. И мы должны будем эту пустоту заполнять ритуалами, потому что иначе мы сойдём с ума. Сью, до этого молча управлявший катером, вдруг громко крикнул через ветер: — А знаете, что самое отвратительное? Что через месяц жизнь вернётся в колею. Будут новые сделки, новые сплетни, новые летние вечеринки. И все будут делать вид, что дыра, которую она оставила, не размером с этот весь проклятый залив. Потому что так надо. Потому что иначе система рухнет. Он резко крутанул штурвал, и катер сделал резкий разворот, вздымая фонтан брызг, окативший всех. Это было не нарочно. Это был жест отчаяния. И тогда что-то щёлкнуло. Может, от брызг, может, от этой raw, неприкрытой правды, высказанной вслух. Мирren вытерла лицо и вдруг сказала: — А помните, как она заставляла нас в дождь собирать ракушки для её мозаики? Мы все промокли, а она потом всех отпаивала своим фирменным какао с перцем. — И ворчала, что мы кричим как дикари, — с усмешкой, в которой слышались слёзы, добавил голос со стороны кокпита. Это был Джонни. Он стоял там, прислонившись к дверце, появившись неизвестно когда. Его лицо всё ещё было измождённым, но в глазах появилась слабая искра — воспоминание. — Говорила: «В доме Синклеров громко смеются, но не орут, как на рыбном рынке». Все обернулись к нему. Дейзи почувствовала, как сердце упало и тут же подпрыгнуло. Он был здесь. С ними. — Она терпеть не могла, когда я играл на гитаре после десяти, — тихо сказал Джонни, подходя к ним. — Но всегда оставляла на кухне печенье, если я засиживался. Говорила: «Творческому уму нужна подпитка». Они начали вспоминать. Всё вместе. Сначала робко, потом всё смелее. Смешные истории, её странные привычки, её безумные, прекрасные идеи для «семейных развлечений». Каденс рассказала, как Типпер тайком давала ей читать феминистские трактаты начала века, когда родители считали это «неподобающим». Гат вспомнил, как она отстаивала его право не ходить на общую рыбалку, если он не хочет, сказав Харрису: «Не всякая рыба ловится на удочку, дорогой. Некоторых нужно просто наблюдать». Сью, слушая, тихо правил катером по бескрайнему тёмному морю. Он не был частью этих воспоминаний в том же ключе, но был их внимательным хранителем в этот момент. Это не было весёлой тусовкой. Это было бдение. Ночное путешествие сквозь море и сквозь память. Они плакали, смеялись сквозь слёзы, кричали в ветер её любимые странные фразы. Они были не Лжецами в эту ночь. Они были просто детьми, потерявшими свою общую бабушку — человека, который видел в них не наследников состояний, а просто их. Джонни и Дейзи не прикасались друг к другу. Не обменивались тайными взглядами. Они просто были частью этого круга. Но иногда, когда он рассказывал что-то особенно смешное про Типпер, его взгляд находил её, и в нём на секунду вспыхивало что-то, помимо горя — благодарность, что она здесь. И этого было достаточно. Они носились по морю до тех пор, пока луна не поднялась высоко и не стало ясно, что возвращаться всё-таки надо. Что реальность в виде похорон и приличий ждёт их на берегу. Когда «Лебедь» на малой скорости приблизился к тёмным берегам Бичвуда, наступила новая тишина. Но теперь она была не давящей, а объединяющей. Они высадились на том же пустынном причале. — Спасибо, — хрипло сказал Джонни Сью, когда тот глушил мотор. Это было больше, чем просто слово. Сью кивнул. — Не за что. Иногда нужно просто сменить декорации, чтобы пережить пьесу. Они разошлись по двое, трое, чтобы незаметно вернуться в дом. Джонни на прощание обнял Каденс, потрепал за волосы Гата, кивнул Миррен. Его взгляд на Дейзи задержался на долю секунды дольше — в нём была усталость, боль, но и твёрдая решимость выстоять. И обещание: позже. Дейзи с Сью шли последними по тропинке к дому Мейчеров на Бичвуде. — Ну что, — тихо сказал Сью. — Похоже, вы все сегодня немного повзрослели. И нашли способ горевать не по правилам. Бабушка Типпер, думаю, одобрила бы. Дейзи посмотрела на звёзды, на тёмный силуэт сосен. Боль никуда не делась. Пустота после Типпер оставалась. Но теперь её делили на всех. И в этом разделённом горе было странное утешение. Они были вместе. Даже сейчас, когда всё рушилось. И, возможно, именно в этом и была самая главная правда, которую Типпер всегда пыталась им показать — за фамилиями и состояниями, есть только люди. И их связи. Всё остальное — просто шум.