Может быть

Небо над Бичвудом в день похорон было цвета мокрого пепла — низкое, тяжёлое, обещающее дождь, но не проливающее его, как будто сама природа застыла в почтительном, гнетущем ожидании. Территория вокруг дома Синклеров, обычно столь естественная и немного дикая, была превращена в безупречный некрополь под открытым небом. Дорогинки усыпаны темной гранитной крошкой, каждое дерево подчищено, каждая клумба доведена до стерильного совершенства. Повсюду, куда ни глянь, — море белых лилий, калл, гортензий. Белый — цвет траура у Синклеров, символ чистоты души и леденящей пустоты утраты. Этот белый цвет резал глаза, контрастируя с чёрным морем зонтов и одежд. Светское общество всего северо-востока съехалось, как стервятники на ритуал. Длинные лимузины выстраивались у ворот, из них выходили фигуры в безупречных чёрных костюмах и платьях, их лица отшлифованы выражениями приличествующей скорби. Это было не просто прощание. Это было событие. Проверка на прочность клана Синклеров и демонстрация силы клана Мейчеров, которые стояли плечом к плечу с «родственниками» в этот трудный час. Видимость единства была безупречной и оттого невыносимой. Мейчеры прибыли единым, мрачным блоком. Харрисон и Лидия во главе, как монархи, прибывшие отдать долг павшему союзнику. Их скорбь была высечена из мрамора — достойная, сдержанная, идеальная. За ними — Эйвери, Мэтью, Амелия, Ричард. Дети — Дейзи, Дакота, Рейчел, Сью — шли чуть позади, живой щит из младшего поколения. Дейзи в своём простом, но безумно дорогом чёрном шерстяном платье чувствовала себя манекеном. Платье было тесным под мышками, воротник давил на синяк, который она теперь тщательно скрывала. Каждый шаг по гравию отдавался в висках. Их разместили в первых рядах у временного алтаря, сооружённого на лужайке с видом на океан — любимое место Типпер. Рядом с Мейчерами — другие «избранные» семьи: Вандербильты, Форбсы, Рокфеллеры поменьше. И, конечно, Кэмероны. Сэм Кэмерон стоял рядом со своим отцом, Оливером. Он выглядел старше, серьёзнее в своём тёмном костюме. Когда их взгляды встретились, он не отвёл глаз. Он лишь слегка, почти незаметно кивнул — жест, полный странной сложности: соболезнования, понимания того, что произошло между ними на балу, и чего-то ещё... вызова? Или предупреждения? Дейзи быстро опустила глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Его присутствие здесь, сейчас, было как холодный нож, вонзённый в и без того ледяной день. Церемония была длинной, бесконечно изысканной и невыносимо фальшивой. Пастор, привезённый специально из Бостона, говорил о «светлой душе», «незабвенной жене, матери и бабушке», о «наследии красоты и доброты». Слова были правильными, но они скользили по поверхности, не касаясь сути Типпер — её остроумия, её тонкой иронии, её умения видеть суть. Это был некролог для газеты, а не прощание. Дейзи почти не слышала речи. Её взгляд был прикован к спине Джонни, который сидел в первом ряду семьи Синклеров, прямо перед гробом, уткнувшимся в белые цветы. Его плечи были неестественно прямыми, зажатыми. Он ни разу не обернулся. Рядом с ним сидели Каденс, Миррен, Гат, другие внуки. Они образовывали живой, дышащий островок настоящей боли среди моря церемониального горя. Миррен тихо плакала, уткнувшись в плечо Гата. Каденс сидела, стиснув челюсть, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, будто она пыталась найти логику в этом абсурде. Гат, как всегда, был тихим якорем, его рука лежала на спине Миррен, но лицо было закрытой книгой. Были речи. Харрис Синклер, седой и вдруг очень старый, говорил о женщине, которая была его «компасом и якорем» шестьдесят лет. Его голос дрогнул лишь раз, и в этот момент даже у самых чёрствых светских хищников на секунду дрогнули маски. Бесс говорила о матери-наставнице. Кэрри — о бесконечном терпении. Их слова были искренними, но проговаривались сквозь слой такого шока и боли, что слушать было мучительно. А потом настала очередь «друзей семьи». Поднялся Оливер Кэмерон. Его речь была образцом светского красноречия: уважительной, тёплой, наполненной правильными ссылками на давнюю дружбу семей. Но когда он говорил о «мудрости Типпер, которая будет не хватать всем нам в деловых кругах», Дейзи поймала взгляд Лидии Мейчер. В нём мелькнула холодная, мгновенная искра презрения. Даже здесь, у гроба, они не могли забыть о конкуренции. Смерть была просто ещё одним полем для демонстрации сил. После официальной части начался бесконечный, мучительный приём. Гости переместились в огромный шатёр, где за белыми скатертями и на фоне всё тех же лилий разливались напитки и подавались изысканные, но безвкусные канапе. Воздух гудел от приглушённых голосов: «Ужасная потеря...», «Как держится Харрис?», «Наследство, конечно, будет разделено...». Лжецы и младшие Мейчеры оказались зажаты в углу, как экспонаты под стеклом — «молодое поколение в трауре». К ним подходили, жали руки, говорили скорбные банальности. Дейзи отвечала автоматом: «Спасибо», «Да, это огромная потеря», «Она была прекрасным человеком». Именно в этот момент к их группе протиснулся Сэм Кэмерон. Он нёс два бокала с водой. — Дейзи, — сказал он, протягивая один. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным. — Держись. Тяжёлый день. — Спасибо, Сэм, — она взяла бокал, стараясь не коснуться его пальцев. — Твоя бабушка, — он кивнул в сторону Лидии, которая вела тихую, но напряжённую беседу с кем-то из совета директоров Си-эн-эн, — производит впечатление скалы. Настоящее достоинство. Это была замаскированная похвала, но прозвучала она как намёк. Ты из этого теста. Не забывай. — Она и есть скала, — нейтрально ответила Дейзи. Сэм задержался на секунду, его глаза скользнули по её лицу, остановились на высоком вороте платья. Он что-то понял? Или ей просто показалось? — Если что... если будет тяжело. Ты знаешь, где меня найти, — тихо сказал он и, кивнув остальным, растворился в толпе. Дакота, стоявшая рядом, фыркнула. — Что это было? Романтическое соболезнование? Парень не теряет времени. — Заткнись, Дакота, — резко прошипела Дейзи, чем удивила саму себя. Сью, наблюдавший за этой сценой из-за бокала с виски (единственный, кто позволил себе алкоголь), лишь поднял бровь. Его взгляд сказал яснее слов: Осторожнее. Враг делает вид, что предлагает платок. Весь этот день Дейзи чувствовала себя разорванной. Её сердце и мысли были с Джонни, с его сгорбленной спиной, с его немой агонией. Но её тело и лицо были здесь, среди воронов в смокингах, вынужденное играть роль, обмениваться взглядами с Сэмом Кэмероном, чьё присутствие напоминало ей о другой её слабости, о другом неправильном выборе. Когда, наконец, церемония начала подходить к концу и гости стали разъезжаться, Дейзи увидела, как Джонни, наконец, оторвался от группы старших и медленно пошёл в сторону леса, к тропинке, ведущей к их общему, старому причалу. Его фигура, одинокая и сломленная, была как магнит. Она сделала шаг вперёд, но тут же почувствовала на своём плече твёрдую, лёгкую руку. Это была Лидия. — Дейзелин, — сказала бабушка тихо, но неумолимо. — Мы уезжаем. Пора. Не заставляй ждать шофёра. Это был не приказ. Это была стена. Дейзи посмотрела на удаляющуюся спину Джонни, затем на непроницаемое лицо Лидии. Выбора не было. Она опустила голову и последовала за бабушкой к лимузину Мейчеров. Последнее, что она увидела, прежде чем дверь захлопнулась, был Сэм Кэмерон, стоявший у своего автомобиля. Он смотрел прямо на неё, и на его лице было не то чтобы сочувствие. Скорее... понимание игры, в которую они все были вынуждены играть. Даже в день похорон. Особенно в день похорон. Лимузин тронулся, увозя её прочь от Бичвуда, от Джонни, от настоящего горя — в безупречную, тихую крепость Мейборта, где траур тоже будет регулироваться правилами, а эмоции — упаковываться в допустимые формы. И в этом отъезде, в этом вынужденном отрыве, была своя, отдельная, тихая смерть — смерть надежды на то, что в такой день можно быть просто человеком, который хочет быть рядом с тем, кого любит.

***

Возвращение в «Мраморную летопись» после похорон было похоже на въезд в усыпальницу. Давление дня, сотни пристальных взглядов, фальшивые соболезнования и леденящая реальность смерти Типпер — всё это осело тяжёлым пеплом в душе Дейзи. Чёрное платье, которое она сбросила в своей комнате, казалось, всё ещё давило на плечи. Она стояла у окна в гостиной, куда редко заходили, и смотрела на залив. Сумерки окрашивали воду в цвет старого свинца. В доме царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихими шагами служанок, убирающих следы их возвращения. В дверях появилась Дакота. Она тоже скинула траурное платье и была в простых спортивных штанах и футболке. Её лицо, обычно такое оживлённое и дерзкое, было усталым и растерянным. Она держала два стакана с чем-то тёмным — колой, наверное, или пепси. — Держи, — сказала она, протягивая один стакан Дейзи. — Похоже, сегодня никто не будет заморачиваться с ужином. Пришлось грабить кладовку. Дейзи взяла стакан. Ледяная влага обожгла пальцы. Она не хотела пить, но жест сестры был неожиданно трогательным. — Спасибо, — прошептала она. Дакота прислонилась к косяку и сделала глоток. — Ну и день, а? — произнесла она, глядя в тот же самый залив. — Как будто побывала внутри какого-то чёрно-белого, очень дорогого и очень скучного кошмара. Все эти люди... они словно приехали не попрощаться, а проверить, не треснула ли крепость Синклеров. Дейзи кивнула, не в силах говорить. Это было на удивление точное наблюдение. — А бабушка Лидия... — Дакота фыркнула. — Она сегодня была как генерал на поле брани. Каждый её взгляд, каждое движение — расчёт. Даже скорбь у неё какая-то... стратегическая. — Она держится. Как и все они, — тихо сказала Дейзи. — Держаться — это одно. А превращать похороны в геополитический саммит — это другое. — Дакота отпила ещё. — И этот Кэмерон... Сэм. Он что, к тебе подкатывал прямо у гроба? Дейзи вздрогнула. Она надеялась, что никто не заметил этот короткий разговор. — Он просто выразил соболезнования. — Ага, конечно, — протянула Дакота с едва уловимой усмешкой, но без обычной злости. Она изучала сестру. — У него вид человека, который что-то про тебя знает. Что-то, чего не знают все остальные. Это из-за того... с бала? Дейзи замерла. Дакота была наблюдательнее, чем можно было подумать. — Была небольшая... неловкость, — призналась она, выбирая слова Лидии. — «Неловкость», — передразнила её Дакота, но голос её был не насмешливый, а скорее усталый. — У нас в этой семье все «неловкости» почему-то пахнут скандалом и разбитыми сердцами. Он что, серьёзно к тебе? — Нет! — ответила Дейзи слишком быстро. — То есть... не знаю. И не хочу знать. Сейчас не до этого. Дакота кивнула, приняв ответ. — Понятно. Потому что сейчас всё упирается в него. В Джонни. Дейзи резко обернулась к сестре, глаза её широко раскрылись. Дакота держала её взгляд спокойно. — Не смотри на меня так, — сказала младшая сестра, отходя к дивану и плюхаясь на него. — Я не слепая. И не глухая. Вы с ним... между вами всегда было что-то. Как магнитное поле. Раньше это было мило. Теперь... теперь это выглядит опасно. Особенно после сегодняшнего. Он там, в самом эпицентре этого ада. И ты здесь. И между вами — весь этот цирк с конями. Её слова, произнесённые с непривычной для неё проницательностью, попали прямо в цель. Дейзи опустилась в кресло напротив. — Это и есть опасно, — призналась она шёпотом. — И я не знаю, что делать. — А что можно сделать? — пожала плечами Дакота. — Сбежать? Как в плохом романтическом фильме? С нашими фамилиями и банковскими счетами нас найдут через три часа. Устроить скандал? Получишь домашний арест до сорока лет. — Она вздохнула. — Остаётся только одно. Терпеть. И надеяться, что он тоже терпит. И что когда-нибудь... ну, я не знаю. Когда-нибудь звёзды сойдутся, или родители вымрут, или мир перевернётся. В её голосе звучала горькая, подростковая мудрость того, кто уже понял границы своего мира. — Ты так говоришь, будто сама в кого-то влюблена, — невольно вырвалось у Дейзи. Дакота на секунду замолчала, её пальцы нервно постукивали по стакану. — Может, и так. Но мой объект обожания не является наследником враждебного клана. Он просто... недоступен по другим причинам. Менее эпичным. Более глупым. — Она махнула рукой, отгоняя тему. — Суть в том, Дейз, что мы все здесь в ловушке. Ты, я, даже Сью со всем его пофигизмом. Мы все играем в игру, правила которой не мы писали. Твоя игра просто сложнее уровня. И ставки выше. Они сидели в молчании, слушая, как в доме окончательно стихают звуки. Дакота допила свою колу и поставила стакан со стуком. — Знаешь, что самое противное? — сказала она вдруг. — Что я сегодня смотрела на всех этих скорбящих взрослых и думала: а они вообще помнят, каково это — просто чувствовать? Не просчитывать, какую эмоцию показать, а просто... болеть. Или любить. Или злиться. Или, я не знаю, рвать на себе волосы от горя, как нормальные люди. Бабушка Типпер... она иногда позволяла себе быть настоящей. Помнишь, как она смеялась, когда мы в прошлом году облили Сью из шланга? Так, от души. А сегодня её хоронили как... как идеальную статую. Не как человека. Глаза Дакота блестели. Это были не слёзы, а гнев. Гнев на всю эту систему, которая даже смерть превращала в спектакль. Дейзи смотрела на сестру и видела в ней не избалованную девочку, а союзника. Может, и не такого радикального, как Сью, но понимающего. Понимающего её боль, её бессилие, её раздвоенность. — Спасибо, Дак, — тихо сказала Дейзи. — За что? За то, что констатирую очевидное? — Дакота встала, потянулась. — Ладно, пойду, может, что-нибудь найду поесть, пока все в трансе. Не умирай тут с голоду, а то опозоришь семью. Смерть от голода после похорон — это моветон. Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Дейзи осталась одна с полутьмой и со стаканом тёплой теперь колы. Разговор с Дакотой не дал ответов. Но он дал что-то не менее важное — чувство, что она не одна в своём смятении. Что даже её дерзкая, вечно недовольная младшая сестра видит абсурд и боль их положения. И, возможно, тайно на её стороне. В этой холодной крепости Мейчеров это было редким и бесценным подарком. Он не согревал, но хоть немного отгонял леденящий одиночество холод.