Может быть

Солнце на следующий день казалось кощунственно ярким. Оно заливало Мейборт светом, который не гармонировал с чёрной дымкой в душе Дейзи. Ритуалы были позади, но пустота, оставленная смертью Типпер, и гнетущее молчание после её ночного разговора с Джонни в лодке давили на неё. Ей нужно было куда-то деться. Пляж на восточной стороне острова, пустынный в это утро, казался единственным спасением. Она нашла там Миррен. Та сидела на полотенце у самой кромки воды, обхватив колени, и смотрела на горизонт. Её медные волосы были растрёпаны ветром, а лицо всё ещё носило следы вчерашних слёз, но в глазах уже была не паника, а тихая, усталая ясность. Она кивнула Дейзи, и та присела рядом, не говоря ни слова. Иногда в горе лучшее, что можно сделать, — это просто быть рядом. Они долго молчали, слушая шум прибоя. Потом Миррен вздохнула. — Кажется, весь мир должен был остановиться, а он... просто продолжается. Как будто ничего не случилось. — Мир так и делает, — тихо ответила Дейзи. — Он безжалостный. Миррен кивнула и неожиданно повернулась к ней. — Знаешь, на похоронах... я познакомилась с парнем. Ну, не на самих похоронах, после, когда все разбрелись. Он работал на одном из катеров, что возили гостей. Дейзи удивлённо подняла брови. Миррен редко заговаривала о незнакомцах в таком контексте. — И? — И ничего. Он лодочник. Зовут Эван. У него руки... в царапинах и солевых разводах, — Миррен говорила задумчиво, как будта сама себе удивлялась. — Он говорил про двигатели и про то, как читает волны. Совсем не то, к чему я привыкла. И когда он смотрел на меня, он не видел «Миррен Синклер, внучку». Он видел просто... девушку на причале, у которой плохой день. — Звучит... здорово, — осторожно сказала Дейзи. — Да? — Миррен фыркнула. — А потом я попыталась заговорить о живописи, о выставке, которая была в Нью-Йорке. Он смотрел на меня, как на говорящего попугая. Милый, неотёсанный, пахнущий машинным маслом и свободой... и совершенно из другого мира. Мы обменялись номерами, но... — она развела руками. — Что я ему напишу? «Привет, как дела? Я тут тоскую по бабушке и пытаюсь понять, как жить дальше в этом золотом аквариуме, а ты?» Это абсурд. В её голосе звучала не только грусть, но и какое-то новое, горькое осознание. Смерть Типпер обнажила не только боль, но и пропасти — между жизнью и смертью, между их миром и миром за его пределами. Эван был живым воплощением этой пропасти — привлекательным, настоящим, но недосягаемым в своей простоте. — Может, в этом и есть его прелесть? — рискнула предположить Дейзи. — Что он не играет в наши игры. Что с ним можно просто быть. Не Синклер. А Миррен. Миррен задумалась. — Возможно. Но «просто быть» — это тоже навык. И я, кажется, его утратила. Всё время думаю, как это будет выглядеть со стороны. Что скажут. — Она бросила камешек в воду. — Бабушка, наверное, сказала бы: «Нарисуй его, если он тебя так цепляет. Запечатлей момент, а не строй замки из песка». Но я не могу даже этого. Потому что если нарисую, все увидят и начнут задавать вопросы. Их разговор прервали шаги по песку. К ним приближались трое: Джонни, Гат и Каденс. Они шли с мыса Бичвуд на своём катере, видимо, также ища спасения от давящей атмосферы дома. Джонни шёл впереди. Он выглядел немного лучше, чем вчера — не таким разбитым, но в его движениях была какая-то новая, сдержанная жесткость, будто он сковал свою боль в броню. Его взгляд встретился со взглядом Дейзи, и в нём на долю секунды вспыхнуло что-то тёплое и бесконечно усталое, прежде чем он натянул привычную маску «просто Джонни». — Привет, изгнанники, — сказал он, плюхаясь на песок рядом с ними, но на почтительном расстоянии от Дейзи. — Мы думали, вы единственные, у кого хватило ума сбежать от ритуальных завтраков. — У нас просто больше вкуса, — парировала Миррен, и в её голосе появился слабый отзвук привычной дерзости. Гат молча сел рядом, снял кроссовки и носки и зарыл босые ноги в тёплый песок. Каденс осталась стоять, скрестив руки на груди, её взгляд был прикован к морю. — Дом похож на музей, где экспонаты — это мы сами, — произнесла Каденс без эмоций. — Все ходят на цыпочках, говорят шёпотом. Как будто громкий звук может разбудить... призраков. Или, что хуже, настоящие чувства. — А у вас что, своя драма? — спросил Джонни, кивая в сторону Дейзи и Миррен. — Вы тут такие сосредоточенные. Миррен пожала плечами. — Я рассказывала Дейзи про парня. С лодки. — Она бросила быстрый взгляд на Каденс и Гата, как бы проверяя их реакцию. — Эван? — уточнил Гат, не поднимая глаз от своих ног в песке. — Тот, что с татуировкой якоря на предплечье? Я видел, как вы разговаривали. Миррен вспыхнула. — Ты всё видишь, детектив Патил. — Наблюдение — моя вторая натура, — невозмутимо ответил Гат. — Он выглядел... аутентично. — Он и есть аутентичный, — вздохнула Миррен. — И в этом вся проблема. Мы с ним как с разных планет. Джонни слушал, лёжа на спине и заслоняя глаза рукой от солнца. Дейзи видела, как напряжены мышцы его челюсти. Он что-то обдумывал, но молчал. — Интересно, — вдруг сказала Каденс, всё ещё глядя на воду. — Мы все здесь. Скорбим. И каждый по-своему пытается найти якорь в этой новой реальности. Миррен — в образе парня с лодки, который олицетворяет что-то простое и настоящее. — Она повернулась к ним. — А вы? — Её пронзительный взгляд скользнул по Джонни, потом по Дейзи. Дейзи почувствовала, как под этим взглядом по её спине пробежал холодок. Каденс подозревала. Или просто проверяла. — Я пытаюсь не думать, — с натянутой небрежностью сказал Джонни, переворачиваясь на живот. — Работает так себе. — А я пытаюсь думать, — парировала Каденс. — Анализировать. Но смерть — плохой материал для анализа. Она просто есть. — Я просто здесь, — тихо добавил Гат. — Иногда присутствие — это всё, что можно сделать. Наступила неловкая пауза. Между Джонни и Дейзи висело невысказанное. Огромное, жаркое, опасное. Они сидели в полуметре друг от друга, и каждое движение, каждый вздох другого отзывался эхом во всём её существе. Но они не смотрели друг на друга. Не касались. Они были мастерскими актёрами в пьесе под названием «Всё как всегда». Чтобы разрядить обстановку, Миррен снова заговорила об Эване, о нелепости их «знакомства», о том, как он, наверное, уже забыл её. Это было безопасно. Это отвлекало. Джонни вставил пару колких замечаний, заставив Миррен фыркнуть. Гат задал уточняющий, слишком разумный вопрос о типе двигателя на лодке Эвана. Каденс наблюдала за ними всеми, и Дейзи ловила себя на мысли, что кузина всё видит. Видит напряжение между ней и Джонни, видит тоску Миррен, видит спокойную грусть Гата. Каденс была их немым свидетелем и, возможно, их самой большой угрозой — потому что её аналитический ум рано или поздно сложил бы два и два. Они пролежали так несколько часов. Говорили мало. Просто существовали вместе в пространстве между горем и жизнью, между вчерашними слезами и завтрашней неизвестностью. И для Дейзи это было и пыткой, и благословением. Быть так близко к Джонни и не иметь права прикоснуться. Но видеть, что он дышит, что он здесь, что он держится. Это было всё, что она могла получить сегодня. И, обмениваясь с ним редкими, быстрыми взглядами, полными тысяч невысказанных слов, она понимала — для него это тоже было всем. Их тайна, их связь, их недавняя близость в лодке между скал — всё это теперь было спрятано глубоко внутри, под слоем приличий и общей утраты. Но оно было живо. И пока оно было живо, она могла выдержать даже эту мучительную близость на расстоянии вытянутой руки, которая ощущалась как пропасть.

***

Через несколько дней после похорон, когда острая, рвущая душу боль начала понемногу затягиваться тонкой плёнкой повседневности, на Мейборте произошло событие, которое казалось одновременно кощунственным и необходимым. Старая традиция: ежегодный товарищеский матч по крокету между семьями Мейчер и Синклер. Это была не просто игра. Это был ритуал примирения и подтверждения статус-кво. Негласное правило гласило: какие бы бури ни бушевали между семьями, как бы ни конкурировали их интересы, раз в год они собирались на идеально подстриженной лужайке перед «Мраморной летописью», чтобы сыграть в изысканно-жестокую игру викторианской эпохи. Это напоминало им, что они — две стороны одной медали, что их судьбы переплетены настолько, что даже вражда должна быть стильной и регламентированной. Лужайку подготовили с военной тщательностью. Границы поля были обозначены белыми ленточками, молотки и шары — антикварные, из полированного палисандра и слоновой кости с фамильными гербами — лежали на отдельном столике, как хирургические инструменты. Устанавливались зонтики и кресла для зрителей. Пахло свежескошенной травой, бризом с океана и лёгким напряжением. Синклеры прибыли с Бичвуда единым, чуть более мрачным, чем обычно, строем. Харрис Синклер, ещё не сбросивший траурную скорбь с плеч, держался с подчёркнуто прямой спиной. Его присутствие здесь было заявлением: жизнь продолжается, и долг перед традицией превыше личного горя. Лидия Мейчер встретила его у порога с почтительным, но сдержанным кивком — их обычный ритуал. Команды формировались по смешанному принципу, чтобы подчеркнуть «единство». Взрослые играли со взрослыми, молодёжь — с молодёжью, но пары были смешанными: Мейчер-Синклер. Это превращало игру в сложный танец альянсов и микро-предательств. Дейзи попала в пару с Джонни. Когда это объявили, её сердце ёкнуло. Это была случайность, подстроенная самой судьбой или, что более вероятно, тонким расчётом Лидии или самого Харриса. Проверка на прочность. Смогут ли они работать вместе, не выдав себя? Смогут ли поддерживать видимость простой, старой дружбы под прицелом десятков глаз? Они взяли свои молотки, не глядя друг на друга. Шары были выбраны: Дейзи — синий, Джонни — красный. — Не подведи меня, Мейчер, — сказал он тихо, наклоняясь, чтобы установить свой шар, и его губы были в сантиметре от её уха. — Моя репутация игрока в крокет — это всё, что у меня ещё осталось. — Постараюсь, Синклер, — также тихо ответила она, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от его близости. — Но если проиграем, виноват будешь ты. У тебя всегда был ужасный удар. Он фыркнул, и в этом звуке на секунду мелькнул старый, знакомый Джонни. Игра началась. На первый взгляд — это была изящная, неторопливая забава. Дамы в лёгких платьях, мужчины в белых брюках и рубашках-поло, мягкие удары дерева по дереву. Но под этой оболочкой кипели настоящие страсти. Каждый удар был рассчитан не только на то, чтобы провести свой шар через воротца, но и на то, чтобы отбить шар соперника как можно дальше, идеально в кусты роз или в декоративный пруд. Это была метафора их жизни: продвигайся сам и ставь палки в колёса другому, но делай это с безупречной улыбкой. Харрисон и Харрис, игравшие в паре, демонстрировали ледяную, почти телепатическую синхронность. Их удары были безошибочными, их стратегия — беспощадной. Они не разговаривали, лишь обменивались краткими кивками. Это была дуэль патриархов, и оба знали, что проигрыш немыслим. На другом конце поля Сью, пару которому составила Каденс, вёл свою игру. Он бил несильно, но с убийственной точностью, отправляя шары конкурентов в самые неудобные позиции, при этом делая вид, что просто неловок. Каденс, с её аналитическим умом, быстро просчитала его тактику и с холодной эффективностью начала её усиливать. Они были самой опасной парой на поле — тихой, беспощадной и абсолютно непредсказуемой. Но все взгляды, так или иначе, возвращались к паре Дейзи и Джонни. Им приходилось постоянно быть рядом, совещаться шепотом, касаться рук при передаче молотка. Каждое такое прикосновение было как удар током, который нужно было скрыть. Они говорили о траекториях, о силе удара, но их глаза говорили о другом. — Левее, — сказал он, когда она готовилась бить. Его рука легла поверх её на рукоятке молотка, чтобы скорректировать угол. Его пальцы обожгли её кожу. — И сильнее. Не бойся его. Она не боялась шар. Она боялась этого. Боялась, что не сможет сохранить маску. Она кивнула, сделала удар. Синий шар пролетел через воротца и аккуратно ударил по шару Бесс Синклер, отправив его в сторону. — Браво! — крикнул кто-то из зрителей. Джонни улыбнулся ей — той самой, быстрой, искренней улыбкой, которая была только для неё. — Видишь? Получилось. Они выигрывали. Их странный, натянутый альянс работал. Они читали поле одинаково, предугадывали движения друг друга. Это было одновременно мучительно и волшебно. В этой регламентированной, публичной игре они нашли способ быть вместе, сотрудничать, почти как в детстве, но с новым, тревожным подтекстом. В перерыве, когда все потянулись к столу с лимонадом, Дейзи оказалась рядом с Миррен. Та смотрела на Гата, который с невозмутимым видом обыгрывал Ричарда Хиллса. — Вы с Джонни сегодня невероятны, — тихо сказала Миррен. — Как будто у вас какая-то телепатия. — Просто... много практиковались в детстве, — солгала Дейзи, чувствуя, как краснеет. Миррен посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала. Её собственные мысли, видимо, были далеко — с тем самым лодочником Эваном, чей номер так и лежал мёртвым грузом в её телефоне. Игра закончилась победой пары Дейзи и Джонни. Когда последний шар прокатился через финишную дугу, наступила короткая тишина, а затем — вежливые аплодисменты. Харрисон и Харрис пожали им руки. Рукопожатие Харриса с Джонни было крепким, продолжительным, и в глазах деда читалась не только гордость, но и напоминание: Ты — Синклер. Не забывай. — Отличная игра, молодые люди, — произнесла Лидия, подходя. Её взгляд, скользнувший с Дейзи на Джонни и обратно, был как рентген. — Вы показали прекрасный пример... сотрудничества. Фраза повисла в воздухе. Все понимали её двойной смысл. Традиция была соблюдена. Статус-кво подтверждён. Две семьи вместе выпили послеигрового шерри на террасе, поддерживая видимость нормальности. Но для Дейзи и Джонни эта игра стала ещё одной гранью их тайной жизни. Они доказали, что могут быть блестящей командой на глазах у всех. И это знание было одновременно сладким и пугающим. Потому что если они так хороши вместе даже в такой мелочи, как крокет, то что будет, когда им придётся играть в гораздо более опасную игру — против всех этих наблюдающих глаз? Турнир на лужайке закончился. Но их личная игра только набирала обороты. Вечер после игры в крокет должен был бы быть лёгким. Победа, формальное, но приятное признание, слабый привкус нормальности после долгих дней траура. Но для Дейзи каждый подобный успех теперь имел обратную сторону — усиленное внимание. Она поднималась по мраморной лестнице к себе, всё ещё чувствуя на ладони тепло рукоятки молотка и, по контрасту, мимолётную, обжигающую твердость пальцев Джонни поверх своих. Она почти достигла двери своей комнаты, когда из полутьмы будуара, что располагался напротив, раздался ровный, холодный голос: — Дейзелин. Зайди на минуту. Эйвери. Она сидела в кресле у камина (камин, конечно, не горел), освещённая лишь одной лампой под абажуром из шёлка. На ней был вечерний пеньюар, её волосы были убраны в безупречную, но неформальную причёску. Она выглядела как картина — «Мать ожидает объяснений». Дейзи вошла, почувствовав знакомое сжатие в груди. Будуар пах дорогими духами матери и воском — запах детства, который теперь ассоциировался только с судом. — Ты прекрасно играла сегодня, — начала Эйвери, не предлагая сесть. — И с Джонатаном вы составили очень... слаженную пару. — Мы просто старались выиграть, мама. Как и все. — Именно. «Как и все». — Эйвери отложила книгу, которую держала в руках (декоративную, Дейзи это знала). — Но не все привлекают столько взглядов. И не у всех эти взгляды полны... вопросов. — Каких вопросов? — Дейзи попыталась сохранить спокойствие, но голос выдал лёгкую дрожь. — Вопросов о природе вашей слаженности, дорогая. — Эйвери подняла на неё глаза. В их зелёной глубине не было гнева. Была усталая, ледяная озабоченность. — После того вечера на балу, после твоего исчезновения с Сэмом Кэмероном, а затем с Джонатаном... люди начинают строить догадки. А догадки, как ты знаешь, имеют свойство превращаться в слухи. А слухи, в нашем мире, — в оружие. — Мы просто друзья, мама. С детства. Все это знают. — Именно поэтому это так интересно для наблюдателей, — парировала Эйвери. — Дружба детства, переходящая во что-то большее на пороге взросления, — это такая романтичная история. И такая опасная. Особенно для наших семей. Дейзи сжала кулаки, спрятав их в складках платья. — Мы не делаем ничего неправильного. — «Неправильного»? — Эйвери слегка наклонила голову. — Дейзи, в нашей жизни нет простых категорий «правильно» и «неправильно». Есть «уместно» и «неуместно». Есть «полезно» и «вредно» для семьи. Твоя... близость с Джонатаном Синклером, особенно сейчас, после потери Типпер, когда все семьи уязвимы и внимательно следят друг за другом, — это не просто личное дело. Это политический акт. Необдуманный и потому вдвойне опасный. В её голосе не было крика. Не было даже повышения тона. Но каждое слово било точно в цель, как удар молотка для крокета. — Так что же ты хочешь, чтобы я сделала? — выдохнула Дейзи, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Перестать с ним разговаривать? Игнорировать? Мы живём на соседних островах! Мы выросли вместе! — Я хочу, чтобы ты думала, — тихо, но с невероятной силой сказала Эйвери. — Прежде чем улыбнуться ему так, как ты улыбалась сегодня, когда он поправил твой удар. Прежде чем задержать взгляд на секунду дольше, чем того требует вежливость. Прежде чем позволить себе быть «просто Дейзи и Джонни». Я хочу, чтобы ты помнила, кто ты. И кто он. И какая пропасть разделяет эти два «кто», как бы вам ни хотелось думать иначе. Она встала и подошла к окну, спиной к дочери. — Твоя бабушка Лидия сегодня заметила ту же слаженность. И она не одобрила. Она увидела в этом не спортивный успех, а симптом. Симптом твоего растущего... пренебрежения к границам. После истории с Кэмероном, после твоего ночного побега — твоя лояльность семье ставится под сомнение. Сознательно ты этого не хочешь, но твои действия говорят громче слов. Дейзи стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Её мать не угрожала наказанием. Она констатировала факт: Дейзи становилась проблемой. Ненадёжным элементом в отлаженном механизме. — Сэм Кэмерон, — продолжила Эйвери, всё ещё глядя в темноту. — Вот кто был бы уместен. Сложности там — только деловые. Их можно преодолеть. А союз с Синклерами... это не союз. Это капитуляция одной из сторон. Или взрыв, который разрушит всё. Ты готова нести ответственность за такой взрыв? За разрыв, который пойдёт через поколения? — Я не планирую никаких союзов и взрывов! — почти крикнула Дейзи, сдерживая слёзы унижения и ярости. — Я просто живу! Эйвери наконец обернулась. Её лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора. — Для нас, Дейзи, «просто жить» — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждый наш шаг — это ход. Каждое чувство — потенциальная уязвимость. Я пытаюсь тебя защитить. Не только семью. Тебя. Потому что если ты продолжишь идти по этому пути, тебя раздавят. Или они, — она кивнула в сторону Бичвуда, — или свои же. И я не смогу тебя спасти. Потому что ты поставишь меня перед выбором: семья или ты. И я выберу семью. Потому что такова моя обязанность. Как и твоя. Это была не ссора. Это был холодный, беспощадный инструктаж. И самое страшное было то, что Эйвери, вероятно, верила каждому своему слову. Она не была монстром. Она была солдатом в той же войне, пытающимся уберечь свою дочь от самых страшных последствий. — Я всё поняла, — прошептала Дейзи, глотая ком в горле. — Надеюсь, — сказала Эйвери мягче. — Теперь иди. И, пожалуйста, будь осмотрительна. Ради себя. Ради нас всех. Дейзи вышла из будуара, чувствуя себя так, будто её только что высекли — не физически, а морально, обнажив каждую её тайную мысль, каждую надежду и превратив их в оружие против неё же самой. Она пробралась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, задыхаясь. Её мать знала. Не знала всех подробностей, но чувствовала опасность. И теперь эта опасность была обозначена, названа. «Симптом». «Политический акт». Её чувства к Джонни были низведены до уровня угрозы фамильной стабильности. Она подошла к окну и уставилась на огни Бичвуда, которые мерцали в ночи, как запретный маяк. Между ними была не просто вода. Была вся тяжесть истории, ожиданий и страха. И её мать только что чётко дала понять: переплыть это расстояние — значит утонуть. И никто не бросится её спасать. Эта мысль была холоднее любого наказания. Это было понимание полного одиночества в самой середине её якобы сплочённой семьи. Единственным, кто понимал, был Сью. Но даже он не мог остановить машину, которой управляли Харрисон и Лидия. А Эйвери была лишь одним из преданных водителей. Дейзи оставалось только одно: продолжать играть. Но теперь она знала, что за ней наблюдают. И что цена провала в этой игре будет куда выше, чем просто проигрыш в крокете.