Может быть

После похорон Типпер в воздухе повисла странная, тягучая тишина. Траур официально длился месяц, но жизнь, особенно жизнь молодых, требовала продолжения. И это продолжение пришло в виде странного, но неизбежного гибрида скорби и летней рутины — традиционного конкурса пирогов, который Типпер Синклер когда-то учредила и который теперь проводили в её память. На кухне «Клэрмонта» царил непривычный хаос, пахнущий корицей, яблоками и нервным напряжением. Бесс, Кэрри и Пенни Синклер, а также Эйвери и Амелия Мейчер, облачившись в изящные, но практичные фартуки, пытались воссоздать утраченную магию. Типпер была душой этого мероприятия — её рецепт лимонного тарта с лавандовой карамелью считался непобедимым. Теперь же её дочери и невестки перемешивали тесто с видом людей, разгадывающих древнюю рукопись, в которой недостаёт ключевых страниц. — Она точно говорила «щепотку» кардамона, а не «четверть чайной ложки»? — Пенни нервно переспрашивала, держа в руках потрёпанную тетрадь с рецептами матери. — Щепотку, дорогая, — вздохнула Кэрри, вымешивая песочное тесто с непривычной для неё силой. — Но её щепотка и наша — разные вселенные. Эйвери, наблюдая за процессом со стороны, делала безупречный безе для своего безе-роше. Её движения были точными, бесстрастными. — Главное — сохранить дух соревнования, — сказала она, не поднимая глаз. — Она бы этого хотела. Чтобы жизнь продолжалась. Даже в таких... мелочах. Это была не просто выпечка. Это был ритуал исцеления. Шум взбивателей, шепот рецептов, легкие споры — всё это было способом не думать о пустом кресле у кухонного стола, которое больше никогда не займёт их живой, смеющийся капитан. А в это время на пляже Бичвуда, под предлогом «поддержать молодёжь» и «отвлечься», собрались Лжецы и их небольшой круг. Каденс организовала всё с военной точностью: пледы, охладители с напитками, гитара Гата. Но атмосфера была сколотой, как плохо склеенная ваза. Горе Типпер висело над ними невидимым покрывалом, и все пытались вести себя «нормально», отчего получалось ещё более неестественно. Именно тогда Каденс, с её вечным радаром на секреты, заметила странность в поведении Гата. Он был тише обычного, его взгляд постоянно скользил к телефону, лежавшему рядом на полотенце. Он ждал кого-то. Или чего-то. — Кого ждём, Патил? — спросила она прямо, отпивая из бутылки с кокосовой водой. — Ты выглядишь как разведчик перед вылазкой. Гат вздрогнул и быстро убрал телефон в карман шорт. — Никого. Просто... проверял погоду. — Погоду на твоём лице? — парировала Каденс, и в её глазах загорелся опасный, аналитический огонёк. — У тебя тот же вид, что был, когда ты в тринадцать пытался скрыть, что разбил вазу династии Минь в холле. Подозрения Каденс оказались верны, но ситуация развернулась не так, как она предполагала. Гат действительно ждал девушку. Рокель. Они познакомились прошлым летом на материке, и всё это время поддерживали тихие, тайные от всех отношения. Гат планировал пригласить её сегодня, чтобы наконец представить друзьям. Но за час до встречи пришло сообщение: «Не могу. Родители против. Они проследили переписку. Всё кончено». Он прочитал его, лицо стало каменным, и он тихо извинился, сказав, что ему нужно срочно в город. И ушёл. Не к ней. Просто ушёл, чтобы быть одному, переварить боль тихого, взрослого расставания, на которое у него даже не было права злиться вслух. Его уход оставил после себя вакуум. А в этот вакуум хлынула другая драма. Миррен, стремясь всеми силами «вернуть всё как было», «развеять грусть», совершила роковую ошибку. Не сказав никому, она пригласила на пляж компанию молодых парней — подающих надежды теннисистов из престижного клуба, с которыми флиртовала в городе. Они появились шумной, здоровой, чужеродной гурьбой — с мячами, громким смехом и абсолютным непониманием атмосферы, в которую вломились. Джонни, и без того натянутый как струна после смерти бабушки и вынужденного публичного фарса с Дейзи, увидел их и застыл. Его лицо, обычно такое подвижное, стало маской из льда. — Это что? — спросил он тихо, обращаясь к Миррен, но его голос был слышен всем. — Я... я подумала, будет весело. Новые лица, — виновато залепетала Миррен, уже понимая, что натворила. — Весело? — Джонни фыркнул, и это был ужасный, безрадостный звук. — Бабушка не в земле ещё месяц, а ты устраиваешь тут... смотрины? С какими-то... спортсменами? Ты вообще думаешь иногда, Миррен? Или в твоей голове только краски и поиск очередного повода покрасоваться? Слова были жёсткими, несправедливыми и вырвались наружу вместе со всей его болью, злостью на мир и невыносимым чувством потери. Миррен побледнела, её губы задрожали. — Ты не имеешь права так со мной говорить! — выкрикнула она, но в её голосе слышались слёзы. — Имею! Потому что ты ведёшь себя как эгоистичный ребёнок! Нам всем плохо! Гату настолько плохо, что он сбежал! А ты... ты приглашаешь сюда этих клоунов, чтобы они топтались по нашему горю своими кроссовками! Он резко развернулся и ушёл, оставив на пляже гробовую тишину. Теннисисты неловко переминались с ноги на ногу. Миррен, сражённая наповал, разрыдалась и убежала в дом. Праздник был разрушен в одно мгновение. Дейзи наблюдала за этой сценой, чувствуя, как её собственная тревога нарастает, превращаясь в панику. Этот взрыв Джонни был страшным. Таким она его не видела никогда. И он был направлен не только на Миррен. Он был направлен на всё — на их замкнутый мир, на правила, на боль, которую нельзя было выразить. И она инстинктивно побежала за ним. Она нашла его у старого лодочного дока, где он яростно швырял камни в воду. — Джонни! — позвала она. Он обернулся. Его глаза горели гневом и отчаянием. — Иди к своим, Дейзи. К своим правильным гостям и правильным улыбкам. Ты же мастер в этом. — Не говори так, — попросила она, подходя ближе. — Миррен была неправа, но ты... — Но я что? Слишком резок? Слишком груб? — он резко шагнул к ней. — А что мне делать, Дейзи? Улыбаться и делать вид, что всё в порядке? Играть в счастливого внука на конкурсе пирогов? Целовать тебя украдкой, когда никто не видит, и делать вид, что мы просто друзья? Я больше так не могу! Он кричал. И в этом крике была вся его накопленная ярость — на смерть бабушки, на давление семей, на невозможность быть с ней открыто, на собственную беспомощность. — А я могу? — голос Дейзи дрогнул. — Ты думаешь, мне легко? Моя мать только что устроила мне допрос! Она видит, она знает! Она называет нас «симптомом»! Что ты хочешь от меня, Джонни? Чтобы я бросила всё и ушла с тобой? Куда? На этой лодке? И что потом? Ты слышал себя? Ты сейчас разнёс в пух и прах лучшую подругу за то, что она попыталась сделать хоть что-то, чтобы не сойти с ума! Как ты будешь жить в реальном мире, где всё не по-твоему? Это был удар ниже пояса. Она сама не поняла, когда защита превратилась в нападение. Она увидела, как боль в его глазах сменилась чем-то другим — холодным, отстранённым разочарованием. — Понятно, — тихо сказал он. — Значит, ты уже выбрала сторону. Сторону «правильных улыбок» и «уместного поведения». Извини, что своим существованием порчу тебе картину. Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором не осталось ничего от того тепла, что было в лодке между скал. Потом развернулся и ушёл. На этот раз навсегда, как показалось Дейзи. Она осталась одна. Раздавленная. Слова матери, ссора Джонни, слёзы Миррен, уход Гата — всё это обрушилось на неё лавиной. Ей было невыносимо больно, стыдно и одиноко. Она вернулась на пляж. Теннисисты, почуяв неладное, ретировались. Остались только Каденс, которая мрачно допивала свою воду, и Сэм Кэмерон. Он приехал с отцом, который вёл деловые переговоры с Харрисом, и застрял на острове. Он увидел Дейзи — бледную, с трясущимися руками, с глазами полными слёз, которые она отчаянно сдерживала. Он не спрашивал ни о чём. Просто подошёл, протянул ей открытую бутылку какого-то крепкого сидра. — Кажется, тебе нужно это больше, чем мне. Дейзи взяла бутылку и залпом выпила треть. Горьковато-сладкая жидкость обожгла горло, но принесла долгожданное, мгновенное онемение. Потом ещё глоток. И ещё. Каденс бросила на неё оценивающий взгляд, но промолчала. Она сама была на грани, после открытия про Гата и Рокель, после всей этой катастрофы. А Дейзи пила. Потому что слова закончились. Потому что Джонни ушёл. Потому что мать была права. Потому что мир был жесток, а правила — невыносимы. Сидр ударил в голову быстро и немилосердно, смывая острые углы, превращая боль в размытое, тоскливое пятно. — Пойдём пройдёмся, — сказал Сэм, видя, что она вот-вот рухнет. — Воздух поможет. Она кивнула, позволяя ему взять себя под локоть. Они пошли по кромке воды, в сторону от дома, в наступающие сумерки. Дейзи шаталась, её смех, когда Сэм рассказал какую-то глупую шутку, был слишком громким и неестественным. Она чувствовала себя разбитой куклой, а Сэм был просто тёплым, удобным плечом рядом. Он не требовал ничего. Не задавал вопросов. Он просто был там. И в её пьяном, отчаявшемся состоянии это было единственным, что имело значение. Она не думала о последствиях. Не думала о Джонни, чей гневный профиль всё ещё стоял перед глазами. Она просто шла по прохладному песку, опираясь на руку сына врага своей матери, и позволяла алкоголю и ночи унести прочь весь этот невыносимый день. Песок под ногами был прохладным и влажным, уступающим, как зыбкая память. Дейзи шла, спотыкаясь о собственные тени, удлиняющиеся в свете редких фонарей на верхней тропинке. Рука Сэма под её локтем была твёрдой, якорем в этом качающемся мире, но теперь она чувствовала в этом жесте не притяжение, а скорее опеку. Он вёл её не к себе, а просто в сторону от эпицентра взрыва. Они шли молча, пока не удалились от огней дома настолько, что их окружила только тёмная ширь океана и шепот прибоя. Сэм остановился у огромного, выбеленного временем ствола дрейфующего дерева. — Присядем? — предложил он, и его голос в тишине звучал не как приглашение, а как констатация необходимости остановиться, пока ноги окончательно не подкосились. Дейзи кивнула и почти рухнула на песок, прислонившись спиной к шершавой древесине. Сэм устроился рядом, на почтительном расстоянии, достал из кармана пачку сигарет — не дешёвые, конечно, а тонкие, импортные, с золотым ободком на фильтре. Он ловко выбил одну, закурил, сделал глубокую затяжку и протянул пачку ей. — Спасибо, — хрипло прошептала она, беря сигарету. Её пальцы дрожали. Он наклонился, чиркнул зажигалкой. Вспышка осветила её заплаканное лицо, его — сосредоточенное, с тенью понимающей грусти. Она затянулась, кашлянула, затем снова втянула дым, позволяя ему смешиваться с алкогольным туманом в голове. — Он тебя любит, — тихо сказал Сэм, глядя не на неё, а на далёкие огни яхт на рейде. Это прозвучало не как вопрос и не как упрёк. Просто как факт, вынесенный на холодный ночной воздух. Дейзи вздрогнула, как от удара. Слёзы, которые она сдерживала, снова навернулись на глаза. Она кивнула, не в силах солгать. — Да. И я его. Но это... это всё равно что любить ураган. Или лесной пожар. Он сжигает всё на своём пути. И меня в том числе. — Он в горе, — осторожно заметил Сэм, делая очередную затяжку. — Смерть Типпер... Это сломало бы кого угодно. А он и так был... на взводе. — Я знаю! — вырвалось у Дейзи, и её голос сорвался. — Я знаю, ему больно. Мне тоже больно! Но почему свою боль нужно вымещать на других? На Миррен, которая просто пыталась... не знаю, сделать что-то хорошее, хоть и глупо. На мне... — Она замолчала, сглотнув ком. — Он сказал, что я выбрала сторону. Сторону правильных улыбок. Как будто у меня вообще есть выбор. Сэм молча слушал, выпуская дым медленными кольцами. Он не перебивал, не утешал пустыми словами. Он просто давал ей говорить, изливать весь яд, всю горечь. — Иногда, — сказал он, когда она умолкла, задыхаясь, — люди, которые чувствуют себя в ловушке, начинают кусать тех, кто к ним ближе всего. Потому что только их они могут достать. Или потому что надеются, что те их остановят. Жестоким способом. — Это не оправдание, — прошептала Дейзи, вытирая лицо. — Он был ужасен. И самое страшное... я почти его ненавидела в тот момент. А потом... потом мне стало так его жаль, что хотелось бежать за ним. Но я не побежала. Потому что... я испугалась. Испугалась его гнева. Испугалась, что снова не смогу ничего сказать. Что мы снова просто будем кричать друг на друга. Она сделала долгую, глубокую затяжку, пытаясь унять дрожь в руках. — Ты не должна его спасать, Дейзи, — мягко, но твёрдо произнёс Сэм. — Он должен сам научиться жить со своей болью, не раня других. Даже если это боль от потери. Даже если это боль от любви к тебе. Он наконец повернулся и посмотрел на неё. Его глаза в темноте были серьёзными и печальными. — Я вижу, как ты на него смотришь. Даже когда он этого не замечает. Это взгляд... полной отдачи. И полного страха. Ты любишь его всем, чем можешь, но боишься того, во что эта любовь превращает вас обоих. Он говорил так, будто читал её душу. И в его словах не было ревности. Была странная, отстранённая ясность человека, который сам знает, что значит любить без надежды. — Почему ты мне это говоришь? — спросила Дейзи, потупив взгляд. — Ты же... ты, кажется, ко мне не равнодушен. Или я всё неправильно понимаю? Сэм горько усмехнулся. — Нет, не неправильно. Ты невероятная, Дейзи. Умная, живая, настоящая. В нашем мире это редкость. — Он помолчал, докуривая сигарету. — Но я не хочу быть пластырем на ране, которую нанёс другой человек. И не хочу быть тем, к кому ты побежишь, просто чтобы доказать ему что-то или забыться. Ты заслуживаешь большего. Даже если сейчас тебе кажется, что нет. Его слова были как удар холодной воды. Они не ранили. Они отрезвляли. В своей пьяной, истеричной тоске она искала хоть какого-то утешения, хоть какого-то подтверждения, что она ещё чего-то стоит. А он, вместо того чтобы воспользоваться моментом, мягко, но неумолимо указывал ей на правду. — Я не знаю, что заслуживаю, — честно призналась она, и голос её был полон усталости. — Я знаю только, что всё болит. И что я, наверное, всё испортила. — Ты ничего не испортила, — сказал Сэм. — Ты просто живая. А он — живой. И иногда живые люди причиняют друг другу боль. Даже когда любят. Он протянул ей бутылку с сидром, но она покачала головой. Хмель уже отступал, оставляя после себя тяжёлую, тоскливую ясность. Сэм допил сам и поставил бутылку в песок. — Я не буду говорить, что всё наладится, — произнёс он, глядя на неё. — Потому что не знаю. Но я скажу вот что: какой бы путь ты ни выбрала — к нему, от него, или какой-то третий, — делай это для себя. Не для того, чтобы его спасти. Не для того, чтобы угодить семье. Для себя. Потому что ты — не пешка в их игре. Ты — Дейзи. И только ты можешь решить, какой будет твоя жизнь. Он поднялся, отряхнул песок с брюк и протянул ей руку, чтобы помочь встать. Его жест был дружеским, братским. — А теперь пойдём обратно. Пока тебя не послали искать с собаками. И пока... пока ты не сделала чего-нибудь, о чём будешь жалеть завтра утром ещё больше, чем сейчас. Дейзи взяла его руку и поднялась. Ноги всё ещё ватные, голова тяжёлая, но ум — странно просветлённый. Они пошли обратно по следам на песке, молча. Сэм шёл рядом, не пытаясь обнять её или взять за руку. Он просто был рядом. Страж на краю пропасти, который не дал ей упасть, но и не обещал унести её прочь. Обратная дорога к дому была невыносимой. Тишина между ней и Сэмом гудела обидой Джонни, её собственным стыдом и тяжёлой, невысказанной правдой, которую Сэм так бережно обошёл. Когда они вышли из-за поворота тропинки на основную лужайку, их встретила Каденс. Она стояла, скрестив руки, её лицо в свете луньи было бледным и резким. — Где ты пропадала? — её голос был ледяным. — Все в панике. Миррен в своей комнате, Харрис в ярости из-за «неприличного шума», а Гат только что вернулся и сказал, что видел Джонни у Чёрных скал. Он... он в ужасном состоянии. Слово «Гат» прозвучало как выстрел. Дейзи вздрогнула. «Вернулся». Значит, он всё же не уехал к Рокель. Он вернулся в этот ад. — Какие Чёрные скалы? — спросил Сэм, его голос мгновенно приобрёл деловой, собранный тон. — На северной оконечности. Дикое место, опасно даже днём, — отчеканила Каденс, бросая на Дейзи уничтожающий взгляд. — Гат пошёл за ним. Он просил помощи. Но, видимо, вы были слишком заняты... прогулками. Дейзи проигнорировала колкость. Сердце её бешено колотилось. Чёрные скалы. Место, куда они с Джонни однажды едва не сорвались в шторм. Где вода билась о базальт с такой силой, что казалось, остров дрожит. — Веди, — коротко сказала она Каденс. Они почти бежали по тропе, петлявшей через сосновый лес к северному мысу. Каденс шла впереди с фонариком, её свет выхватывал из темноты корни и камни. Сэм шёл за Дейзи, готовый подхватить, если она споткнётся. Никто не разговаривал. Только тяжёлое дыхание и нарастающий, зловещий рёв океана. Запах моря стал резче, солонее, смешанным с запахом разлагающихся водорослей. Лес расступился, и перед ними открылась картина, от которой у Дейзи перехватило дыхание. Площадка перед самым обрывом. Гат стоял в нескольких метрах от края, его фигура напряжённая, как у сторожевого пса. А на самом краю, на мокром от брызг выступе, сидел Джонни. Вернее, не сидел — он раскачивался, его силуэт чёрным пятном вырисовывался на фоне белой пены внизу. В одной руке он сжимал бутылку, в другой — какой-то камень. Рядом с ним валялись осколки — ещё одна бутылка, разбитая вдребезги. — ...идите к чёрту! Все! Слышите? — его голос, хриплый и сорванный, нёсся на ветру, перекрывая шум волн. — Никакой помощи не надо! Никаких ваших... ваших правильных лиц! Пошли вы! Он размахнулся и швырнул камень в темноту. Послышался глухой всплеск. — Джонни, — твёрдо, но без агрессии, произнёс Гат. — Спустись. Тут скользко. — А ты кто такой, чтобы указывать?! — Джонни повернул к нему голову, и в свете луны Дейзи увидела его лицо — искажённое горем, яростью и алкоголем. — Ты! Который сбежал! Как и все! Все сбегают! Бабушка сбежала! И ты сбежал! А теперь пришёл... что? Спасать? Не надо! Я не хочу, чтобы меня спасали! Он поднял бутылку и отпил из горлышка, потом сделал шаг ближе к краю. Сердце Дейзи упало. Скала под его ногами была мокрой, покатой. Каденс замерла рядом с Гатом, её обычная уверенность испарилась, сменившись чистым страхом. Сэм сделал шаг вперёд, но Гат поднял руку, останавливая его. Это была не их территория. Не их битва. И тогда заговорила Дейзи. Не крикнула. Просто сказала, но так, чтобы он услышал сквозь рёв стихии. — Джонни Синклер. Он замер. Повернулся. Его взгляд, мутный и дикий, нашел её в темноте. — И ты... — он засмеялся, и это был ужасный, надтреснутый звук. — Ты пришла. Чтобы прочесть нотацию? Чтобы сказать, какой я ужасный? Говори! Я всё уже слышал! — Нет, — сказала Дейзи и сделала шаг вперёд, к краю обрыва. — Дейзи, нет! — резко сказал Гат, но она его не слушала. — Я пришла, потому что мне страшно, — сказала она, делая ещё шаг. Камни под ногами хрустели, скользили. — Мне страшно, что ты упадёшь. И мне будет всё равно, ненавидишь ты меня или нет. Мне будет просто... невыносимо больно. Потому что мир без тебя — это не мир. Это ошибка. Она была уже близко. Теперь они были на одном выступе, разделял их лишь метр и пропасть безумия. — Не подходи! — зарычал он, но в его голосе уже не было той дикой силы. Была боль, много боли. — Я тебя... я тебя сейчас ненавижу. И себя ненавижу. И всё это... — Знаю, — перебила она его. И сделала последний шаг. Она оказалась прямо перед ним. Он был выше, его тело источало запах виски, пота и моря. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война — желание оттолкнуть и жажда притянуть. — Я не уйду, — прошептала она. — Даже если ты будешь кричать. Даже если будешь ненавидеть. Потому что это — ложь. Ты не ненавидишь меня. Ты боишься. Как и я. И мы оба сейчас ведём себя как последние идиоты. Он молчал, просто дышал, его грудь тяжело вздымалась. Бутылка выскользнула из его пальцев и со звоном разбилась о камень. И тогда Дейзи подняла руки. Не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Она мягко взяла его лицо в свои ладони. Его кожа была холодной и мокрой от брызг. — Перестань, — сказала она так тихо, что, наверное, только он и услышал. — Просто перестань. И она поцеловала его. Это не был поцелуй страсти или примирения. Это был поцелуй-повязка, поцелуй-якорь. Её губы коснулись его сжатых, дрожащих губ, и она чувствовала, как всё его тело вздрогнуло, как напряжение начало медленно, с трудом, уходить. Он не отвечал сначала. Потом его руки, которые висели как плети, поднялись и вцепились в её спину, не в страсти, а в отчаянной попытке удержаться — за неё, за жизнь, за что-то твёрдое в этом рушащемся мире. Они стояли так на краю обрыва, под взглядами трёх других пар глаз — шокированных, замерших. Каденс смотрела с каменным лицом, но в её глазах читалось понимание всей глубины этой драмы. Гат стоял, опустив голову, его собственная боль отступила перед лицом этой, более острой и публичной. А Сэм... Сэм смотрел прямо на них. Его лицо было печальным, но спокойным. Он видел в этом поцелуе не измену себе (они с Дейзи ничего и не обещали друг другу), а акт спасения. Грубый, некрасивый, но единственно возможный в этот момент. Дейзи оторвалась первой. Она не отпускала его лицо. — Идём домой, — сказала она, и это был не вопрос, а приказ, полный такой усталой нежности, что у Джонни наконец дрогнула нижняя губа, и он закрыл глаза, кивнув. Она взяла его за руку — тяжёлую, безвольную теперь — и повела прочь от края. Он шёл за ней послушно, как сомнамбула. Проходя мимо Гата, Дейзи встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула: «Спасибо. Всё в порядке». Гат ответил таким же кивком. Она повела Джонни не к дому, а к старому, заброшенному сторожевому домику неподалёку — месту, известному только им. Сэм, Каденс и Гат не последовали за ними. Они остались стоять на краю скалы, трое свидетелей странной, страшной и прекрасной сцены, которая навсегда изменила расклад сил между ними. Ветер выл, разбиваясь о скалы, унося с собой обломки бутылок, крики и запах соли. Но самое главное уже произошло. Дейзи перешла Рубикон. Она не просто любила Джонни Синклера. Она вступила за него в бой на глазах у всех. И отступать теперь было некуда.