Может быть

Сторожка, старая и покосившаяся, пахла сыростью, старым деревом и прелыми листьями. Сквозь щели в крыше пробивались первые, робкие лучи рассвета, расчерчивая пыльный пол золотыми полосами. Дейзи сидела на груде старых рыбацких сетей, привалившись спиной к стене. Её тело затекло и ныло, но она не решалась пошевелиться. Рядом, положив голову ей на колени, спал Джонни. Он был тяжелым, его дыхание — хриплым и неровным, иногда прерывающимся всхлипами во сне. Даже во сне его лицо не расслаблялось — брови были нахмурены, губы сжаты. Во сне он продолжал бороться. Дейзи смотрела на него и чувствовала, как внутри неё медленно, но верно разрастается что-то, чему она не могла подобрать названия. Это была не просто любовь. Это была какая-то первобытная, жестокая нежность, смешанная с таким же первобытным, всепоглощающим страхом. Страхом за него, за них, за то, что этот рассвет принесет с собой. Она осторожно провела пальцами по его волосам — грязным, спутанным, пахнущим морем и потом. Он вздрогнул во сне и затих, прижимаясь к ней крепче, как ребенок к матери. В горле Дейзи встал комок. «Что мы наделали», — пронеслось в голове. Но следом пришла другая мысль, холодная и отрезвляющая: «Что теперь будет?». Она вспомнила лица на скале. Каденс — окаменевшая, с глазами, полными ужаса и какого-то нового, болезненного понимания. Гат — опустивший голову, словно стыдясь того, что стал свидетелем чужой, обнаженной боли. И Сэм... Сэм, который смотрел на неё с печалью и странным, почти отеческим спокойствием. Сэм, который не стал делать вид, что ничего не произошло, но и не осудил. Они все видели. Они все знали. И теперь секрет, который она так бережно хранила, лежал раскрытый перед тремя парами глаз. Можно ли им доверять? Можно ли доверять хоть кому-то в этом мире? В кармане её куртки завибрировал телефон. Дейзи вздрогнула, чуть не разбудив Джонни, и, достав его, увидела на экране имя: «Сью». Сообщение было коротким и пугающе точным: «Все в курсе. Лидия в ярости. Харрис Синклер звонил Харрисону. Ты пропустила семейный завтрак. Возвращайся. И будь готова к взрыву. Я прикрою, чем смогу, но ты сама понимаешь...». Дейзи зажмурилась. Холод пробежал по спине, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Взрыв. Она знала, что он будет. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять на пороге, глядя в жерло вулкана. — Дейз? — хриплый, надтреснутый голос Джонни вырвал её из оцепенения. Он открыл глаза. Мутные, красные от недосыпа и вчерашнего алкоголя, они сфокусировались на ней с трудом. А потом в них плеснулось узнавание, а за ним — такая острая, жгучая боль, что Дейзи физически стало трудно дышать. — Ты здесь, — прошептал он, и в его голосе смешались благоговение и стыд. — Ты... осталась. — Я никуда не уходила, — тихо ответила она, поглаживая его по щеке. — И не уйду. Пока ты сам меня не прогонишь. Он сел резко, слишком резко, застонав от головной боли. Схватился за виски, потом опустил руки и уставился на свои ладони, словно видел их впервые. На его лице отражался мучительный процесс возвращения памяти. — Я... — начал он, и голос его сорвался. Он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями. — Боже, Дейзи. Я был... Я такое говорил... Миррен... и тебе... — Он поднял на неё глаза, полные такого отчаяния, что у неё сжалось сердце. — Я чудовище. Ты должна была меня там оставить. Дать упасть. — Не говори так, — резко оборвала его Дейзи. — Никогда так не говори. Ты не чудовище. Ты человек, которому больно. И иногда боль делает нас слепыми и злыми. Это не оправдание, но это правда. — Я орал на тебя. На Миррен... — Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него вчерашний день. — Где она? Где все? — Не знаю, — честно ответила Дейзи. — Каденс, Гат и Сэм остались на скале. Они видели... всё. А потом мы ушли сюда. Джонни замер. — Сэм? — переспросил он, и в его голосе, сквозь усталость и стыд, мелькнула знакомая, ревнивая нотка. — Сэм Кэмерон? Он был там? — Он был там, — твердо сказала Дейзи, встречая его взгляд. — И он помог. Он привел меня. И он не сделал ничего, что могло бы тебя задеть. Он был... другим. Он понял. Джонни отвел глаза. В его взгляде боролись облегчение и новая волна того самого, иррационального, жгучего чувства, которое он так долго в себе отрицал. — Я должен поговорить с Миррен, — сказал он, пытаясь встать. Его качнуло, и Дейзи инстинктивно поддержала его. — Я должен... извиниться. Перед всеми. Это был кошмар. — Ты никуда не пойдешь в таком состоянии, — отрезала она, удерживая его за руку. — Сначала — в душ, поесть, прийти в себя. А потом — разбираться. И мы пойдем вместе. Понял? Он посмотрел на неё. Его лицо, осунувшееся и бледное, вдруг озарилось слабым, робким подобием улыбки. Той самой, его, джоннишной, которую она так любила. — Ты командуешь мной, Мейчер? — спросил он тихо. — А ты только что в этом усомнился, Синклер? — парировала она, и в её голосе, несмотря ни на что, тоже мелькнули знакомые, теплые нотки. Он кивнул, принимая поражение. Потом, помедлив, осторожно, словно спрашивая разрешения, взял её руку в свою и поднес к губам. Поцелуй был легким, почти невесомым — в костяшки пальцев, в ту самую руку, которой она гладила его всю ночь. — Спасибо, — прошептал он, глядя ей в глаза. — За то, что не дала мне упасть. — Ты бы и не упал, — прошептала она в ответ. — Ты сильнее, чем думаешь. Просто иногда забываешь об этом. Обратный путь к «Мраморной летописи» был похож на дорогу к эшафоту. Утро разгоралось, обещая жаркий, солнечный день, но Дейзи казалось, что солнце светит слишком ярко, слишком бесстыдно, выставляя напоказ их изможденные лица, мятые вещи и висящее между ними тяжелое, невысказанное чувство вины. Они расстались у кипарисовой аллеи. Джонни нужно было вернуться на Бичвуд, переодеться, встретиться с семьей. Ей — идти в «Летопись» и готовиться к буре. — Дейз, — окликнул он её, когда она уже сделала несколько шагов. Она обернулась. Он стоял, врезанный в утренний свет, бледный, небритый, но с глазами, в которых уже не было вчерашнего безумия. — Что бы там ни было сегодня... я не откажусь от тебя. Слышишь? Ни за что. Она кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Помахала ему рукой и быстро пошла к дому, чтобы он не увидел, как они текут по щекам. В доме было тихо. Слишком тихо. Ни привычной суеты горничных, ни звона посуды из столовой. Казалось, само здание затаило дыхание в ожидании. Дейзи поднялась по чёрной лестнице в свою комнату, быстро приняла ледяной душ, сменила одежду, натянув самое простое, самое незаметное платье — серое, без рукавов, с высоким воротом. Синяк на шее от поцелуя Джонни превратился в желтовато-лиловое пятно. Она припудрила его, но он всё равно проступал сквозь тональный крем, как невысказанное обвинение. Стук в дверь был не церемонным. Это был удар. — Войдите, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Сью. Обычно невозмутимый, сейчас он выглядел встревоженным. Его зеркальные очки были сняты, и его голубые глаза, так похожие на глаза матери, смотрели на неё с беспокойством. — Консилиум в малой гостиной через десять минут, — без предисловий сказал он. — Лидия, Харрисон, твоя мать, отец, тётя Амелия и дядя Ричард. Полный состав судей. Меня, Дакоту и Рейчел выставили под предлогом «несовершеннолетия», но мы будем под дверью. — Он шагнул в комнату и взял её за плечи. — Слушай меня внимательно. Что бы они ни говорили — не оправдывайся. Это их любимая ловушка. Чем больше оправдываешься, тем больше они давят. Просто стой на своём. Ты ничего не сделала противозаконного. Ты была с другом. Всё остальное — их интерпретация. — Они знают, — прошептала Дейзи. — Про скалы. Про то, что мы там делали. Про нас. — Они знают версию событий от Харриса Синклера, которому всё рассказал кто-то из прислуги, который видел вас пятерых на скалах. — Сью поморщился. — О поцелуе, видимо, не знают. Или знают, но это не доказано. Каденс, Гат и Кэмерон молчат. Пока. Но это только вопрос времени, когда их начнут допрашивать их собственные семьи. — Как там Миррен? — спросила Дейзи, вспомнив заплаканное лицо подруги. — В истерике. Кэрри с ней. Каденс заперлась в своей комнате и никого не впускает. Гат, кажется, уехал на материк. Сказал, что ему нужно «проветриться». А Кэмерон... — Сью хмыкнул. — Сэм Кэмерон, кстати, произвел на меня впечатление. Он сказал своему отцу, что они с тобой просто гуляли по пляжу, обсуждали проблемы молодежи. Прямо сказал: «Дейзи нужна была поддержка, я был рядом. Всё остальное — досужие сплетни». Оливер Кэмерон, похоже, не поверил, но спорить не стал. Парень рискнул своей репутацией ради тебя. Дейзи почувствовала укол благодарности к Сэму. И стыда. Стыда за то, что использовала его как жилетку, пока он, возможно, надеялся на что-то большее. — Я поговорю с ним. Потом, — сказала она. — Сначала выживи на совете, — отрезал Сью. Он крепко обнял её — быстро, по-братски, и отступил. — Держись. Я рядом. Малая гостиная была залита солнцем, которое, казалось, нарочно пыталось подчеркнуть каждую морщинку на лицах собравшихся, каждую линию напряжения. Картина была похожа на заседание суда присяжных. Харрисон Мейчер восседал в кресле у камина, как судья на троне. Лидия стояла у окна, её силуэт был чёток и неподвижен. Эйвери и Мэтью сидели на диване, держась за руки — жест, который должен был демонстрировать единство, но выглядел как попытка удержаться на тонущем корабле. Амелия и Ричард Хиллс расположились чуть поодаль, их лица выражали смесь любопытства и тревоги. Дейзи вошла и остановилась в центре комнаты, как подсудимая перед барьером. — Дейзелин, — голос Лидии был тих, но в нём звенел металл, от которого стыла кровь. — Мы ждали объяснений. Ты отсутствовала всю ночь. Твоё поведение на скалах... стало предметом обсуждения двух семей. Что ты можешь сказать в своё оправдание? Дейзи глубоко вздохнула. Слова Сью эхом отдавались в голове: «Не оправдывайся». — Мне не в чем оправдываться, бабушка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я была с другом, которому было плохо. Я не дала ему совершить непоправимое. Если вы считаете это преступлением — судите. Тишина взорвалась. Харрисон стукнул тростью об пол. — Не дерзи! — рявкнул он. — «Друг»? Джонатан Синклер? Ты понимаешь, в каком положении ты нас всех ставишь? Весь вечер только и разговоров, что о том, как Мейчер и Синклер целовались на краю скалы! Это позор! — Это была не сцена из фильма, дедушка, — парировала Дейзи, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Это был момент отчаяния. Я пыталась его успокоить. Если кто-то из прислуги увидел в этом «романтику» — это их проблемы. — Не прислуги! — перебила её Эйвери. Её лицо было бледным, а в глазах застыла ледяная ярость. — Это видели Каденс, Гат и Сэм Кэмерон. И, судя по всему, ваши... отношения далеко не платонические, как ты пытаешься нам внушить. — Мои отношения с Джонни — мое личное дело, — твёрдо сказала Дейзи, глядя матери прямо в глаза. — И они не касаются ни вас, ни семейных советов. — Личное дело? — Лидия медленно повернулась от окна. Её лицо было маской гнева и разочарования. — Дитя моё, у людей нашего круга нет «личных дел». Есть только долг перед семьёй. А ты этот долг нарушила самым бесстыдным образом. Ты опозорила нас перед Синклерами, перед Кэмеронами, перед всеми, кто был на этом проклятом пляже! — Я никого не позорила! — выкрикнула Дейзи, и в её голосе наконец прорвались слёзы. — Я спасла человека, которого люблю! А вы тут сидите и говорите о каком-то долге и позоре, как будто это важнее человеческой жизни! Наступила гробовая тишина. Слово «люблю» повисло в воздухе, как приговор. Харрисон медленно поднялся с кресла. Его лицо было пепельно-серым. — Что ты сказала? — переспросил он тихо, но так, что мурашки побежали по коже. Дейзи замерла. Она сказала это. Вслух. При всех. — Я люблю его, — повторила она, но теперь в её голосе не было вызова, только бесконечная усталость. — И он любит меня. И я не собираюсь этого стыдиться. Даже перед вами. Эйвери закрыла лицо руками. Амелия тихо ахнула. Ричард отвернулся к окну, не в силах смотреть на эту сцену. Лидия стояла как изваяние, и только нервно пульсирующая жилка на виске выдавала её состояние. — Ты... — начал Харрисон, но голос его сорвался. Он сделал шаг к внучке, и в его глазах было что-то, чего Дейзи никогда не видела — растерянность. Полная, абсолютная растерянность человека, чей мир, построенный на правилах и контроле, вдруг дал трещину. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся Дакота. — Там... там яхта Синклеров у причала! — выпалила она, не обращая внимания на гневные взгляды старших. — Харрис Синклер с Харрисом... и с Джонни! Они требуют встречи! Срочно! Это было как гром среди ясного неба. Конфликт, который должен был остаться в стенах гостиной, вышел на новый уровень. Семьи готовились к битве. И Джонни, её Джонни, был в самой её гуще. Дейзи рванула к выходу, но Лидия властным жестом остановила её. — Ты останешься здесь, — приказала она ледяным тоном. — Это разговор взрослых. — Это разговор о моей жизни! — крикнула Дейзи, но твёрдая рука отца легла ей на плечо, удерживая на месте. — Мы решим, как быть, — глухо сказал Мэтью. — А ты... подожди здесь. Они вышли все, оставив Дейзи одну в залитой солнцем, но ставшей вдруг ледяной и пустой гостиной. Она слышала, как их шаги удаляются в сторону парадной лестницы. Слышала приглушенные голоса в холле. А потом — тишина. Звенящая, невыносимая тишина ожидания. Она подошла к окну. Внизу, у мраморного причала, действительно стояла яхта Синклеров. Белая, строгая, как символ их власти. На пирсе виднелись фигурки людей. Харрис Синклер — высокий, прямой, в чёрном костюме. Рядом с ним — Джонни. Даже отсюда, с высоты, Дейзи видела, как напряжена его спина. Он смотрел на дом, на её окно. Он знал, что она там. Он пришёл за ней. Или за правдой. Дейзи прижалась лбом к холодному стеклу. Что бы они ни решили там, внизу, на этой встрече патриархов, что бы ни приговорили — она уже сделала свой выбор. Там, на краю скалы, в ту секунду, когда она поцеловала его на глазах у всех, она сожгла все мосты. И теперь оставалось только ждать. Ждать, когда пламя этого пожара либо уничтожит их обоих, либо, вопреки всему, закалит их любовь, сделав её неуязвимой для правил этого жестокого мира. Шестнадцатое лето вступало в свою самую жаркую, самую страшную фазу. И выхода из неё было только два — вместе или никак. Ожидание было самым страшным. Дейзи мерила шагами гостиную, останавливаясь у окна, чтобы взглянуть на яхту, потом снова принималась ходить. Время тянулось бесконечно. Казалось, прошла вечность, прежде чем в коридоре послышались шаги. Много шагов. Тяжелых, решительных. Дверь открылась, и вошли они. Все. Харрисон, Лидия, Эйвери, Мэтью, Амелия, Ричард. А за ними... Харрис Синклер и Джонни. Джонни выглядел собранным. Он успел переодеться, принять душ — его светлые волосы были ещё влажными. Но главное — в его глазах больше не было вчерашнего безумия. Там была холодная, трезвая решимость. Он нашёл взглядом Дейзи, и в этом взгляде было всё: «Я здесь. Я не отступлю». — Дейзелин, — голос Харрисона звучал устало, без привычной властности. — Присядь. Нам нужно поговорить. Всем вместе. Она села на краешек кресла, не сводя глаз с Джонни. Он остался стоять рядом с дедом, но его рука, висевшая вдоль тела, чуть шевельнулась, словно он искал её руку на расстоянии. — Мы только что провели... непростой разговор, — начал Харрис Синклер. Его лицо, обычно такое же непроницаемое, как у Харрисона, сейчас было осунувшимся. Смерть Типпер всё ещё лежала на нём тяжёлым грузом. — И пришли к некоторым выводам. — К выводам, которые, должен заметить, дались нам нелегко, — вставил Харрисон. Он посмотрел на внучку, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на... уважение? Или это была лишь игра света? — Ваши... чувства, — продолжил Харрис, и слово «чувства» прозвучало в его устах как иностранный, незнакомый термин, — друг к другу больше не являются секретом. Они стали фактом, который нам придется учитывать. Дейзи затаила дыхание. «Учитывать»? Что это значило? — Мы не будем вам мешать, — тихо сказала Лидия. Она стояла у камина, и в её осанке не было прежней ледяной уверенности. Была усталость и, кажется, смирение. — Вмешиваться в вашу жизнь... сил больше нет. И смысла. Вы оба доказали, что готовы идти до конца. Даже ценой скандала. Даже ценой... всего. Это было не благословение. Это была капитуляция. Усталая, вынужденная капитуляция старой гвардии перед силой, которую они не могли контролировать — перед силой настоящего, неподдельного чувства. Эйвери подошла к дочери. Её глаза были влажными. — Я не одобряю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я до сих пор считаю, что это ошибка. Что это принесёт вам обоим много боли. Но... — она замолчала, подбирая слова. — Я вижу, что ты не сдашься. И я... я не хочу тебя потерять. Поэтому... — она взяла руку Дейзи в свою. — Я принимаю твой выбор. Каким бы он ни был. Это было больше, чем Дейзи смела надеяться. Она сжала руку матери, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Спасибо, мама. Джонни шагнул вперёд, подошёл к Дейзи. Теперь они стояли рядом, перед всеми ними — перед объединёнными семьями, перед лицом всей этой вековой истории вражды и соперничества. — Мы не просим благословения, — сказал он, и его голос звучал ровно и уверенно. — Мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое. Чтобы дали нам шанс. Самим. Харрис Синклер посмотрел на внука долгим, испытующим взглядом. Потом перевёл его на Дейзи. — Типпер любила тебя, — сказал он ей неожиданно. — Она говорила, что в тебе есть стержень. Что ты не сломаешься. — Он помолчал. — Надеюсь, она была права. Надеюсь, вы оба не сломаете друг друга. Это было не благословение, но и не проклятие. Это было принятие. Горькое, взрослое принятие реальности, которую они не в силах изменить. — А теперь, — Харрисон поднялся, давая понять, что аудиенция окончена, — оставьте нас. Нам с Харрисом нужно обсудить... последствия. Вам же, молодым людям, я советую не искушать судьбу и вести себя... осмотрительно. Хотя бы первое время. Это было разрешение уйти. Вдвоём. Джонни взял Дейзи за руку, и на этот раз он не прятал этого жеста. Их пальцы переплелись на глазах у всех. Молча, не говоря ни слова, они вышли из гостиной, прошли через холл, где их провожали удивленные взгляды горничных, и вышли на террасу, залитую солнцем. Воздух был чистым и свежим. Внизу плескался океан. Они остановились у балюстрады, всё ещё держась за руки. — Это было... — начал Джонни. — ...странно, — закончила за него Дейзи. — И страшно. И... неожиданно. — Они сдались, — сказал он, и в его голосе прозвучало изумление. — Просто взяли и сдались. Я думал, будет война. — Может, это и есть война, — тихо ответила Дейзи, глядя на сияющую гладь залива. — Только они поняли, что не могут её выиграть. Потому что мы... мы уже победили. Тем, что не отступили. Джонни повернулся к ней. Солнце золотило его волосы, делало его глаза почти прозрачными. — Дейзи Мейчер, — сказал он торжественно. — Ты только что объявила двум самым могущественным кланам Новой Англии, что любишь меня. На глазах у всех. Ты понимаешь, что теперь от тебя не отстанут? Ни я, ни они? — Понимаю, — улыбнулась она сквозь слёзы. — И не жалею. Он притянул её к себе, и на этот раз поцелуй был не на краю пропасти, не в пьяном угаре, а здесь, на солнце, на виду у всего мира, который отныне должен был принять их такими, какие они есть. Медленный, глубокий, полный обещаний и нежности. — Что дальше? — прошептала она, когда они оторвались друг от друга. — Дальше? — он улыбнулся той самой, своей, джоннишной улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце. — Дальше мы будем жить. Просто жить. Вопреки всему. У нас впереди целое лето. И, надеюсь, много лет после. Она посмотрела на свои переплетенные пальцы, на его сильные, загорелые руки, на белый мрамор особняка за спиной, на бескрайний океан впереди. Шестнадцатое лето, которое началось с дыма и пепла, с лжи и тайн, подходило к концу. Но оно не заканчивалось — оно перетекало во что-то новое. Во что-то настоящее. В их общую жизнь. Какой бы она ни была. — Идём, — сказал Джонни, потянув её за руку. — Пока они там обсуждают «последствия», давай просто сбежим на пляж. Поваляемся на песке. Как в детстве. — Как в детстве? — переспросила она, смеясь. — Синклер, после всего, что было, ты хочешь просто валяться на песке? — Ага, — кивнул он, и его глаза сияли. — Потому что с тобой даже это — приключение. Самое главное приключение в моей жизни. И они побежали вниз по мраморным ступеням, прочь от дома, прочь от правил, навстречу солнцу, ветру и той самой, единственно важной правде, которая была сильнее любой лжи. Шестнадцатое лето сделало своё дело. Оно унесло с собой их невинность, но подарило им друг друга. И это было только начало.