Может быть

Утро после «большого совета» было странным. Солнце светило по-прежнему ярко, океан лениво накатывал на песок, но в воздухе висело что-то новое. Какая-то хрупкая, непривычная тишина, в которой старые правила еще действовали, но уже дали трещину. Дейзи проснулась от того, что кто-то легонько постучал в дверь её башни. Не требовательно, как стучала мать, и не бесцеремонно, как это делал Сью. Вежливо. Незнакомо. — Войдите, — сказала она, натягивая одеяло повыше. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина, которую Дейзи видела всего несколько раз в жизни, всегда мельком, на общих семейных сборах. Высокая, статная, с кожей цвета тёплого карамельного крема и глазами такими же темными и глубокими, как у Гата. Её черные волосы с едва заметной сединой на висках были убраны в строгий, но элегантный пучок. На ней было простое хлопковое платье цвета индиго, и в ней не было ни капли той ледяной отстраненности, которая отличала женщин семейства Мейчер-Синклер. Была в ней какая-то тёплая, земная уверенность. — Прию Патил, — представилась женщина, слегка улыбнувшись. — Мать Гата. Можно войти? — О, да, конечно, — Дейзи засуетилась, вскакивая с кровати и запахивая халат. — Простите, я не ожидала... — Ничего страшного, — Прию вошла в комнату, с интересом оглядываясь. Её взгляд задержался на акварели со старым пирсом. — Это ты рисовала? — спросила она, и в голосе её прозвучало неподдельное любопытство, не светская оценка, а искренний интерес. — Да, давно, лет в двенадцать, — смутилась Дейзи. — Хорошая работа, — кивнула Прию. — В ней есть жизнь. Не то что в этих... — она повела рукой, указывая на идеальные, безликие пейзажи в золоченых рамах на стенах коридора. — Ладно, я не за этим пришла. — Она повернулась к Дейзи, и её тёмные глаза внимательно, но без осуждения, изучили её лицо. — Я хотела познакомиться с тобой поближе. После всего, что случилось. Гат мне много о тебе рассказывал. И о Джонни. Дейзи почувствовала, как краснеет. «После всего, что случилось» — фраза, которая теперь будет преследовать её всю жизнь. — Я... мы... — начала она, но Прию мягко остановила её жестом. — Я не за этим. Я не собираюсь тебя судить или читать нотации. У нас в семье это не принято. — Она присела на край кресла, предлагая Дейзи сесть на кровать напротив. — Гат — мой единственный сын. Я растила его одна, после того как его отец... ушел. И я всегда учила его одному: быть честным с собой. И с теми, кого любишь. — Она помолчала. — Он счастлив. Последние дни... я вижу в нём что-то новое. Свет. И я знаю, что это связано с вами всеми. И особенно с Каденс. Дейзи замерла. — С Каденс? — переспросила она, чувствуя, как внутри загорается любопытство, затмевающее даже собственные переживания. Прию улыбнулась — той самой мягкой, понимающей улыбкой, которая, видимо, и сделала Гата таким, каким он был. — Ты не знала? — спросила она. — Впрочем, они оба умеют хранить секреты. Гат вчера вечером, вернувшись с этих скал, не пошел к себе. Он пошел к Каденс. И просидел у неё в комнате до полуночи. А сегодня утром я застала их на кухне — он варил ей кофе, а она смотрела на него так, будто он единственное рациональное зерно в этом безумном мире. — Она усмехнулась. — Для Каденс, я думаю, это высшее проявление чувств. Дейзи не могла сдержать улыбки. Каденс и Гат. Это было настолько логично, настолько правильно, что она удивлялась, как они сами не видели этого раньше. Два молчаливых наблюдателя, два аналитика, два человека, которые всегда были рядом, но словно чуть в стороне. Конечно, они нашли друг друга. — Я так рада, — выдохнула она. — Правда. Они... они идеальная пара. — Я тоже так думаю, — кивнула Прию. — Но я пришла не только поэтому. — Она посмотрела на Дейзи внимательнее. — Я хочу, чтобы ты знала: в этом мире, где вами пытаются управлять через чувство вины и долга, у тебя есть союзник. Не в семье, а просто... человек, который понимает. Если будет трудно, если этот ваш... роман с Джонни начнёт приносить больше боли, чем радости — ты всегда можешь приехать ко мне. В Бостон. Погостить. Посмотреть на мир с другой стороны. Это было так неожиданно и так искренне, что у Дейзи защипало в глазах. — Спасибо, — прошептала она. — Огромное спасибо. Мне... мне никто никогда такого не предлагал. — Потому что твои родные, — Прию встала, поправляя платье, — считают, что забота — это контроль. А я считаю, что забота — это свобода. Иди, одевайся. Сегодня у вас, кажется, большая охота. Я слышала, Харрис и Харрисон готовят какие-то безумные призы. Она подошла к двери, но на пороге обернулась. — И передай своему Джонни, — сказала она с хитринкой в глазах, — что если он посмеет разбить тебе сердце, Гат знает несколько очень действенных способов сделать его жизнь невыносимой. Материнское благословение, так сказать. Она вышла, оставив Дейзи в состоянии лёгкого шока и невероятного тепла внутри. Впервые за всё время на острове кто-то из взрослых говорил с ней не как с объектом управления, а как с человеком. Завтрак на Бичвуде проходил в непривычной суете. Столовая «Клэрмонта» гудела голосами. Все Синклеры, все Мейчеры, Патилы (Прию и Гат), и даже Оливер Кэмерон с Сэмом, которые всё ещё гостили на острове по каким-то затянувшимся делам, собрались вместе. В центре стола, рядом с вазой с фруктами, стояли две старинные шкатулки из красного дерева. В одной лежали лимоны — ярко-желтые, ароматные. В другой — лаймы, поменьше, зеленые, с глянцевой кожурой. Но это были не простые фрукты. Каждый лимон и каждый лайм был помечен тонким золотым ободком и маленькой гравировкой — гербом то ли Мейчеров, то ли Синклеров. Харрис Синклер и Харрисон Мейчер стояли рядом, и их лица, обычно такие непроницаемые, сегодня выражали нечто похожее на... азарт? Древний, как сами их семьи. — Традиция, — начал Харрис, обводя взглядом собравшихся, — которую учредила ещё наша бабушка, а Типпер свято чтила все эти годы. Охота за лимонами. — Обычно, — подхватил Харрисон, — наградой были ириски и всеобщее признание. Детская забава. Но в этом году, в память о Типпер и в честь... — он сделал паузу, бросив быстрый взгляд на Дейзи и Джонни, стоящих рядом, — ...некоторых событий, мы решили изменить правила. В зале повисла тишина. Даже Сью, обычно невозмутимый, приподнял бровь. — Каждый найденный лимон, — продолжил Харрис, — приносит его владельцу один из наших домов. Либо в Бостоне, либо в Лондоне. На выбор. Десять лимонов — десять домов. По залу пронесся вздох. Десять домов в двух столицах — это было состояние, сравнимое с небольшим королевством. — А тот, кто найдет лайм, — голос Харрисона прозвучал торжественно, — станет единственным наследником обоих островов. Мейборта и Бичвуда. Объединенное наследство. Тишина стала абсолютной. Слышно было, как муха бьется о стекло. Единственным наследником. Это означало не просто богатство. Это означало власть над двумя кланами. Право решать их судьбу. Дейзи почувствовала, как рука Джонни, которую он держал в кармане, сжалась в кулак. Она взглянула на Каденс — та стояла с каменным лицом, но в её глазах горел холодный, аналитический огонь. Гат был спокоен, как всегда, но его взгляд был прикован к шкатулке с лаймами. Миррен, стоявшая рядом с Кэрри, побледнела. — Охота начнется через час, — объявил Харрис. — Территория — весь Бичвуд. От скал до южного пляжа. Правила просты: ищите, находите, приносите. Никаких подсказок от взрослых. Играем честно. Время — до заката. Он хлопнул в ладоши, и суета началась. Час спустя Лжецы собрались у старого дуба на границе леса и лужайки. Каденс разложила на пне карту острова, исчерченную пометками. — Десять лимонов и один лайм, — говорила она деловито. — Спрятаны по всему острову. Учитывая психологию наших дедов, они выберут места символические. Места, связанные с историей семей. С Типпер. — Значит, старый пирс, где она любила сидеть, — начал перечислять Гат, его голос звучал спокойно и размеренно. — Розовый сад, который она посадила. Беседка на холме, откуда открывается вид на залив. Лодочный сарай, где она хранила свои старые картины. — И библиотека, — добавила Миррен. — Она обожала сидеть в библиотеке с книгами по искусству. — И кабинет Харриса, — вдруг сказал Джонни. Все посмотрели на него. — Что? Она часто заходила к нему, приносила чай, сидела в кресле у окна, пока он работал. Если они хотят спрятать лайм в самом недоступном месте, это кабинет Харриса. Туда никому из нас просто так не войти. — Значит, нам нужен план, — резюмировала Каденс. — Действуем по зонам. Гат, ты берешь восточную часть, от скал до ручья. Миррен — западную, с садами и беседкой. Джонни — южную, с пирсом и лодочным сараем. Я — северную, включая библиотеку и старые мастерские. Дейзи, ты — центральную, дом и прилегающие территории. — А если кто-то найдет лайм? — спросила Дейзи. — Что тогда? Все замолчали. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Лайм делал победителя единственным наследником. Это означало, что остальные четверо... что? Становятся никем? Просто гостями на собственных островах? — Тогда мы будем решать, — твердо сказал Джонни. — Вместе. Как всегда. Но в его голосе не было прежней уверенности. Слишком велик был соблазн. Слишком огромна ставка. Охота началась. Первые полчаса прошли в азарте. Они носились по острову, как угорелые, заглядывая под каждый куст, в каждую расщелину. Первый лимон нашла Миррен — в дупле старого дуба, там, где Типпер когда-то устроила тайник для детских «сокровищ». Она выскочила из-за дерева с победным криком, размахивая золотистым плодом. — Есть! — заорала она, и в её голосе, впервые за много дней, не было ни боли, ни страха, только чистый, детский восторг. Азарт заразителен. Через пять минут Каденс нашла второй лимон — в библиотеке, зажатый между страниц старинного фолианта о ботанике. Ещё через десять — Гат обнаружил третий в старом садовом инвентаре, в сарае у Джерарда. Джонни нашёл четвёртый под досками старого пирса, там, где они с Дейзи когда-то ловили крабов. Дейзи — пятый, в вазе с сухоцветом в холле «Клэрмонта», куда её отправили за забытым планом. К полудню у них было пять лимонов. По одному на каждого. И ни следа лайма. И тут началось. — Слушайте, — сказала Миррен, когда они собрались на лужайке перекусить. В её голосе звучала странная, незнакомая нотка. — А что, если мы продолжим искать по отдельности? В смысле, вместе мы, конечно, сила, но... лайм-то один. И наследство одно. Все замерли. Каденс медленно подняла на неё глаза. — Ты предлагаешь играть каждый сам за себя? — спросила она ледяным тоном. — А почему нет? — Миррен пожала плечами, но в её жесте не было прежней легкости. — Так честно. Кто найдёт — тот и молодец. Остальные... ну, останутся при своих. — При своих? — переспросил Джонни, и в его голосе зазвучал металл. — Миррен, ты слышишь себя? Мы — Лжецы. Мы всегда были вместе. А теперь ты предлагаешь разбежаться по углам и грызться за наследство, как шакалы? — А что ты предлагаешь? — огрызнулась Миррен. — Сидеть и ждать, пока кто-то один станет королём острова, а остальные будут у него на побегушках? Я не хочу быть на побегушках, Джонни. Даже у тебя. — Да никто не будет ни у кого на побегушках! — вмешалась Дейзи. — Мы всё решим вместе, как и договаривались! — Вместе? — фыркнула Каденс. — Дейзи, включи голову. «Вместе» в таких вопросах не работает. Это власть. Реальная власть над двумя семьями. И если её получит один, остальные четверо автоматически становятся вторым сортом. Даже если мы договоримся сейчас, через год, через пять лет этот расклад начнёт давить. Гат молчал. Он сидел на траве, перебирая в руках найденный им лимон, и его лицо было непроницаемо. — А ты что молчишь? — набросилась на него Миррен. — Ты всегда молчишь! Скажи хоть что-нибудь! Гат медленно поднял на неё глаза. — Я думаю, — сказал он спокойно, — что наши деды именно этого и добиваются. Они не могли нас разлучить силой, не смогли запретить вашу любовь, — он кивнул на Дейзи и Джонни, — и теперь они решили стравить нас между собой. Сделать так, чтобы мы сами уничтожили то, что построили. Лимонная война. Классика. Его слова, произнесённые с обычной гатовской невозмутимостью, подействовали отрезвляюще. Тишина повисла над лужайкой. — Гат прав, — тихо сказала Дейзи. — Это ловушка. И мы в неё уже почти попались. — Но лайм... — начала Миррен, и в её голосе слышалась борьба. — А что лайм? — перебил её Джонни. Он встал и подошёл к ней. — Послушай, Миррен. Я понимаю. Это огромный соблазн. Дома, острова, власть. Но я, блин, только что чуть не потерял вас всех из-за собственного идиотизма. Я орал на тебя, на Дейзи, я готов был сигануть со скалы, потому что мне казалось, что мир рухнул. А мир не рухнул. Потому что вы были рядом. Вы пришли за мной. — Он обвел их всех взглядом. — Даже Гат, который сбежал от своей боли, вернулся, чтобы меня спасать. И сейчас вы хотите всё это разрушить из-за каких-то гребаных фруктов? — Это не просто фрукты, — упрямо буркнула Миррен, но её голос дрогнул. — Да плевать я хотел на эти фрукты! — вдруг выкрикнул Джонни. — На дома, на острова, на всё! Если в итоге мы останемся одни, врагами, грызущимися за наследство, как те самые шакалы, о которых я говорил! Типпер бы этого не хотела! Она любила нас всех. Вместе. Не поодиночке. Имя бабушки, произнесённое в этот момент, подействовало как заклинание. Миррен всхлипнула и отвернулась. — Я дура, — прошептала она. — Простите. Я не знаю, что на меня нашло. — На всех нас нашло, — сказала Каденс, и её голос смягчился. Она подошла к Миррен и обняла её. — Это нормально — хотеть большего. Но не ценой друг друга. Они стояли в кругу, обнявшись, пятеро Лжецов, только что переживших ещё одно испытание. Дейзи чувствовала, как по щеке катится слеза, и не вытирала её. — Ладно, — сказал Гат, поднимаясь с травы. — Раз мы решили, что играем вместе, у меня есть одна идея. Пока вы тут выясняли отношения, я кое-что нашел. Он полез в карман своих широких льняных штанов и достал... маленький зеленый лайм с золотым ободком. Все замерли. — Где? — выдохнула Каденс. — В кабинете Харриса, — спокойно ответил Гат. — Я зашел туда, пока все были на лужайке. Никого не было. Он лежал в коробке из-под сигар, на полке, за книгами. Типпер, видимо, спрятала его туда давно, а дед даже не знал. Или знал, но не трогал. — Ты залез в кабинет Харриса? — изумился Джонни. — Гат, ты с ума сошел? Тебя могли поймать! — Не поймали, — пожал плечами Гат. — И теперь у нас есть лайм. Он протянул его на ладони. Маленький, зеленый, он лежал на его смуглой коже, как символ чего-то огромного и опасного. — Что будем делать? — спросила Миррен, глядя на лайм с благоговейным ужасом. Гат посмотрел на Каденс. Та на него. Между ними пробежала та самая искра, которую Дейзи теперь видела и понимала. — Мы отдадим его тебе, — сказала Каденс. Все обернулись к ней. — Что? — переспросил Джонни. — Гату, — повторила Каденс. — Он его нашел. Он рискнул. И он... — она запнулась, но продолжила тверже, — он заслуживает этого больше, чем кто-либо из нас. Он не Синклер и не Мейчер по крови. Он всегда был чужим в этом мире. А теперь пусть станет его хозяином. Если кто и сможет править этим островом без предрассудков и старых обид, так это Гат. Гат смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, отчего у Дейзи сжалось сердце. Благоговение. Любовь. И тихая, огромная благодарность. — Кади... — начал он. — Не спорь, — перебила его Миррен. Она подошла и положила свой лимон к ногам Гата. — Кади права. Ты наш. Ты часть нас. И если кто-то из нас должен получить всё это, пусть это будешь ты. Джонни и Дейзи переглянулись. В его глазах она увидела то же, что чувствовала сама — облегчение. И согласие. — Мы с Дейзи тоже так думаем, — сказал Джонни. Он подошел и положил свой лимон рядом с лимоном Миррен. Дейзи сделала то же самое. Каденс положила свой последней. Пять лимонов и один лайм лежали в траве перед Гатом, сияя на солнце, как странные, абсурдные сокровища. — Вы... вы с ума сошли, — прошептал Гат, и в его голосе впервые за всё время прозвучала настоящая, неподдельная эмоция. — Вы понимаете, что вы делаете? Это же целое состояние. Власть. — Мы понимаем, — сказала Дейзи. — Мы выбираем тебя. Они пришли к патриархам в кабинет Харриса. Харрис и Харрисон сидели в креслах, попивая виски, с видом людей, которые заранее знают исход любой игры. Рядом стояли Эйвери, Кэрри и Прию. — Ну что, юные искатели приключений? — спросил Харрис, и в его голосе звучала лёгкая насмешка. — Принесли трофеи? Гат шагнул вперёд. В его руках была небольшая плетеная корзина, в которой лежали все пять лимонов и, отдельно, на бархатной подушечке, — зеленый лайм. — Мы нашли всё, — сказал он ровно. — Десять лимонов и один лайм. В комнате повисла тишина. Харрис и Харрисон переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то похожее на... разочарование? Они ожидали драки, скандала, а получили корзину с фруктами и спокойное лицо Гата. — И кто же, — медленно произнес Харрисон, — нашел лайм? — Я, — ответил Гат. — Поздравляю, — холодно сказал Харрис. — Значит, ты становишься единственным наследником... — Но, — перебил его Харрисон, и в его голосе прозвучала сталь, — по правилам, лайм должен быть найден в честной борьбе. А вы, как я понимаю, сговорились и решили отдать его ему. Это не по правилам. Каденс шагнула вперёд, готовая возразить, но Гат остановил её жестом. — Правила, сэр? — спросил он спокойно. — Вы сами сказали: ищите, находите, приносите. Я нашел. Я принес. В чем нарушение? — В том, что вы действовали сообща, а не каждый сам за себя, — отрезал Харрис. — Это командная игра, а не индивидуальная. Мы рассчитывали на здоровую конкуренцию, а получили... сговор. — Здоровая конкуренция, — тихо, но с такой силой, что все вздрогнули, произнесла Прию, — это когда люди, которые любят друг друга, готовы перегрызть друг другу глотки за власть? Вы именно этого хотели, Харрис? Чтобы ваши внуки возненавидели друг друга? Чтобы разрушили то единственное настоящее, что у них есть? Она говорила спокойно, без крика, но каждое её слово било точно в цель. Харрис и Харрисон замерли, не готовые к такому прямому удару. — Прию, — начал Харрисон, но она остановила его взглядом. — Нет, дайте я закончу. Мой сын, — она указала на Гата, — вырос без отца. Он вырос в мире, где его учили, что важнее денег и власти — это люди. И сегодня он и его друзья доказали, что они стоят гораздо больше, чем все ваши острова и дома вместе взятые. Они выбрали друг друга. А вы, — её голос дрогнул, — вы пытались их разлучить. Стыдно. Тишина стала невыносимой. Дейзи смотрела на Прию и чувствовала, как внутри разрастается гордость. За Гата, за них всех, за эту женщину, которая посмела сказать правду в лицо патриархам. Харрис медленно поднялся. Его лицо было бледным. — Вы... вы правы, — выдавил он наконец. Слова давались ему с трудом, но он произнес их. — Возможно, мы... перегнули палку. — Мы хотели как лучше, — глухо добавил Харрисон, но в его голосе не было уверенности. Они переглянулись. Между двумя стариками, всю жизнь конкурировавшими и соперничавшими, вдруг пробежало что-то общее — возможно, осознание собственной ошибки. — Мы не можем признать победу Гата по нашим правилам, — сказал Харрис после долгой паузы. — Это было бы нечестно по отношению к... — К кому? — перебила Каденс. — К тем, кто не играл? К тем, кто не искал? Гат нашел лайм. Он рискнул, залез в ваш кабинет. Он заслужил эту победу. А вы просто не хотите признавать, что проиграли. — Каденс! — осадил её Харрис, но в его голосе не было прежней властности. — Она права, дедушка, — тихо сказал Джонни. — Вы хотели нас стравить. А мы не дались. Мы сильнее ваших игр. И Гат заслужил это. Если не по вашим правилам, то по нашим — по-честному. Харрис и Харрисон снова переглянулись. В их взглядах читалась сложная борьба — гордость, упрямство, и, кажется, зарождающееся уважение. — Хорошо, — наконец произнес Харрисон. — Мы не можем отдать ему острова. Не сейчас. Это слишком... сложно юридически и по завещаниям. Но мы можем предложить другое. — Что? — спросил Гат. Харрис подошёл к нему и положил руку на плечо. Жест был почти отеческим. — Типпер, — сказал он тихо, — всегда мечтала, чтобы кто-то из молодёжи продолжил её дело. Чтобы учился, развивался, смотрел на мир. У неё была программа — стипендия для одного из внуков на обучение за границей. Лучшие университеты. Оксфорд, Сорбонна, Принстон — на выбор. Полное финансирование, жилье, всё. Она хотела отправить туда кого-то, кто... кто, как она говорила, «видит мир не только через призму денег». Гат замер. Оксфорд. Сорбонна. Это было то, о чём он всегда мечтал, но никогда не позволял себе даже думать всерьёз. — Мы предлагаем эту стипендию тебе, Гат, — сказал Харрисон. — Не как замену наследству, а как... признание. Ты доказал, что достоин. И Типпер, я уверен, была бы рада. Гат смотрел на них, и в его глазах бушевала буря. Мечта, которая вдруг стала реальностью. И цена этой мечты — отказ от островов, от власти, от того, что они только что предложили ему друзья. Он повернулся к Лжецам. Каденс смотрела на него, и в её взгляде не было ни тени сомнения. Только гордость. И любовь. — Поезжай, — сказала она тихо. — Это твой шанс. — Но острова... — начал Гат. — Острова никуда не денутся, — перебил его Джонни. — А такой шанс бывает раз в жизни. Ты заслужил это, Гат. Мы все так думаем. Миррен и Дейзи кивнули, не в силах говорить от переполнявших их чувств. Гат посмотрел на свою мать. Прию улыбнулась ему — той самой тёплой, понимающей улыбкой. — Я горжусь тобой, сынок, — сказала она. — И всегда буду гордиться, что бы ты ни выбрал. Гат перевел взгляд на Харриса и Харрисона. На двух стариков, которые только что, возможно сами того не осознавая, сделали ему величайший подарок в жизни. — Я согласен, — сказал он твердо. — И спасибо. Правда. Не за стипендию, а за то, что... что вы признали. Это дорогого стоит. В комнате повисла тишина, но теперь это была не та тягостная, давящая тишина, что была вначале. Это была тишина примирения. Тишина нового, хрупкого понимания. Когда они вышли из кабинета и оказались на залитой солнцем лужайке, Гат остановился и обвел их взглядом. Всех четверых. Своих Лжецов. — Вы идиоты, — сказал он, и в его голосе дрожали слёзы, которые он не пытался скрыть. — Полные, конченые идиоты. Отказаться от целых островов ради меня? — А ты бы отказался? — спросила Каденс. Гат посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. Потом шагнул вперёд и поцеловал её. Прямо при всех. При Джонни, Дейзи, Миррен, при свете солнца, при открытых окнах «Клэрмонта». Это был нежный, благодарный, обещающий поцелуй. — За вас, — прошептал он, оторвавшись от неё, — я бы отказался от всего. Хоть сейчас. — Ну, теперь тебе придется отказываться от нас на пару лет, — улыбнулась Дейзи сквозь слёзы. — Оксфорд не шутит. — Это не навсегда, — сказал Гат. — И вы всегда сможете приехать. Все. Острова подождут. Они обнялись все вместе, пятеро, на краю лужайки, под крики чаек и шум океана. Шестнадцатое лето подходило к концу, но оно подарило им нечто большее, чем просто воспоминания. Оно подарило им друг друга. Настоящих. Без масок и лжи. И это было ценнее всех лимонов и лаймов в мире.