Может быть

Начало конца. Так бы она назвала тот день. Воздух на Мейборте, когда катер причалил к мраморным ступеням, казался Дейзи густым и тягучим, как патока. Солнце клонилось к закату, окрашивая белые стены «Мраморной летописи» в теплые медовые тона, но от этого зрелища веяло не уютом, а холодной, равнодушной красотой музея. Она ступила на берег, и каждый шаг по идеально подметенным дорожкам отдавался в висках глухим стуком. Джонни остался на Бичвуде. Они расстались у причала — быстрый, крепкий поцелуй, полный горечи расставания и надежды на скорую встречу. Гат уехал на материк с матерью, обсуждать детали стипендии. Каденс заперлась в своей комнате. Миррен, всхлипывая, ушла к Кэрри. Лжецы разлетелись, как осколки разбившегося, но такого дорогого сердцу стекла. Дейзи шла к дому одна. В груди разрасталось знакомое, тоскливое чувство — смесь усталости, тревоги и того самого, нового, пугающего ощущения свободы, которое она обрела ценой такого скандала. Она вошла в холл. Тишина. Только старинные часы мерно отсчитывали секунды. Но эта тишина была не мирной — она была напряженной, как тетива лука перед выстрелом. — Дейзи. Голос матери раздался из гостиной. Не приглашение — приказ. Дейзи глубоко вздохнула, поправила растрепавшиеся волосы и шагнула в дверной проем. Эйвери стояла у камина, скрестив руки на груди. Её лицо, обычно безупречно спокойное, сейчас было бледным, с двумя пятнами румянца на скулах — верными признаками сдерживаемой ярости. Рядом, в кресле, сидел Мэтью. Он не читал газету, не смотрел в телефон. Он просто сидел, уставившись в одну точку, и вид у него был такой, будто он присутствует на собственных похоронах. — Закрой дверь, — отчеканила Эйвери. Дейзи послушалась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Ты хоть представляешь, — начала Эйвери тихо, но с такой ледяной интонацией, что у Дейзи по спине побежали мурашки, — во что ты превратила этот день? — В день, когда мы не дали себя разлучить, — ответила Дейзи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В день, когда Гат получил шанс всей своей жизни. — Не смей! — Эйвери повысила голос. — Не смей оправдывать своё безрассудство благородством! Ты устроила цирк на глазах у двух семей! Ты, твои друзья, этот ваш... показательный поцелуй на лужайке! — Она сжала руки так, что побелели костяшки. — Ты думаешь, это было красиво? Думаешь, это доказывает вашу «особенную связь»? Это доказывает только то, что вы — избалованные, эгоистичные дети, которым плевать на всё, кроме собственных хотелок! — Мама... — Не перебивай! — Эйвери шагнула вперёд. — Мы с отцом всю жизнь вкалывали, чтобы обеспечить тебе будущее! Чтобы имя Мейчер значило что-то! А ты одним вечером перечеркнула всё! Все эти разговоры о том, что моя дочь — шлюха, которая бросается на шею любому встречному! Ты слышишь себя? Ты слышишь, что теперь о тебе говорят? Слово «шлюха» ударило Дейзи, как пощёчина. Она побледнела, но не отвела взгляда. — Мне плевать, что говорят, — сказала она твёрдо. — Я знаю правду. И Джонни знает. И наши друзья знают. А всё остальное — просто шум. — Шум? — Эйвери горько рассмеялась. — Ты наивный ребёнок. Этот «шум» — это твоя репутация. Это твоё будущее. Это то, как тебя будут воспринимать в обществе, где тебе жить. Ты думаешь, Синклеры примут тебя с распростёртыми объятиями после того, как ты... — она запнулась, подбирая слова. — После того, как я что? — Дейзи шагнула навстречу матери. — Полюбила их внука? Призналась в этом? Спасла его от гибели? Это преступление? — Ты не спасла! — выкрикнула Эйвери. — Ты усугубила! Ты сделала его зависимым от себя! Ты вплела его в эту... эту паутину, из которой теперь не выпутаться! — Хватит! — Мэтью наконец поднялся. Его голос, обычно спокойный и рассудительный, сейчас звучал глухо и устало. — Эйвери, прекрати. Ты на неё наговариваешь. — Наговариваю? — Эйвери обернулась к мужу. — Ты слышал, что она сказала на совете? «Я люблю его»! При всех! Это был ультиматум! Она поставила нас перед фактом! — Потому что вы не оставили мне выбора! — Дейзи почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержала их. — Вы всё время пытались мной управлять! Говорили, что можно, что нельзя, с кем дружить, кого любить! А я не кукла! Я живой человек! — Ты — Мейчер! — отчеканила Эйвери, и в её голосе зазвенела сталь. — И это накладывает обязательства, о которых ты, видимо, забыла! — А может, я не хочу быть Мейчер? — выкрикнула Дейзи. — Может, я хочу быть просто собой? Дейзи, которая любит Джонни Синклера, несмотря на ваши дурацкие войны и конкуренцию! Наступила мёртвая тишина. Эйвери смотрела на дочь так, будто видела её впервые. В её глазах боролись гнев, боль и что-то ещё — возможно, страх. Страх потерять контроль над единственным ребёнком, который всегда был послушным, идеальным, удобным. Мэтью подошёл к Дейзи. Он положил руки ей на плечи — тяжело, но не грубо. — Дочка, — сказал он тихо. — Мы не хотим тебя сломать. Мы хотим тебя защитить. Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, чем это может кончиться. Эти чувства... они пройдут. А последствия останутся. — Не пройдут, папа, — прошептала Дейзи, глядя ему в глаза. — И я готова к любым последствиям. Потому что без него... без них, без наших Лжецов... я не хочу никакой жизни. Мэтью долго смотрел на неё. Потом разжал руки и отступил. — Ты упряма, как твоя мать, — сказал он устало. — И так же глупа, когда дело касается чувств. Эйвери всхлипнула. Этот звук был таким неожиданным, таким не свойственным ей, что Дейзи вздрогнула. Мать стояла, закрыв лицо руками, и её плечи мелко вздрагивали. — Уходи, — прошептала Эйвери, не поднимая головы. — Просто уйди. Я не могу на тебя сейчас смотреть. Дейзи заколебалась. Часть её хотела подойти, обнять мать, сказать, что она её любит. Но другая часть, более сильная и обиженная, толкала к двери. Она выбрала второе. Развернулась и вышла, не оглядываясь. Ноги сами принесли её в старую оранжерею. Среди битого стекла, засохших стеблей и пыльных горшков было её убежище. И Сью, конечно, был уже там. Он сидел на перевёрнутом ящике, курил самокрутку и смотрел на закат сквозь грязное стекло. — Явилась, — констатировал он, даже не оборачиваясь. — Судя по лицу, битва была эпичной. Кто кого? — Она сказала, что я шлюха, — выдохнула Дейзи, падая на соседний ящик. — Мать. Моя собственная мать. Сью присвистнул. — Ого. Крепко тебя зацепило. — Он протянул ей самокрутку. — На, затянись. Легче станет. Дейзи взяла, затянулась глубоко, обжигая лёгкие. Горечь травы смешалась с горечью в душе. — Она не это имела в виду, — сказал Сью, выпуская дым. — Она просто в панике. Ты вышла из-под контроля, и она не знает, как тебя вернуть. Единственный способ, который она знает, — давить. — Я не хочу, чтобы меня возвращали, — глухо ответила Дейзи. — Я хочу, чтобы меня просто... приняли. Такой, какая я есть. — В этой семье? — Сью горько усмехнулся. — Сестра, ты либо соответствуешь ожиданиям, либо становишься изгоем. Третьего не дано. Но ты, кажется, выбрала второе. И, честно говоря, я тобой горжусь. Шорох за спиной заставил их обернуться. В дверях оранжереи стояли Дакота и Рейчел. Дакота — с вызовом во взгляде, Рейчел — испуганно озираясь. — Мы слышали крики из гостиной, — сказала Дакота, входя и плюхаясь на ящик рядом с сестрой. — Эйвери орала так, что стены дрожали. Ты в порядке? — Бывало и лучше, — призналась Дейзи. Рейчел робко присела на краешек ящика. — Дядя Мэтью потом вышел, — тихо сказала она. — Сказал, чтобы никто не входил и не тревожил тётушку Эйвери. Он выглядел... разбитым. — Ещё бы, — фыркнула Дакота. — Его идеальная семья дала трещину. Теперь придётся переклеивать обои и делать вид, что ничего не случилось. Классика. — Ты всегда так цинична? — спросила Дейзи, но без злости. — Я реалистична, — поправила Дакота. — И я на твоей стороне, если что. Джонни, конечно, не подарок, но он свой. И он тебя любит. А это больше, чем могут предложить все эти напыщенные индюки, которых нам сватают. — Спасибо, Дак, — Дейзи слабо улыбнулась. Они сидели вчетвером в полуразрушенной оранжерее, и постепенно напряжение начинало спадать. Сью рассказывал дурацкие истории про своих преподавателей в колледже, Дакота язвила, Рейчел тихо хихикала. На какое-то время Дейзи смогла забыть о скандале, о материнских словах, о давящем грузе ответственности. — Слушайте, — сказал Сью, когда солнце почти скрылось за горизонтом. — Через пару часов я собираюсь прокатить этих двоих, — он кивнул на Дакота и Рейчел, — на катере. Посмотрим на ночной залив, может, заедем в Олд-Харбор, поедим дурацких пончиков в той забегаловке. Хочешь с нами? Отвлечёшься. Дейзи задумалась. Предложение было заманчивым. Ветер, свобода, возможность сбежать из этого дома хотя бы на пару часов. Но что-то удерживало её. — Не сегодня, — сказала она наконец. — Я... я хочу побыть одна. Мне нужно всё обдумать. — Как знаешь, — Сью пожал плечами. — Но если передумаешь — мы у восточного причала. Старый «Лебедь», заправлен и готов к отплытию. — Спасибо, Сью, — искренне сказала Дейзи. — Правда. Он кивнул, подмигнул ей и, махнув рукой девчонкам, повёл их к выходу. Дакота на прощание сжала её плечо. Рейчел робко улыбнулась. Дейзи осталась одна. Сквозь разбитые стекла оранжереи проникал последний свет уходящего дня, рисуя на полу причудливые тени. Она сидела, обхватив колени, и смотрела, как тьма медленно поглощает сад. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Джонни: «Ты как? Добралась? Мать не убила?» Она набрала ответ: «Жива. Мать в ярости. Сейчас с Сью и девчонками. Отказалась ехать кататься. Хочу побыть одна. Скучаю». Ответ пришёл почти мгновенно: «Скучаю тоже. Думаю о тебе. Завтра увидимся. Обещаю. Люблю». Дейзи перечитала последнее слово несколько раз. «Люблю». Он написал это. Просто, без пафоса, как само собой разумеющееся. И от этого на душе стало чуть теплее. Она убрала телефон и посмотрела на небо, где уже зажигались первые звёзды. Сегодняшний день был долгим, тяжёлым, полным слёз и криков. Но он закончился. И завтра наступит новый. И в этом новом дне у неё будет он. И они. И это стоило всех ссор с матерью, всех осуждений, всех репутационных потерь. Дейзи глубоко вздохнула, поднялась с ящика и медленно побрела к дому. Впереди была ночь, полная тревог и сомнений, но внутри, глубоко в груди, горел маленький, но уверенный огонёк. Огонёк её правды. И его любви. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.