Может быть

Конец всего. Чердак пах пылью, старым деревом и чем-то ещё — тем особенным запахом забытых вещей, который бывает только в домах, где жили поколения. Дейзи сидела на полу, прислонившись спиной к стопке старых журналов, и смотрела на телефон в своей руке. Экран светился в темноте, отсчитывая минуты. 23:50. Десять минут до полуночи. Джонни сидел рядом, их плечи соприкасались. Он тоже смотрел на свой телефон, но не на время — на фотографию. Дейзи заглянула через плечо и увидела их всех, ещё совсем детей, на этом самом пляже, с Типпер. Лет пять назад, наверное. Миррен с размазанным по лицу мороженым, Каденс с серьёзным выражением лица, Гат, спрятавшийся за книгой, и они с Джонни, строящие песчаный замок, который вот-вот рухнет. — Помнишь этот день? — тихо спросил он. — Типпер тогда сказала, что наш замок — самый лучший, потому что он ненастоящий, — улыбнулась Дейзи. — Сказала, что настоящие замки строят из камня, а эти, песочные, — для души. — Она всегда говорила странные вещи, — Джонни провёл пальцем по экрану, словно пытаясь прикоснуться к бабушке. — А потом оказалось, что это самые правильные слова. Внизу, на втором этаже, Миррен сидела в бывшей спальне Типпер. Она не планировала идти туда — просто ноги сами принесли. Комната была нетронутой с момента её смерти: всё те же светлые обои в мелкий цветочек, то же кружевное покрывало на кровати, те же фотографии на стенах. Миррен открыла шкатулку на туалетном столике. Внутри лежали старые фотографии, ленточки, засушенные цветы. И письма. Много писем, перевязанных выцветшей атласной лентой. Она взяла одно наугад, развернула дрожащими руками. «Дорогая Типпер, — начиналось письмо. — Сегодня я снова думала о том, как нам повезло. У нас есть эти острова, эти дома, эти традиции. Но главное — у нас есть мы. Ты, я, наши дети, наши внуки. Я знаю, что иногда я бываю слишком строгой, слишком холодной. Но когда я смотрю на наших внуков, на то, как они растут, как дружат, как любят друг друга, я понимаю: всё это не зря. Мы построили не просто империю. Мы построили семью. Пусть иногда неправильную, пусть со скелетами в шкафах. Но нашу. Береги их. Береги себя. Всегда твоя, Лидия». Миррен зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Письмо от бабушки Лидии — бабушке Типпер. Две женщины, которые всю жизнь соперничали, но втайне любили друг друга как сестры. И писали друг другу письма, которые никто никогда не должен был увидеть. Она аккуратно сложила письмо обратно в шкатулку, поставила её на место и посмотрела на часы. 23:52. В кабинете Харриса Каденс сидела в его кресле, крутясь из стороны в сторону, как делала в детстве, когда дед позволял ей заходить сюда. На столе перед ней лежала папка с завещаниями — та самая, которую она нашла. Но рядом была ещё одна, которую она обнаружила только сейчас, спрятанная под стопкой других бумаг. На обложке было написано просто: «Для Каденс». Она открыла её дрожащими руками. Внутри лежало письмо, написанное от руки знакомым, чуть дрожащим почерком. «Моя дорогая Каденс. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. И значит, ты нашла то, что я прятала от всех эти годы. Ты всегда была особенной. Самой умной, самой сильной, самой похожей на меня. Я знаю, что ты думаешь: бабушка была холодной, расчётливой, иногда жестокой. И ты права. Такой меня воспитали. Такой я должна была быть, чтобы выжить в этом мире. Но есть кое-что, что я никогда не говорила тебе вслух. Я горжусь тобой. Не твоим умом, не твоими достижениями, не тем, как ты умеешь просчитывать людей. Я горжусь тем, что ты умеешь любить. По-настоящему. Несмотря на всё, чему тебя учили. Я видела, как ты смотришь на Гата. Как он смотрит на тебя. И я знаю, что между вами есть то, что было у меня с Харрисоном когда-то давно, до того, как жизнь и правила сделали нас теми, кем мы стали. Не позволяй этому миру сломать тебя, Каденс. Не позволяй правилам победить. Борись за свою любовь. За своих друзей. За себя настоящую. И помни: я всегда буду с тобой. Даже если ты не сможешь меня увидеть. С любовью, твоя бабушка Типпер». Каденс прижала письмо к груди, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которых она не позволяла себе много лет. Типпер знала. Знала всё. И всё равно любила её. Любила их всех. Она посмотрела на часы. 23:54. На пристани Гат сидел в лодке, глядя на тёмный силуэт «Клэрмонта». В руках у него была фотография, которую он носил с собой много лет, сам не зная зачем. На ней были они все — Лжецы, совсем маленькие, на первом совместном лете. Каденс, серьёзная не по годам, держит за руку улыбающуюся Миррен. Джонни строит рожицы, а Дейзи смеётся, глядя на него. А он, Гат, стоит чуть поодаль, с книгой в руках, но смотрит не в книгу, а на них. Он всегда был наблюдателем. Всегда чуть в стороне. Но они никогда не давали ему чувствовать себя чужим. Они впустили его в свой круг, в свои секреты, в свои сердца. Особенно Каденс. Мысль о том, что через несколько минут этот дом вспыхнет, что всё, что было, сгорит дотла, казалась нереальной. Но он знал: это единственный способ. Единственный способ разорвать этот порочный круг правил, лжи, контроля. Единственный способ начать жить по-настоящему. Он посмотрел на часы. 23:55. На чердаке Дейзи и Джонни листали старые фотографии, которые нашли в коробке. Вот они с Сью, строящие дурацкие рожицы. Вот Дакота и Рейчел с огромными бантами в волосах. Вот Каденс, Миррен и Типпер за чаепитием в саду. Вот Гат, читающий книгу на фоне заката. — Смотри, — Джонни ткнул пальцем в одну из фотографий. — Это мы в тот день, когда я впервые поцеловал тебя. — Ты меня не целовал, — фыркнула Дейзи. — Ты просто ткнулся носом мне в щёку и убежал. — Это был поцелуй! — возмутился он. — Самый неловкий поцелуй в истории человечества, но поцелуй! Она рассмеялась, и в этом смехе было столько любви, столько нежности, столько боли от того, что всё это может скоро закончиться. — Джонни, — сказала она вдруг серьёзно. — Ты не боишься? — Боюсь, — честно ответил он. — Но знаешь, чего я боюсь больше всего? Не огня. Не того, что нас поймают. А того, что мы не сделаем этого. Что останемся жить в этой клетке до конца своих дней, притворяясь теми, кем нас хотят видеть. — Я тоже этого боюсь, — прошептала она. — Тогда всё правильно, — он взял её лицо в ладони. — Мы делаем это не потому, что мы смелые. А потому, что другого выхода нет. Потому что так надо. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, со всей той любовью, что копилась годами. В этом поцелуе было прощание и обещание. Прощание с прошлым и обещание будущего, которое они собирались построить на пепле. 23:58. На втором этаже Миррен вытерла слёзы и в последний раз оглядела комнату Типпер. Она подошла к окну, из которого открывался вид на океан. Бабушка любила сидеть здесь по утрам, пить чай и смотреть на волны. — Прощай, бабушка, — прошептала Миррен. — Спасибо за всё. За то, что учила меня видеть красоту. За то, что верила в меня. За то, что любила, даже когда я этого не заслуживала. Она вышла из комнаты и направилась к своей позиции, туда, где лежали приготовленные факелы. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. В кабинете Харриса Каденс аккуратно сложила письмо Типпер обратно в конверт и спрятала его во внутренний карман куртки. Потом посмотрела на папку с завещаниями, на другие документы, на все эти бумаги, которые управляли их жизнями столько лет. — Всё, — сказала она вслух. — Хватит. Она подошла к своему посту у входа в кабинет, где лежали пять факелов и бутылка со спиртом. Достала телефон. 23:59. На пристани Гат завёл мотор, но держал его на холостых, готовый в любой момент рвануть вперёд. Он смотрел на часы, считая секунды. — Давайте, ребята, — прошептал он. — У вас получится. На чердаке Дейзи и Джонни стояли, прижавшись друг к другу, глядя на разложенные факелы. В руках у каждого была зажигалка. Телефон Дейзи лежал на полу, экран светился, отсчитывая последние секунды. 23:59:30. 23:59:40. 23:59:50. — Я люблю тебя, Джонни Синклер, — прошептала Дейзи. — Я люблю тебя, Дейзи Мейчер, — ответил он. — Вместе? — Вместе. 00:00. Телефоны завибрировали одновременно. Три коротких сигнала. Дейзи чиркнула зажигалкой, поднесла огонь к пропитанной спиртом тряпке. Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно, с тихим шипением. Она бросила факел в угол, туда, где лежали старые газеты и коробки. Рядом вспыхнул факел Джонни. Огонь побежал по полу, по стенам, пожирая пыль, дерево, бумагу. На втором этаже вспыхнули факелы Миррен. Она поджигала их один за другим, методично, как учила Каденс. Пламя взметнулось к потолку, охватывая старую мебель, ковры, шторы. На первом этаже Каденс подожгла факелы у входа в кабинет, потом ещё два — в библиотеке, у книжных шкафов. Огонь побежал по корешкам старых книг, пожирая знания, историю, память. — Пора уходить! — крикнула она в пустоту, надеясь, что её услышат, и бросилась к главному выходу. Она выбежала на лужайку, задыхаясь от дыма, и обернулась. Дом уже полыхал. Пламя вырывалось из окон первого этажа, лизало стены, подбиралось ко второму. — Быстрее! — закричала она, глядя наверх. — Бегите! На чердаке Дейзи и Джонни схватились за руки и бросились к лестнице. Но огонь уже добрался до неё. Ступеньки пылали, перила рухнули, отрезая путь вниз. — Назад! — закричал Джонни, хватая Дейзи за руку и оттаскивая от лестницы. — Не пройдём! Они отступили в глубь чердака, прижимаясь друг к другу. Огонь подбирался со всех сторон, сужая кольцо. Дым ел глаза, нечем было дышать. На втором этаже Миррен тоже бежала к лестнице, но путь был отрезан. Пламя взметнулось из-под пола, отрезая ей дорогу. Она забилась в угол у окна, кашляя, задыхаясь, чувствуя, как жар обжигает кожу. Каденс металась по лужайке, глядя на горящий дом. — Миррен! Джонни! Дейзи! — кричала она в отчаянии. — Где вы?! И вдруг она увидела его. Гат. Он бежал не от пристани, а от восточного крыла, где был чёрный вход для прислуги. — Гат! — закричала Каденс. — Стой! Не смей! Но он уже вбегал в дом. Через чёрный вход, который ещё не был охвачен огнём. Он бежал спасать их. Бежал к тем, кто был для него семьёй. — Гат! — Каденс рванула за ним, но жар отбросил её назад. Она упала на траву, глядя, как чёрный проём поглощает его. Внутри дома Гат бежал по коридору, задыхаясь от дыма. Он знал этот дом как свои пять пальцев. Чёрная лестница вела на второй этаж, оттуда — ещё одна, на чердак. — Миррен! — закричал он, вбегая на второй этаж. — Где ты?! — Гат! — её голос донёсся из дальней комнаты. — Я здесь! Я не могу выйти! Он рванул к ней, расталкивая горящие обломки. Миррен сидела в углу, прижимая к груди фотографию, и кашляла. — Пошли! — он схватил её за руку, поднимая на ноги. — Быстро! Они побежали к лестнице, но путь вниз был отрезан — оттуда уже валил густой чёрный дым, и слышался грохот рушащихся перекрытий. — Наверх! — крикнул Гат. — Только наверх! Там чердак, может быть, получится через окно! Они вбежали на чердак как раз в тот момент, когда Дейзи и Джонни, прижавшись друг к другу, смотрели на стену огня, отрезавшую путь к лестнице. — Гат?! — Дейзи обернулась, и в её глазах вспыхнула надежда, которая тут же погасла, когда она увидела, что пути назад нет. — Ты зачем? Зачем ты пришёл? — Затем, что вы моя семья, — просто ответил Гат. — А семью не бросают. Джонни шагнул к нему, сжал его плечо. — Дурак, — сказал он, и в его голосе дрожали слёзы. — Глупый, благородный дурак. — Зато теперь мы вместе, — Гат обвёл их взглядом. — Все. Они стояли в центре чердака, в кольце огня. Пламя подбиралось всё ближе, жар становился невыносимым. Дым застилал глаза, но они видели друг друга. — Миррен, — Гат посмотрел на неё. — Что у тебя в руках? — Фотография, — прошептала она. — Наша. Где мы все. — Покажи. Она развернула снимок. На них смотрели пятеро детей, счастливых, беззаботных, не знающих, что ждёт их впереди. — Мы были красивыми, — улыбнулась Дейзи сквозь слёзы. — Мы есть красивыми, — поправил Джонни. — И будем. Всегда. Гат посмотрел на дверь, откуда они пришли. Огонь уже лизал косяк. — Каденс выбралась, — сказал он тихо. — Я видел её на лужайке, когда бежал сюда. Она жива. — Хорошо, — выдохнула Миррен. — Хоть кто-то расскажет. — Расскажет что? — спросила Дейзи. — Что мы были. Что мы любили. Что мы не сдались. Джонни обнял Дейзи одной рукой, другой притянул к себе Миррен. Гат шагнул к ним, и они сомкнулись в круг. Пятеро, теперь только четверо, но всё ещё вместе. — Я люблю вас, — сказал Гат. — Всех. Вы были моей единственной настоящей семьёй. — Мы тебя тоже, — прошептала Миррен. — Всегда, — добавила Дейзи. — Навсегда, — закончил Джонни. Потолок над ними затрещал, и в следующий миг рухнул, обрушивая на них огненный дождь. А внизу, на лужайке, Каденс смотрела, как дом проваливается внутрь себя. Как исчезают в огне стены, крыша, всё, что было дорого. Как уходят они. — Нет, — шептала она, падая на колени. — Нет, нет, нет... Она билась в истерике, рвала на себе волосы, кричала так, что охрипла. Но дом горел, и никто не выходил. Никто. Приехали пожарные через двадцать минут. Было поздно. Они тушили то, что уже нельзя было спасти. А Каденс сидела на траве, обняв себя руками, и смотрела в огонь. В её кармане лежало письмо Типпер. В её памяти — их лица. Их голоса. Их любовь. И запах. Тот самый запах, который когда-то поселился в ноздрях Дейзи. Едкий микс дыма и керосина. Теперь он навсегда поселился в ней. Четверо Лжецов сгорели в полночь. А одна осталась жить. Жить с этой памятью. С этой болью. С этой правдой, которую она будет хранить вечно. Шестнадцатое лето унесло их с собой. Навсегда.