Может быть

Лето №17

Оранжерея встретила Каденс запахом сырости, прелых листьев и сладковатым, приторным ароматом — она не сразу поняла, что это марихуана. Сквозь грязные стёкла едва пробивался утренний свет, рисуя на каменном полу бледные полосы. Вокруг буйствовали заросли, которые когда-то так тщательно выхаживала бабушка Лидия: орхидеи давно засохли, пальмы поникли, а плющ оплёл всё, до чего смог дотянуться. Казалось, сама природа мстила этому месту за годы идеального, выхолощенного порядка. Сью сидел в плетёном кресле, которое когда-то принадлежало Дейзи — она любила читать здесь, спрятавшись от семейных обедов, от бесконечных «как дела в школе» и «что ты думаешь о предстоящем сезоне». Теперь кресло стояло под тем же окном, но обивка выцвела, а на подлокотнике темнело пятно от чего-то пролитого. Сью был в той же позе, что и всегда: развалившись, нога на ногу, в руках дымящаяся самокрутка. На нём была выцветшая футболка с надписью какой-то пост-рок группы, которую Дейзи когда-то подарила ему на день рождения. Каденс помнила этот день. Июль, жара, Дейзи прибежала к ней вся светящаяся: «Кади, посмотри, что я нашла! Это его любимая группа, он сто раз говорил про них, я заказала с доставкой из Штатов, думаешь, понравится?» Она тогда хмыкнула что-то про то, что Сью вообще-то носит только чёрное, а футболка была тёмно-синяя. Но Дейзи только отмахнулась: «Он оценит». И он оценил. Фыркнул, конечно, сказал что-то язвительное, но надел в тот же вечер и не снимал три дня. Мать Дейзи, Эйвери, потом жаловалась, что он ходит в одной и той же футболке на все обеды, но Сью только ухмылялся в ответ. Теперь эта футболка висела на нём мешком, хотя раньше сидела впору. Он похудел. Сильно. — Ты так убиваешь всё то, что бабушка Лидия так тщательно выращивала, — сказала Каденс, облокачиваясь на косяк. Голос прозвучал хрипло — она не разговаривала почти сутки, только кричала. Кричала в подушку, в пустоту, в чёрное небо над Бичвудом, пока мать не вбежала в комнату и не обняла её, впервые за много лет не спрашивая разрешения. Сью не обернулся. Он смотрел куда-то вглубь зарослей, туда, где когда-то цвели её любимые гардении. Теперь там торчали голые стебли, обвитые уродливым плющом. — О! Кого я вижу, Каденс Синклер! — его голос был таким же ленивым, как всегда, но в нём проскальзывали нотки, которых раньше не было. Какая-то надтреснутость, усталость. Словно каждое слово давалось ему с усилием. — Моё почтение, как вообще высочество улизнуло от опеки вашей мамаши? Или Бесс теперь пасёт тебя лично? Слышал, она поселилась на Бичвуде. Превратила дом в склеп, говорят. Он чуть спустил очки, и Каденс увидела его глаза. Зрачки были расширены до невозможности, почти поглотившие голубую радужку — ту самую, которую они все унаследовали от бабушки Лидии. Но под ними залегли такие тени, будто он не спал неделями. Лицо осунулось, скулы заострились до болезненной остроты. Он действительно выглядел на пять лет старше. На десять. — Они сказали, что ты видишь, — Каденс шагнула внутрь, осторожно переступая через битые горшки и сухие ветки. Пол хрустел под ногами. — Видишь… Что? — он лениво повёл бровью, затягиваясь. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом гнили. — Не что, а кого. Дейзи. При имени сестры Сью вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Рука с самокруткой дрогнула, и пепел упал на пол. Но Каденс заметила. Она всегда замечала такие вещи. Это было её проклятием и даром — видеть микроскопические трещины в людях, даже когда те изо всех сил делали вид, что всё в порядке. — А, — протянул он, выпуская дым к потолку и отворачиваясь. — Тебе Пенни наговорила? Или твоя мамочка? Или, может, наш многоуважаемый Харрис Синклер, который теперь каждое воскресенье ходит на кладбище и разговаривает с камнем? Интересно, что ему отвечают? — Я не за этим пришла, — Каденс подошла ближе. В углу, рядом с креслом, она заметила груду окурков, несколько пустых бутылок из-под виски, пакет с какой-то травой, рассыпанный по полу. И — её сердце сжалось — фотографию Дейзи в старой деревянной рамке. Та самая, где Дейзи смеётся, запрокинув голову, на фоне заката. Снимок был сделан за неделю до пожара. Каденс помнила этот вечер: они все сидели на причале, Джонни только что рассказал какую-то дурацкую историю, и Дейзи смеялась так, что слёзы текли по щекам. А Гат, вечный наблюдатель, успел щёлкнуть телефоном. «Для истории», — сказал он тогда. — Я вспомнила, — сказала Каденс, садясь на перевёрнутый ящик напротив него. Осторожно, чтобы не опрокинуть. Внутри что-то хрустнуло — кажется, она села на чью-то засохшую рассаду. Сью замер. Медленно, очень медленно, он снял очки и уставился на неё своими безумными, расширенными глазами. В них плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Надежда? Страх? Безумие? — Что именно? — голос его сел, стал хриплым, почти чужим. — Всё, — выдохнула Каденс. — Тот план. Факелы. Полночь. Я помню, как мы готовили их в гостиной. Помню запах спирта, помню, как Миррен дрожала, но делала вид, что ей весело. Помню, как Гат раскладывал их по рюкзакам, молча, сосредоточенно. Помню, как Джонни сказал: «Если мы это сделаем, обратной дороги нет». И Дейзи ответила: «А мы и не хотим обратно». Помню, как разошлись по позициям. Помню, как выбежала и оглянулась… а они не вышли. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. Стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Сью смотрел на неё не отрываясь, и в его взгляде было что-то, чего она никогда раньше не видела — понимание. Настоящее, глубокое, почти болезненное понимание. Он знал. Он всё знал. — И ты тоже теперь видишь? — спросил он тихо. Каденс замялась. Это был первый раз, когда она произносила это вслух. До этого были только ночи, полные молчаливого присутствия, и дни, когда она убеждала себя, что это просто сны. Просто её больной разум пытается справиться с невыносимым. — Да, — сказала она наконец. — Вижу. Они приходят ко мне. Не каждую ночь, но… достаточно часто, чтобы я начала сомневаться в собственном рассудке. Сью долго молчал. Потом протянул ей самокрутку. Жест был почти машинальным. — Будешь? Это помогает. Ненадолго, но помогает. Каденс посмотрела на самокрутку. Тонкая, скрученная небрежно, с тлеющим кончиком. Она никогда не курила. Ничего. Даже сигареты. Считала это иррациональным, бессмысленным занятием, отупляющим мозг. Но сейчас, глядя на Сью, на эту оранжерею, превратившуюся в мавзолей его памяти, она вдруг подумала: а какая, собственно, разница? — Нет, — ответила она. — Спасибо. Я лучше так. Сью пожал плечами и затянулся сам. Дым поплыл между ними, и на секунду Каденс показалось, что в нём проступают очертания фигур. Но это была просто игра света. — Кого ты видишь? — спросил он после долгой паузы. — Всех, — ответила Каденс. — Миррен сидит на краю моей кровати и болтает ногами. Иногда она рисует в воздухе — водит пальцем, будто кистью. Джонни стоит у окна и смотрит на океан. Он никогда не говорит, просто смотрит. А потом оборачивается и улыбается — той своей кривой улыбкой. Гат… он просто молчит. Смотрит на меня своими тёмными глазами, и я чувствую, что он знает. Знает всё, что я думаю. И мне от этого не страшно, а… спокойно. — А Дейзи? — голос Сью дрогнул. — Дейзи приходит реже всех, — призналась Каденс. — Но когда приходит… она садится рядом. На пол, на кровать, на подоконник. И говорит. Не о важном, нет. О всякой ерунде. О том, какая сегодня погода. О том, что ей нравится, как пахнет море после дождя. О том, что я должна есть, потому что слишком похудела. — Каденс усмехнулась сквозь слёзы. — Она всегда была такой. Заботливой. Даже там. Сью слушал, не перебивая. В его глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Она приходит ко мне почти каждый день, — сказал он тихо. — Сидит вон там, на подоконнике. Болтает ногами. Смеётся над моими дурацкими шутками. Иногда мы просто молчим. Смотрим на закат. Как раньше. — Значит, мы оба сумасшедшие, — констатировала Каденс. — Получается, так. — И что это значит? Они правда здесь? Или это просто наш больной разум не может принять реальность? Сью надолго задумался. Самокрутка в его пальцах догорела почти до фильтра, но он этого не замечал. — Знаешь, — сказал он наконец, — я перестал задавать себе этот вопрос где-то через месяц после пожара. Потому что ответ не имеет значения. Важно только то, что они есть. Что я могу с ними разговаривать. Что я не один. Каденс кивнула. Она понимала. Лучше, чем кто-либо. — Со мной то же самое, — призналась она. — Иногда я просыпаюсь ночью, а Миррен сидит на краю кровати и смотрит на меня. Я спрашиваю: «Ты правда здесь?» А она улыбается и говорит: «А ты как думаешь?» И я перестаю думать. Просто… принимаю. — Глупо, да? — усмехнулся Сью. — Мы, два самых рациональных человека в наших семьях, разговариваем с призраками. — А кто сказал, что рациональность помогает, когда речь идёт о любви? — парировала Каденс. Сью посмотрел на неё с каким-то новым выражением. Уважением? Пониманием? — Ты права, — сказал он. — Чёрт возьми, ты права. Они помолчали. Каденс рассматривала оранжерею, замечая детали, которых не видела раньше. На подоконнике стояла чашка с засохшим кофе — на стенках уже появилась плесень. Рядом валялся огрызок яблока, превратившийся в коричневую мумию. В углу, под грудой тряпок, угадывался старый проигрыватель — тот самый, на котором Дейзи любила слушать пластинки. — Ты здесь живёшь? — спросила она. — Можно и так сказать, — Сью пожал плечами. — Дома меня не выносят. Мать плачет каждый раз, когда видит. Отец делает вид, что меня нет. Дакота вообще перестала со мной разговаривать. Говорит, что я напоминаю ей о Дейзи, а она не может на это смотреть. Рейчел заходит иногда, молча сидит, потом уходит. Так что да, я здесь. По крайней мере, здесь есть с кем поговорить. — С Дейзи. — С Дейзи. А теперь, получается, и с тобой. Каденс кивнула. Она понимала. — А что ты делаешь, когда её нет? — спросила она. Сью задумался. — Жду. Смотрю в окно. Курю. Думаю. Знаешь, я никогда особо не думал раньше. Просто плыл по течению. А теперь… теперь мыслей столько, что голова пухнет. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что будет. — И что будет? — Понятия не имею, — честно ответил он. — Иногда мне кажется, что ничего. Что мы так и будем сидеть здесь, ты на Бичвуде, я на Мейборте, и видеть призраков до конца своих дней. А иногда… иногда я думаю, что надо что-то менять. Уехать. Начать новую жизнь. Но потом понимаю, что не могу. Потому что если я уеду, кто будет приходить сюда? Кто будет разговаривать с ней? Она останется одна. — Сью, — Каденс подалась вперёд, — она не останется. Она везде. В каждой чайке, в каждой волне, в каждом солнечном зайчике. Ты сам это знаешь. — Знаю, — кивнул он. — Но здесь… здесь она приходит чаще. Может, потому что здесь всё пропитано ею. Каждый угол, каждая трещина в стене. Здесь она читала, здесь мы ругались, здесь она смеялась над моими дурацкими шутками. Здесь она была живой. Каденс почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она сдерживала их изо всех сил, но одна всё же скатилась по щеке. — Я тоже не могу на Бичвуде, — призналась она. — Там всё напоминает. Комната Миррен, которую никто не трогает. Любимое кресло Гата в библиотеке. Следы от факелов на полу в гостиной, которые никто не может отмыть. Джонни… его гитара до сих пор стоит в углу его комнаты. Мать плачет, когда видит её, но убрать не может. И они там тоже. Ходят по коридорам, сидят в гостиной. Иногда я захожу в комнату, а они все там. Смотрят на меня. Молчат. А потом исчезают. — Тяжело, — сказал Сью. Это был не вопрос. Констатация. — Тяжело, — согласилась Каденс. — Но ещё тяжелее было бы, если бы их не было. Если бы я их не видела. Тогда бы я точно сошла с ума. — Значит, мы ходячие музеи, — горько усмехнулся Сью. — Два экспоната, которые помнят других экспонатов. И которые их видят. — Наверное. Они снова замолчали. Каденс смотрела на свои руки — обожжённые, в шрамах. Она помнила, как получила эти ожоги. Когда выбегала из дома, пламя уже лизало дверной косяк. Она упала на траву и смотрела, как горит «Клэрмонт», не чувствуя боли от ожогов. Потом приехала скорая, врачи что-то делали с её руками, а она всё смотрела и смотрела на огонь. И видела их. Всех четверых. Стоящих в окне второго этажа. Джонни обнимал Дейзи. Миррен прижималась к Гату. Они смотрели на неё и улыбались. А потом крыша рухнула, и они исчезли. — Ты знаешь, что они нашли? — спросила вдруг Сью. — После пожара. — Что? — Обгоревшую фотографию. В руках у Миррен. Эксперты сказали, что она сжимала её так сильно, что пришлось разжимать пальцы. Снимок уцелел чудом — край обгорел, но лица остались. Все пятеро. Мы. Тогда мы ещё были вместе. Каденс зажмурилась, представляя эту картину. Миррен, прижимающая к груди фотографию, пока огонь пожирает её. Миррен, которая всегда говорила, что главное в жизни — это красота, и умерла, сжимая в руках самое красивое, что у неё было — память о них. — Где она сейчас? — спросила Каденс. — У меня, — ответил Сью. — Я забрал. Когда мне совсем хреново, я смотрю на неё. И мне кажется, что они все там, внутри этого снимка. Живые. Смеются. Строят планы. — Можно посмотреть? Сью полез в карман своих безнадёжно мятых штанов и достал фотографию. Края действительно обгорели, но лица остались нетронутыми. Пятеро детей, счастливых, беззаботных, не знающих, что ждёт их впереди. Дейзи смеётся, запрокинув голову. Джонни смотрит на неё с обожанием, которое тогда все принимали за дружеское. Миррен строит рожицы. Гат улыбается своей редкой, тёплой улыбкой. А она, Каденс, стоит чуть в стороне, но в круге, в этом их общем круге, из которого никто не хотел выходить. — Красивые, — прошептала она, проводя пальцем по обгоревшему краю. — Ага, — кивнул Сью. — Мы были красивыми. — Мы есть красивыми, — поправила Каденс, повторяя слова Джонни из того, последнего разговора, который она видела и слышала только в своих видениях. — И будем. Всегда. Сью посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — той самой, старой, кривой улыбкой, которую Каденс помнила с детства. — Знаешь, а ты ничего, — сказал он. — Для Синклер. — Ты тоже ничего, — ответила она. — Для Мейчера. — Мир сошёл с ума, — констатировал Сью. — Мир всегда был безумен, — парировала Каденс. — Просто мы только сейчас это заметили. Она встала, отряхнула джинсы. В голове было странно ясно — впервые за много месяцев. Разговор помог. Или просто осознание того, что она не одна. — Я приеду ещё, — сказала она. — Буду ждать, — ответил Сью. — И, Кади? — Да? — Спасибо. За то, что пришла. За то, что не побоялась. За то, что… есть. Каденс кивнула и вышла из оранжереи. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был чистым, свежим, пах морем и жизнью. Где-то кричали чайки. Где-то смеялись дети. Мир продолжал вращаться. Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один. И пошла к причалу, где её ждал катер. В кармане лежало письмо Типпер. В голове — голоса и лица Лжецов. В сердце — любовь, которая теперь навсегда стала частью её. А в оранжерее Сью снова надел очки, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Тишина вокруг была почти осязаемой. Но он знал, что она не одна. — Ну что, — раздался знакомый голос откуда-то справа. — Помирились? Он открыл глаза и повернул голову. На подоконнике, болтая ногами, сидела Дейзи. Прозрачная, почти невесомая, но совершенно реальная для него. В её изумрудном бикини, с растрёпанными ветром волосами — точно такая же, как в тот первый день лета, когда они все вместе прыгали в воду. — Кажется, да, — ответил он. — Странно, правда? — Ничего странного, — Дейзи пожала плечами. — Вы просто наконец-то поняли то, что мы всегда знали. Что вы нужны друг другу. — Ты поэтому её послала ко мне? — Я? — Дейзи удивилась. — Я тут вообще ни при чём. Она сама пришла. Сама решила. Сью посмотрел на пустой подоконник, где только что сидела его сестра. Потом перевёл взгляд на то место, где стояла Каденс. — Знаешь, — сказал он, — кажется, я начинаю верить, что всё будет хорошо. — Будет, — кивнула Дейзи. — Обязательно будет. А теперь давай, открывай глаза и живи дальше. Я всегда рядом. Сью улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ. А потом растаяла в солнечном свете, оставив после себя только лёгкое дуновение ветра и запах моря. Он встал, подошёл к окну и распахнул его настежь. Свежий воздух ворвался внутрь, разгоняя застоявшийся запах дыма и гнили. За окном сияло солнце, пели птицы, плескались волны. Жизнь продолжалась. И он был готов жить её дальше. За себя. За Дейзи. За всех них. Лето №17 только начиналось. И он был готов встретить его. Что бы ни случилось.