Может быть

Оранжерея встретила Сью привычной тишиной и запахом прелой листвы. Он вошёл, как всегда, с самокруткой в зубах, с бутылкой виски в одной руке и фотографией Дейзи в другой. Утро только начиналось, но для него давно уже не существовало разницы между днём и ночью. Были только часы, когда она приходила, и часы, когда он ждал. Сегодня она не приходила уже два дня. Он рухнул в плетёное кресло, которое когда-то принадлежало ей, и сделал глубокий глоток прямо из горлышка. Обжигающая жидкость потекла по горлу, но не принесла привычного онемения. Только тошноту и головную боль. — Опять дуришь, братец? Голос раздался откуда-то справа, и Сью вздрогнул так, что чуть не выронил бутылку. Он медленно повернул голову. На подоконнике, болтая ногами, сидела Дейзи. Всё в том же изумрудном бикини, поверх которого была накинута его старая футболка — та самая, с надписью пост-рок группы, которую она когда-то ему подарила. Волосы растрёпаны, на губах играет знакомая, чуть насмешливая улыбка. Живая. Настоящая. Его. — Дейз... — голос его сел, превратился в хрип. — Ты где была? Я думал... я думал, ты больше не придёшь. — Никуда я не делась, — она спрыгнула с подоконника и подошла ближе. — Просто давала тебе время. С Каденс. — С Каденс? — Сью нахмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. — Она что, тоже тебя видела? — Видела, — кивнула Дейзи. — И мы хорошо поговорили. Она показала мне памятник, который ты сделал. — Она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда таяло сердце. — Ты дурак, Сью. Самый большой дурак из всех Мейчеров. — Это я знаю, — усмехнулся он. — А за что конкретно? — За камни. За лилии. За то, что таскал это всё в одиночку, ночами, чтобы никто не видел. — Она присела на подлокотник его кресла, и он почувствовал лёгкое дуновение, почти невесомое присутствие. — Это самое красивое, что кто-либо для нас делал. Сью смотрел на неё и не мог насмотреться. Каждая чёрточка, каждая родинка, каждый завиток волос — всё было на месте. Точно такая же, как в тот день, когда она в последний раз прыгнула с пирса в воду. — Ты здесь, — прошептал он. — Прямо здесь. Я могу тебя коснуться? — Попробуй. Он протянул руку и попытался дотронуться до её щеки. Пальцы прошли сквозь воздух, но на долю секунды ему показалось, что он почувствовал тепло. — Близко, — улыбнулась она. — Для призрака я максимально осязаема. Но не совсем. — Лучше, чем ничего, — выдохнул он. — Согласна. Они помолчали. Сью отставил бутылку в сторону, самокрутка догорала в пальцах, но он не замечал. Он смотрел на неё. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он. — О чём? — О том дне, когда ты родилась. Мне было пять лет, меня привезли в больницу смотреть на сестрёнку. Я думал, будет очередной сморщенный комок, который орёт и пахнет странно. А ты лежала в кювезе, смотрела на меня своими огромными глазищами и... улыбалась. Врачи сказали, что новорождённые не улыбаются осознанно. Но я знаю: ты улыбалась мне. Дейзи рассмеялась — тем самым звонким смехом, который он так любил. — Я помню, — сказала она. — Вернее, не помню, но мама рассказывала. Она говорила, что после твоего визита я три дня была спокойной и счастливой. А потом снова начала орать. — Типичная ты, — фыркнул Сью. — Всегда умела испортить впечатление. — Это ты меня научил. — Не спорю. Они снова замолчали, но молчание было тёплым, родным. Таким, какое бывает только между людьми, которые знают друг друга с пелёнок. — Помнишь, как мы в детстве строили крепость из подушек в гостиной? — спросила Дейзи. — А бабушка Лидия потом час ругалась, что мы испортили диванные подушки? — Помню, — усмехнулся Сью. — Ты тогда сказала, что это не крепость, а штаб Лжецов. И что мы должны разработать план побега из этого дома. — И ты разработал. Помнишь? Через чёрный ход, мимо кухни, по крыше прачечной и вниз по водосточной трубе. — Мы даже попробовали, — кивнул Сью. — Ты застряла на полпути, и пришлось звать садовника, чтобы он тебя снимал. — Зато весело было, — Дейзи мечтательно зажмурилась. — Лучшее детство на свете. С тобой. — Со мной? — Сью удивился. — Я же вечно тебя дразнил, доводил до слёз... — А кто ещё защищал меня от школьных хулиганов? Кто таскал мне конфеты, когда мама сажала на диету? Кто сидел со мной ночами, когда мне снились кошмары, и рассказывал дурацкие истории, пока я не засыпала? — Это было... ну, это по-братски. — Это было по-настоящему, — поправила Дейзи. — Ты был лучшим братом, Сью. И остаёшься. Он почувствовал, как к горлу подступает ком. Слёзы, которые он сдерживал год, теперь грозили прорваться. — А ты была лучшей сестрой, — прошептал он. — Хотя иногда бесила невероятно. — Это взаимно, — улыбнулась она. Она поднялась и подошла к окну. Солнце уже поднялось выше, и лучи пробивались сквозь грязные стёкла, освещая её фигуру. Она казалась сотканной из света. — Знаешь, что я поняла там, — она показала рукой вверх, — за всё это время? — Что? — Что самое главное в жизни — это моменты. Не деньги, не власть, не то, что о тебе подумают другие. А моменты. Вот такие, как сейчас. Когда ты сидишь с тем, кого любишь, и ничего больше не надо. Сью молчал, боясь спугнуть этот миг. — Я помню каждый наш разговор, — продолжила она. — Каждую глупую ссору. Каждое примирение. Помню, как ты учил меня кататься на велосипеде, и я разбила коленку, а ты нёс меня на руках домой и ревел громче меня. Помню, как мы тайком слушали твои пластинки ночью, когда родители думали, что мы спим. Помню, как ты подарил мне эту футболку на день рождения, — она коснулась ткани на себе, — и сказал, что я теперь тоже часть твоего мира. — Ты и была частью, — выдохнул Сью. — Самой главной. — А ты — моей. — Она обернулась. — Поэтому мне так больно смотреть на то, что ты с собой делаешь. Сью вздрогнул. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится. Знал, но боялся. — Я просто... я не знаю, как жить без тебя, — признался он. — Ты была моим якорем. Моей совестью. Моим смехом. Когда тебя не стало, всё потеряло смысл. — Потеряло, — согласилась Дейзи. — А потом обрело снова. Ты просто этого не заметил. — Что обрело? — Смысл. — Она подошла ближе и села на пол у его ног, глядя снизу вверх. — Каденс. Дакота. Рейчел. Они нуждаются в тебе. Ты им нужен. Не тот Сью, который сидит в оранжерее и травит себя дрянью, а настоящий. Который строил крепости из подушек. Который таскал меня на руках. Который умеет смеяться так, что все вокруг заражаются. — Я не умею больше, — прошептал он. — Умеешь. Просто забыл. А я пришла напомнить. Она протянула руку и коснулась его колена. На этот раз он отчётливо почувствовал тепло — может, это было его воображение, может, чудо, но ему стало легче. — Помнишь тот день, когда мы поссорились из-за последнего пирожного? — спросила она. — Ты сказал, что я эгоистка, а я сказала, что ты жадина. И мы не разговаривали три часа. — Помню, — улыбнулся он сквозь слёзы. — А потом ты пришла и поделилась. — Потому что без тебя пирожное было невкусным, — она фыркнула. — Всё было невкусным без тебя. — А сейчас? — спросил он. — Тебе там вкусно? — Там по-другому, — задумалась она. — Там нет еды в нашем понимании. Но есть что-то другое. Свет. Тепло. И мы все вместе. Джонни, Миррен, Гат. Мы сидим на бесконечном пляже, смотрим на бесконечный океан и ждём. — Ждёте? — Тебя. Каденс. Дакоту. Рейчел. Всех, кого любили. Мы будем ждать сколько нужно. А пока вы живёте — мы смотрим. И радуемся. — Радуетесь? — горько усмехнулся Сью. — Чему тут радоваться? Я себя убиваю медленно, но верно. Каденс сходит с ума от видений. Дакота не разговаривает ни с кем. Рейчел прячется в своей комнате. — А ещё ты сделал нам памятник, — перебила Дейзи. — Каденс пришла к тебе. Вы поговорили. Вы стали ближе. Это уже победа. — Слабая победа. — Любая победа считается, — твёрдо сказала она. — Ты должен жить, Сью. Не существо-вать, а жить. По-настоящему. Радоваться рассветам, есть вкусную еду, слушать музыку, дурачиться с Дакотой, разговаривать с Каденс. Всё это — жизнь. И она у тебя есть. — А если я не хочу? — спросил он тихо. — Если без тебя всё это кажется фальшивкой? — Тогда живи ради меня, — ответила Дейзи. — Я не могу прожить свою жизнь. Но ты можешь прожить её за нас двоих. За всех нас. Видеть то, что мы не увидели. Чувствовать то, что мы не почувствовали. Любить за нас. Сью молчал, переваривая её слова. — Это так тяжело, — выдохнул он наконец. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я была там, в огне. Я знаю, что такое боль. Но я также знаю, что после боли бывает облегчение. После ночи — рассвет. После зимы — лето. Это закон. — А после смерти? — После смерти — память. И любовь. Которые вы носите в себе. Она встала и подошла к окну. Солнце уже заливало оранжерею золотом, и в его лучах Дейзи становилась почти прозрачной. — Мне пора, — сказала она тихо. — Нет! — Сью вскочил с кресла, едва не опрокинув его. — Только не сейчас! Мы ещё не поговорили! Я ещё столько хотел тебе сказать! — Я знаю всё, что ты хочешь сказать, — обернулась она. — Я всегда это знала. И я тоже тебя люблю. Больше всех в этой семье. — Тогда останься! — в его голосе звучало отчаяние. — Ещё немного! — Не могу, — покачала головой Дейзи. — Если я останусь дольше, ты никогда не научишься жить сам. А ты должен. Ради меня. Ради себя. Ради них. Она шагнула к нему и, хотя он знал, что не сможет её коснуться, он почувствовал объятие — тёплое, нежное, прощальное. — Обещай мне, Сью, — прошептала она ему на ухо. — Обещай, что перестанешь себя убивать. Что будешь жить. По-настоящему. — Я... — голос его дрожал. — Я попытаюсь. — Не пытайся. Сделай. Обещай. — Обещаю, — выдохнул он. — Обещаю, Дейз. Ради тебя. — Ради нас, — поправила она. — И помни: я всегда рядом. В каждой чайке, в каждой волне, в каждом солнечном зайчике. Просто позови — и я приду. Но не слишком часто, ладно? Живи. Она отстранилась и посмотрела на него в последний раз. Глаза её блестели — или это просто игра света? — Прощай, братец, — сказала она. — Спасибо за всё. За детство, за смех, за любовь. Ты был лучшим. — Прощай, сестрёнка, — прошептал он. — Я никогда тебя не забуду. Она улыбнулась своей самой прекрасной улыбкой — той, которую он помнил с детства, той, ради которой стоило жить. А потом шагнула в солнечный свет и растворилась в нём, как утренний туман. Оранжерея опустела. Только солнечные лучи плясали на пыльном полу, только птицы пели за окном, только ветер шелестел листвой. Сью стоял посреди этого света и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не вытирал их. Он просто стоял и плакал — впервые за долгие месяцы. Плакал навзрыд, как ребёнок, как тогда, когда нёс маленькую Дейзи на руках с разбитой коленкой. Но в этих слезах была не только боль. Было облегчение. Была любовь. Было обещание. Он не знал, сколько простоял так. Может, минуту, может, час. Но когда слёзы кончились, он почувствовал странную лёгкость. Будто груз, который он тащил целый год, вдруг стал чуточку легче. Он посмотрел на бутылку виски, всё ещё стоящую на полу, на догоревшую самокрутку в пепельнице. Потом перевёл взгляд на фотографию Дейзи в рамке — ту самую, с закатом, где она смеётся, запрокинув голову. — Обещаю, — сказал он вслух. — Я справлюсь. Ради тебя. Он взял бутылку, подошёл к раковине в углу оранжереи и вылил остатки виски в грязную воду. Потом раздавил оставшиеся самокрутки и выбросил их в мусорное ведро. Впервые за год он вышел из оранжереи не затем, чтобы вернуться в свою нору, а чтобы пойти к людям. К Каденс, которая, наверное, уже проснулась. К Дакоте, с которой нужно было помириться. К Рейчел, которая ждала его внимания. Солнце слепило глаза, но он не надел очки. Впервые за долгое время он смотрел на мир открытыми глазами. И мир был прекрасен.