Отец

***

      Январский снег летел в любое стекло части, из-за чего дворники работали, не переставая. В кабине стоял привычный для зимних смен полумрак, разбавленный желтоватым светом приборной панели. Фельдшер, сегодня сидящий на месте старшего смены, молча наблюдал за метелью, за редкими сутулыми прохожими, торопливо пересекающими двор, за врачом, который сегодня поменялся с ним местами и теперь лежал в салоне.       Араш, когда КПК снова запищал и поступил новый вызов, повернулся на Рыкова. Тот никак не отреагировал: продолжил лежать на каталке, вытянув ноги, с закрытыми глазами и надвинутой почти до самой переносице шапкой, словно отгораживаясь ею от мира.       Фельдшер с водителем растерянно переглянулись и лишь коротко вздохнули, понимая, что, наверное, именно такое состояние и было ожидаемо после того, как на Павла с Ольгой свалилась такая ответственность. Двойная. Паршин кивнул коллеге в сторону салона, и Араш, поколебавшись всего несколько секунд, пересел вглубь скорой. —Паш, —негромко позвал Араш, устраиваясь напротив друга и опираясь локтями о колени, —Ты живой вообще?       Рыков не ответил сразу.Под шапкой было видно, как он глубже вдохнул, будто собираясь с силами или просто возвращаясь в реальность. Несколько секунд он лежал неподвижно, а потом всё-таки сдвинул головной убор на лоб и приоткрыл глаза. —Пока живой. —отозвался врач и, сморщившись, добавил, —Дайте мне ещё полежать, а-то всю ночь не спали, теперь бошка трещит.       Араш хмыкнул, но больше из вежливости, чем из веселья, и снова отвел взгляд в просвет кабины, будто давая другу пространство. —Дома не дают? —как бы невзначай спросил Араш.       Араш, как ни странно, был одним из немногих, кто вопросов не задавал вообще. То ли не хотел лезть туда, где, наверное, они сами ещё до конца не разобрались, то ли просто не знал, что отвечать, если вдруг Павел откроется. —Дома теперь два человека, которые считают, что я им нужен одновременно. Одна орёт. Вторая, если молчит, значит, обязательно будет скандал. —Рыков, наконец сел и, потерев виски, чтобы снять напряжение, кинул взгляд на часы. До конца смены ещё прилично, —И это я про Ольгу ещё ничего не сказал.       Араш тихо хмыкнул, не зная, сочувствовать или пытаться поддержать. Он уже достаточно успел изучить Павла и понимал: за этой нарочитой бравадой скрывается не только усталость, льющаяся из него во все стороны, но и тонкий, почти незаметный трепет. В конце-концов, это были его дети и его жена. —Привыкаете?       Павел пожал плечами и на несколько секунд задумался, словно пробовал это слово на вкус, перекатывал его мысленно. Раньше, ещё совсем недавно, ему казалось, что привыкнуть можно ко всему на свете. Как оказалось, это не так. Привыкают люди к тому, что умеют, но не практикуют, или к тому, что просто не любят. А они с Ольгой учились быть родителями с нуля. —Учимся. —наконец ответил Рыков, —Катя Ольгу не воспринимает. Меня отцом не называет. Сашку боится. —А Ольга Кирилловна что?       Снаружи скорую тряхнуло на кочке, и прежде, чем Павел ответил, в салоне на мгновение стало тише, чем обычно. —А Ольга Кирилловна уже думает, как бы на подстанцию выйти пораньше. —Павел усмехнулся и снова провёл ладонью по лицу, —Я ей вчера сказал, что, если она ещё хоть раз про работу заикнётся, ключи от машины спрячу.

***

      Ольга, наконец почувствовав, что дочь на руках заснула крепко и не проснется, как только она её отпустит, уложила Сашу в кроватку и на секунду задержалась над ней, опираясь на белые бортики. В квартире наконец-то наступила тишина, пусть хрупкая и недолгая. В последние несколько месяцев такое вообще было редким явлением. И брюнетка, стараясь задержаться в этом моменте, как можно дольше, прикрыла глаза и нервно выдохнула.       Матерью она быть не умела. Ни для Сашки, ни, тем более, для Кати. И если с первой Ольге всё более менее стало понятно: она её носила девять месяцев, рожала, кормила грудью и практически постоянно чувствовала рядом, кожа к коже, нося на руках. То со второй… С Катей брюнетка просто напросто не знала, что делать. Это был уже не младенец, а вполне сформировавшийся ребёнок. Со своим характером, со своими привычками, со своей мамой. Ольга заменить её не пыталась и даже, наверное, не хотела. Потому что не имела права. Потому что боялась. Потому что в принципе не верила в то, что из неё выйдет кто-то кроме хорошего руководителя.       На подстанции всё было предельно ясно: вот люди, вот машины, вот лекарства и вот протоколы для департамента. Там она несла ответственность перед министерством за всё подряд: за своих коллег, за пациентов, за все их жизни разом. И в этом Ольга всё прекрасно знала. Куда обратиться, кому помочь, когда сказать и чем распорядиться. А дома что? Дома ей приходилось отвечать перед детьми. И как раз это оказалось страшнее и тяжелее, чем любое совещание с предвзятыми чиновниками. Здесь права на ошибку не было. Брюнетка понимала: надо накормить, уложить, одеть, обуть… И что дальше? Как утешать, как заботиться, как любить… Ольга и примерно представить не могла.       Приходилось идти по наитию.       На кухне раздался какой-то грохот, и Ольга инстинктивно положила руку на Сашу, чуть покачав её, чтобы та не проснулась и не начала кричать заново. Лишь убедившись, что дочь спит крепко, брюнетка оторвалась от кроватки и двинулась в сторону звука. —Что случилось? —тихо закрыв за собой дверь, почти беззвучно, Арефьева подошла ближе к Кате. —Ничего. —сев за стол и снова взяв карандаш в левую руку, как отец, отмахнулась от брюнетки Катя. Ответ, как и всегда, прозвучал быстро и сухо.       Брюнетка, что вполне логично, практически не отреагировала на шипучую реакцию ребёнка на её появление. У них отношения складывались трудно с самого первого дня, когда Ольгу с Сашей выписали из больницы. После операции брюнетка оказалась в том состоянии, которого так не любила. В состоянии зависимости. Шов заживал тяжело, и Павел, испытывающий вину за то, что всё вышло так, что его не было рядом, на какое-то время, казалось, выпал из реальности. И Катя, впервые попавшая в чужую квартиру, в чужую семью, вдруг почувствовала, будто Ольга занимает место мамы. Наверное, именно в тот момент и зародилась эта настороженность и даже ревность в отношении отца. —Почему тогда торшер валяется, если «ничего»? —наконец найдя источник звука, спросила Ольга. —Я просто делала колесо. —пожала плечами Катя, не поднимая головы, —Он сам упал.       Ольга посмотрела на торшер, лежащий на боку, потом на розетку: провод был выдернут неаккуратно, скорее, всегда рывком. «Значит, не врет. Правда колесо делала…» — подумала брюнетка и подошла, медленно подняла торшер и поставила обратно, проверив, устойчиво ли он стоит. —Кать, —начала Ольга, когда подошла оборотно к столу и поставила перед ребёнком кружку с чаем. Брюнетка, встретившись с настороженным взглядом девочки, сделала шаг назад, не вторгаться в её личное пространство, —давай договоримся: ты в квартире гимнастикой больше заниматься не будешь. —Мама всегда разрешала. —А я не мама. И, как раньше, уже не будет, поэтому тебе придется привыкнуть! —чуть громче, чем собиралась, ответила Ольга и, в моменте увидев изменяющееся лицо Кати, замолчала, переводя дыхание.       Катя некоторое время смотрела на Ольгу, будто решала: сказать ещё что-то или просто убежать в ванную, как она это делала обычно. Кружка с чаем так и оставалась нетронутой. Катя отодвинула её в сторону резким движением и снова склонилась над рисунком, выстраивая вокруг себя невидимую, но очень прочную стену. —Кать, я не это хотела сказать. —брюнетка выдохнула. Уже не нервно, а устало, и опёрлась ладонью о край стола, —Нам всем придется привыкнуть. Не только тебе…       Но Катя её уже не слушала. Девочка натянула большие беспроводные наушники, склонилась на альбомным листом и, стараясь даже не смотреть на Ольгу, начала выводить разноцветные линии и ждать, когда же наконец-то вернется Павел с работы. Не папа, а Паша.