Глава III: Дождь
21 января 2026 г., 22:59
День третий.
10:02.
Это утро выдалось на редкость прохладным, несмотря на довольно тёплое время года. Ветра с моря принесли непогоду. Под тяжёлым пуховым одеялом царил свой собственный микроклимат — жаркий, сонный и дурманящий. Роксана проснулась первой. Или, точнее, попыталась проснуться. Сознание возвращалось медленно, выплывая из тёплой темноты сна. Первое, что она почувствовала — это тяжесть. Приятную, обволакивающую тяжесть чужой руки, лежащей поперёк её живота. Воспоминания о вчерашнем вечере накатили мягкой волной. Осторожно повернула голову. Вергилий спал. Это само по себе было зрелищем, достойным кисти художника. Вечно собранный, напряжённый как струна, готовый отразить атаку даже во сне, сейчас он выглядел… мирным. Серебряные волосы, обычно зачёсанные назад с педантичной аккуратностью, рассыпались по подушке белым веером, несколько прядей упали на лицо, смягчая резкие черты. Дыхание было ровным, глубоким, совсем не похожим на то сдержанное сопение, которое она ожидала услышать. Роксана осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободилась из-под его руки и села. Одеяло сползло, открывая плечи и спину. Холодный воздух комнаты тут же лизнул разгорячённую кожу, заставив поёжиться. Бретельки белой майки, в которой она спала, предательски соскользнули с плеч вниз, но поправлять их было лень. Опустила ноги с кровати, собираясь встать, как вдруг сзади послышался шорох, и матрас прогнулся. — Вернись, — голос Вергилия был низким, хриплым от сна и вибрировал где-то в грудной клетке. В нём не было приказа, скорее — ленивая, тягучая просьба. Роксана почувствовала, как его рука снова коснулась её, на этот раз скользнув по пояснице, пальцы слегка зацепили край майки. Он не тянул сильно, просто обозначил присутствие, создавая невидимый якорь. Обернулась через плечо. Вергилий уже не спал. Лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на неё. Голубые глаза были слегка затуманены сном, но в глубине уже разгорался тот самый собственнический огонёк. — Уже десять утра, Вергилий, — прошептала Роксана, хотя в тишине комнаты голос прозвучал громко. — Мы проспали всё на свете. — Мы ничего не пропустили, кроме холода, — парировал он. Протянул руку и аккуратно, почти невесомо, коснулся её распущенных волос, пропуская тёмные пряди сквозь пальцы. — Посмотри на окно. Пасмурно и холодно. — И что? — Роксана слабо улыбнулась, чувствуя, как от прикосновений по спине бегут мурашки — совсем не от холода. — Люди живут и в такую погоду. Мне нужно встать, растопить печь, приготовить завтрак… — Нерационально, — перебил её Вергилий с абсолютно серьёзным видом, хотя уголок губ дрогнул. Чуть потянул её на себя, вынуждая корпус отклониться назад. — Температура вне этой кровати не подходит для человеческого организма. Роксана тихо рассмеялась, глядя на него с нежностью и удивлением. Сын Спарды сейчас искал оправдания, чтобы просто поваляться в постели подольше. Это было так… по-человечески. Так мило и неловко одновременно. — Ты беспокоишься о моём организме? Он уже привык к холоду, — с иронией сказала она. — Я беспокоюсь о том, что ты можешь простудиться, — произнёс парень это тоном эксперта, словно цитировал древний трактат. — Твой иммунитет слабее моего. Выходить сейчас из тепла — ошибка. Тебе нужно полежать ещё. Для профилактики. Он снова потянул её, настойчивее. Ладонь была горячей, прожигала тонкую ткань майки. Роксана качнулась, почти поддаваясь этому искушению — нырнуть обратно в кокон из одеял, прижаться к тёплому боку и забыть о существовании внешнего мира. — «Для профилактики», значит? — девушка лукаво прищурилась, глядя на то, как его взгляд скользнул по её ключицам к упавшей бретельке. — Какой ты хитрый демон, Вергилий. — Я прагматичен, — возразил он, но в глазах плясали смешинки. — Иди ко мне. На секунду повисла пауза. Интимная, густая. Предложение прозвучало так просто и естественно, что Роксана почувствовала, как перехватило дыхание. Наклонилась к нему, их лица оказались в сантиметре друг от друга. Но Роксана, собрав всю свою волю в кулак (и зная, что если она ляжет сейчас, то они не встанут до вечера), быстро чмокнула его в нос и резко выпрямилась, выскальзывая из захвата. — Хорошая попытка, — сказала девушка бодро, вставая на ноги. — Но если я не затоплю печь сейчас, то мы оба превратимся в ледяные статуи к обеду. Даже ты со своей регенерацией. Непогода в Фортуне бывает жестокой, даже если весна или лето. Вергилий издал звук, похожий на разочарованное рычание, смешанное со стоном. Роксана ступила босыми ногами на деревянный пол и тут же ойкнула. Пол был ледяным. Потянулась. Медленно, с наслаждением, разминая затёкшие за ночь мышцы. Подняла руки вверх, сцепив пальцы в замок, и выгнулась дугой, как кошка. Майка задралась, открывая полоску живота. Повернула шею вправо, потом влево, чувствуя, как хрустят позвонки. — М-м-м… — протянула она. — Как же всё затекло. Стояла в полосе света, и пылинки танцевали вокруг фигуры. Она была домашней, растрёпанной, в помятой одежде, но для того, кто смотрел на неё с кровати, была прекрасна. Вергилий наблюдал за её потягиваниями из своего укрытия. Взгляд был тяжёлым, тёмным, жадно ловил каждое движение. Но он понимал, что бой за «ещё пять минут» проигран. Впрочем, проигран достойно. Когда Роксана, закончив разминку, обернулась к кровати с победной улыбкой, увидела лишь холм из одеял. Вергилий поступил так, как поступил бы любой уважающий себя мужчина, которого вытащили из зоны комфорта в холодное утро. Он натянул одеяло с головой. — Предательница, — глухо донеслось из-под пуховой горы. Роксана хихикнула, подходя к кровати и хлопая ладонью по тому месту, где, предположительно, находилось его плечо. — Полежи ещё, тебе нужно. А я сварю кофе. Самый крепкий, какой только найду. Одеяло недовольно зашевелилось, но не открылось. — Ага. Холод в комнате был осязаемым, кусачим. Хватал за щиколотки, пробирался под тонкую ткань майки. Роксана обхватила себя руками, растирая плечи, и бросила тоскливый взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. Там, в гардеробной наверху, лежала её тёплая фланелевая рубашка. Но путь туда казался сейчас настоящим полярным переходом. Второй этаж прогревался хуже всего, и мысль о том, чтобы бежать по ледяным ступеням, стуча зубами, вызывала лишь желание немедленно нырнуть обратно под одеяло. Но она уже встала. Сдаваться было поздно. Взгляд Роксаны заметался по комнате в поисках спасения и зацепился за спинку стула. Там, царственно и одиноко, висел плащ Вергилия. Он казался тёмным пятном в утренних сумерках комнаты, хранящим в своих складках запах дождя, озона и опасности. Идея пришла мгновенно, озорная и практичная одновременно. Роксана на цыпочках подошла к стулу и сняла тяжёлую вещь. Ткань на ощупь была плотной, дорогой, с атласной подкладкой, которая холодила пальцы лишь секунду, прежде чем согреться от тепла тела. Просунула руки в рукава. Плащ был огромным. Просто гигантским для её хрупкой фигуры. Как только накинула его на плечи, он накрыл её целиком, словно шатёр. Плечи плаща свисали, полы мягко легли на пол, собираясь бархатными волнами вокруг босых ног, а рукава оказались настолько длинными, что кисти рук исчезли в них полностью, оставив снаружи лишь пустоту. Роксана покрутилась на месте. Чувствовала себя ребёнком, примерившим доспехи великана. Плащ пах Вергилием — этот сложный, едва уловимый аромат сандала, стали и чего-то морозного. Этот запах мгновенно окутал её, создавая иллюзию объятия, защищённости, непробиваемой стены между ней и всем остальным миром. Роксана хихикнула, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Выглядело это нелепо, но до невозможности уютно. Подобрав полы, чтобы не наступить на них, тихонько подкралась обратно к кровати. Вергилий всё ещё скрывался под одеяльным курганом, лишь серебристая макушка виднелась на подушке. Роксана наклонилась и аккуратно, кончиком длинного, пустого рукава, постучала по тому месту, где предположительно находилось его плечо. Одеяло медленно поползло вниз. Сначала появились нахмуренные брови, затем голубые глаза, в которых ещё плескались остатки сна, и, наконец, нос. Вергилий моргнул, фокусируя взгляд. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать увиденное. Перед ним стояла Роксана, но её почти не было видно. Она утопала в синей бездне его собственного плаща. Высокий воротник-стойка закрывал половину шеи. Вергилий замер. Сон как рукой сняло. Это было странное чувство. Видеть свой символ силы, свою «броню», на этой тёплой, домашней женщине. Плащ, призванный внушать страх демонам, сейчас выглядел на ней как уютный халат. Это было смешно. Глупо. И… невероятно, щемяще мило. Губы дрогнули. Он попытался сохранить серьёзность, подобающую сыну Спарды, но не смог. Уголок рта предательски пополз вверх, превращаясь в ту самую редкую, мягкую усмешку, которую видела только она. — Ну как? — спросила Роксана, покрутившись, отчего полы плаща взметнулись, едва не сбив ночник. — Как ты думаешь, мне идёт? Я теперь похожа на Тёмного Рыцаря? Вергилий окинул её оценивающим взглядом, нарочито медленным. — Ты похожа… — сделал паузу, подбирая слова, в голосе слышалась бархатная ирония. Протянул руку и поймал пустой конец рукава, легонько потянув её к себе. — Тебе велико, — констатировал очевидное, но пальцы нежно погладили синюю ткань, под которой скрывалась её рука. — Но должен признать… этот цвет тебе к лицу. Возможно, даже больше, чем мне. Роксана просияла. — Я знала, что ты оценишь, — шутливо, с важным видом поправила воротник, хотя её пальцы едва слушались в такой длине рукавов. — А теперь, я пошла заниматься делами. Вергилий лишь фыркнул, снова укрываясь по самый нос, но глаза смеялись. Он смотрел ей вслед, наблюдая, как синий плащ со знакомой серебряной вышивкой волочится по полу, и думал о том, что никогда ещё его одежда не выглядела так… правильно. 11:12. Дом постепенно просыпался. Тишину нарушал лишь треск огня и уютное шарканье по полу. Роксана стояла у большой кирпичной печи в гостиной. Она всё ещё была в плаще Вергилия — снимать его не хотелось совершенно. Он был тяжёлым, тёплым и работал как личная переносная крепость. Правда, чтобы управляться с дровами, ей пришлось подвернуть рукава раз пять, создав на запястьях массивные синие валики. Она открыла чугунную дверцу. Внутри весело плясали оранжевые языки пламени, жадно облизывая сухие поленья. Тепло уже начало разливаться по комнате, вытесняя ночную сырость, но Роксана всё равно плотнее запахнула полы плаща. — Так, огонь есть, — пробормотала себе под нос, отряхивая руки от древесной пыли. — Теперь самое сложное. Она направилась на кухню. Плащ при ходьбе издавал характерный, тяжёлый шелест, заставляя её чувствовать себя важной особой, идущей на совет магов, а не варить еду. На кухне было светло. Солнце уже растопило узоры на окнах, превратив их в прозрачные слёзы. Роксана подошла к столу и пододвинула к себе толстую, потрёпанную поваренную книгу, доставшуюся ей ещё от бабушки матери. С задумчивым видом открыла её, но страницы норовили перелистнуться обратно под весом рукава, который снова развернулся и упал на стол, накрыв собой рецепт яблочного пирога. — Да что ж такое! — весело возмутилась Роксана, сражаясь с одеждой. Снова закатала рукав, на этот раз выше локтя. Мысли лениво текли, выбирая между практичностью и желанием побаловать. Что приготовить в такой день? Вергилий наверняка предпочёл бы что-то простое и сытное. Но просто яичница — это скучно. Каша? Слишком банально для такого утра. Она перелистнула страницу. «Панкейки с корицей и яблоками». Звучало как музыка. Тёплое, сладкое, пряное — идеально для такого утра. Запах корицы согреет дом не хуже печи, а яблоки добавят кислинку. — Решено, — кивнула сама себе, чувствуя прилив вдохновения. Роксана представила лицо Вергилия, когда он, сонный и тёплый, придёт на запах выпечки. Конечно, сделает вид, что ему всё равно, что он выше земных пристрастий к сладкому, но съест всё до последней крошки. Захлопнула книгу и, развернувшись на пятках (плащ при этом красиво взметнулся колоколом), полезла в шкафчик за мукой, напевая под нос какую-то простую мелодию и чувствуя себя абсолютно, безгранично счастливой в этой огромной, чужой, но такой родной одежде. 12:27. В спальне стало слишком тихо. Вергилий открыл глаза, глядя в потолок. Лежать одному, когда рядом остывает место, где только что было тепло, оказалось на удивление… скучно. К тому же, организм, привыкший к дисциплине, уже начал подавать сигналы, что режим «ленивого кота» затянулся. Откинул одеяло и сел. Прохладный воздух комнаты мгновенно обжёг кожу, но Вергилий даже не поморщился. Напротив, с наслаждением расправил плечи, позволяя холоду прогнать остатки сонливости. Он не стал искать рубашку или жилет. Ему было нужно это ощущение бодрости, резкости. Оставшись лишь в домашних штанах, встал, чувствуя, как босые ноги касаются холодного пола, и направился на звук, доносившийся с кухни. Там, в царстве кастрюль и поварёшек, царила суета. Когда Вергилий вошёл в кухню, его встретило облако пара и одуряюще сладкий запах корицы, ванили и карамели. Роксана стояла у плиты спиной к нему. Зрелище было комичным и величественным одновременно: его синий плащ с серебряной вышивкой, который она так и не сняла, волочился по полу, а огромные рукава были закатаны в массивные валики чуть ли не до подмышек, чтобы освободить руки. Она что-то энергично взбивала в миске, пританцовывая на месте. Вергилий прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на обнажённой груди. Правый бок слегка ныл, напоминая о ране, но вид девушки в его одежде действовал лучше любого обезболивающего. — Ты пытаешься вызвать сахарного демона? — голос прорезал шум скворчащего масла. — Этот запах можно почувствовать даже в аду. Роксана вздрогнула и обернулась, едва не выронив венчик. Увидев его — полуобнажённого, с растрёпанными после сна волосами и невозмутимым видом, — на секунду зависла, скользнув взглядом по его торсу, но быстро взяла себя в руки. — Доброе утро, — фыркнула девушка, возвращаясь к тесту. — Это панкейки. Классический, уютный завтрак. — Это десерт, — отрезал Вергилий, проходя внутрь кухни. Подошёл к столу, брезгливо разглядывая баночку с кленовым сиропом. — Начинать день с быстрых углеводов неправильно. Энергия подскочит, а через час ты снова захочешь есть. Организму нужен белок. Он посмотрел на неё с видом профессора, отчитывающего нерадивого студента. Роксана медленно отложила миску. Упёрла руки в бока (насколько это позволял плащ), и глаза сузились. — Ах, значит, неправильно? — переспросила елейным голосом. — Ну что ж, великий повар. Поваренная книга там, на полке. Яйца, бекон, овощи и всё, что твоей душе угодно — в холодильнике и в шкафах. Сковородка вон висит. — Сделала приглашающий жест рукой, чуть не сбив рукавом солонку. — Вперёд. Покажи мне мастер-класс по «правильному» питанию. Вергилий усмехнулся. Это был вызов. А сыновья Спарды вызовов не боялись, даже если речь шла о кулинарии. — Хорошо, — коротко бросил он. Подошёл к раковине, вымыл руки с той же тщательностью, с какой протирал Ямато после боя, и принялся за дело. Кухня была небольшой, и теперь, когда в ней орудовали двое, она превратилась в поле тактических манёвров. Вергилий готовил так, словно проводил ритуал. Движения были скупыми, точными и завораживающе быстрыми. Он достал яйца, ветчину, пучок зелени и помидоры. Нож в руке мелькал серебряной молнией. Помидоры превратились в идеальные, одинаковые кубики. Вжих — и зелень стала изумрудной крошкой. Роксана, переворачивая очередной румяный блинчик, косилась на него. — Ты режешь лук так, будто он убил твою семью, — заметила она с улыбкой. — Я режу его эффективно, — парировал Вергилий, разбивая яйца в миску одной рукой. — Структура должна быть однородной для идеального омлета. Им приходилось постоянно соприкасаться. То Роксане нужно было к холодильнику, и она, протискиваясь мимо него, задевала спину мягкой тканью плаща. То Вергилий тянулся за специями, нависая над ней так, что она чувствовала жар его тела. — Осторожнее, — пробормотал он, когда Роксана, развернувшись, чуть не хлестнула его полой плаща по ногам. — Ты опасна в этой одежде. — Я опасна сама по себе, — рассмеялась девушка. В какой-то момент Роксана потянулась за мукой, чтобы добавить немного в последнюю партию теста. Пакет был открыт неудобно, и облачко белой пыли взметнулось в воздух. Вергилий, стоявший рядом и колдовавший над своим омлетом, не успел увернуться. Замер. На носу, прямо на кончике, белело аккуратное пятно муки. На фоне его серьёзного, сосредоточенного лица это выглядело до истерики смешно. Роксана хихикнула, прикрыв рот ладонью. Вергилий медленно повернул к ней голову, приподняв бровь. — Тебе смешно? — спросил ледяным тоном, но в глазах плясали искры. — У тебя… вот тут, — шагнула к нему и, вместо того чтобы стряхнуть, нарочно мазнула пальцем, запачканным в муке, по его щеке, рисуя «боевую раскраску». — Теперь ты настоящий воин кухни. Вергилий перехватил её запястье. — Ты играешь с огнём, Роксана, — тихо произнёс парень, глядя ей прямо в глаза. Воздух между ними снова сгустился. — А я люблю когда тепло, — прошептала она в ответ, не отводя взгляда. Отпустил её руку, но не отодвинулся. Вместо этого вернулся к сковородке, ловко перевернув омлет, который (о, чудо!) не развалился, а остался идеальным золотистым полумесяцем. — Готово, — объявил он. — А как твои… углеводы? — Почти, — Роксана выложила высокую стопку панкейков на тарелку. Они источали такой аромат, что даже желудок полудемона предательски заурчал. Взяла баночку с густой, тёмной карамелью, которую сварила сама, и щедро полила верхний блинчик. Золотистая нить потекла по краям. — Попробуй, — она зачерпнула немного карамели пальцем и, озорно улыбнувшись, поднесла к его губам. — Только скажи честно, это ведь божественно? Вергилий посмотрел на её палец, перепачканный сладкой патокой. Это была провокация. Чистейшая, неприкрытая. И он принял её. Наклонился и слизнул карамель. Медленно, глядя ей в глаза. Язык, горячий и влажный, коснулся подушечки её пальца, и Роксану словно током ударило. Ноги стали ватными. Вергилий выпрямился, смакуя вкус. На нижней губе осталась маленькая, блестящая капля карамели. — Слишком сладко, — вынес вердикт, но голос был подозрительно хриплым. Роксана, действуя почти в трансе, подалась вперёд. — Дай я уберу, — прошептала девушка. Поднялась на цыпочки и осторожно, кончиком языка слизнула эту каплю с его губы. Это было мимолётное, невесомое касание, но от него у Вергилия перехватило дыхание. Тогда прочувствовал всё, вкус её губ — сладкий, карамельный, дразнящий. Замер, борясь с желанием схватить её, прижать к кухонному столу и забыть про завтрак к чертям. Но Роксана уже отстранилась, довольная и раскрасневшаяся, с лукавым блеском в глазах. — Один-один, — выдохнула она. Вергилий моргнул, приходя в себя. Шумно выдохнул через нос. — Ты невыносима, — констатировал полудемон, но в этом слове было больше восхищения, чем упрёка. Взял вилку, отломил кусочек своего идеально приготовленного омлета с ветчиной и зеленью, наколол его и поднёс к её рту. — Открой рот, — скомандовал он. — Баланс должен быть восстановлен. Роксана послушно открыла рот. Омлет был горячим, сочным и невероятно вкусным. Вергилий готовил так же, как сражался — безупречно. — М-м-м… — простонала от удовольствия, жуя. — Ладно. Признаю. Сын Спарды умеет обращаться со сковородкой. Это вкусно. — Я знаю, — самодовольно кивнул Вергилий, убирая со своего лица муку тыльной стороной ладони. — А теперь неси тарелки. Мы будем есть за столом, как цивилизованные люди, а не кормить друг друга с рук, как дикари. Роксана рассмеялась, хватая тарелку с панкейками. — Как скажешь, мой генерал. Как скажешь. И в этот момент, в этой солнечной кухне, среди запахов карамели и жареного бекона, с мукой на щеках и смехом на губах, они были не беглым полудемоном и бывшей охотницей Ордена. Они были просто мужчиной и женщиной, которые учились быть счастливыми. 13:14. В воздухе висел сложный, тёплый аромат. Сплетался из строгого, бескомпромиссного запаха яичницы, которую с педантичной точностью приготовил Вергилий, и сладкой, обволакивающей волны корицы и печёных яблок — творения Роксаны. Золотистые панкейки горкой возвышались на блюде, истекая горячим сиропом. Вергилий сидел напротив, прямой, как натянутая струна, хотя Роксана знала, чего ему стоила эта осанка. Одиннадцать дней. Прошло всего одиннадцать дней с тех пор, как Ямато рассёк ему правый бок. Рана затягивалась — демоническая регенерация делала своё дело, — но медленнее, чем обычно. Каждое резкое движение всё ещё отзывалось глухой, тянущей болью под рёбрами. Он ел медленно, с тем аристократическим достоинством, которое не могло исчезнуть даже на крохотной кухне. — Не хватает чего-то, — пробормотала она, оглядывая стол. Взгляд упал на полку. Вишнёвый джем. Роксана потянулась, чувствуя, как ткань плаща приятно скользит по коже, и достала банку. Крышка, как назло, прикипела намертво. Попробовала открутить её руками — бесполезно. Вздохнув, взяла со стола нож. Обычный столовый нож, но с довольно острым кончиком. — Осторожнее, — не поднимая глаз от тарелки, произнёс Вергилий. Голос был ровным, но в нём сквозила привычная нотка контроля. — Это просто нож, — фыркнула Роксана, поддевая крышку лезвием. Раздался характерный стеклянный скрежет. Надавила сильнее. Ещё сильнее. Воздух в кухне был таким спокойным, таким сонным… И вдруг, словно по щелчку пальцев голову пронзила жуткая боль. Будто кто-то ударил топором по нервам. От неожиданности Роксана дёрнулась всем телом. Рука соскользнула. Острая, жгучая боль полоснула по основанию большого пальца. Нож звякнул об стол. — Чёрт! — выдохнула девушка, рефлекторно отдёргивая руку и прижимая её к груди. Первая мысль была не о боли, и даже не о крови. От того казалась панической и нелепой: плащ. Тяжёлый, дорогой, любимый плащ Вергилия. Если кровь попадёт на синюю ткань, её будет трудно отстирать, а он так дорожит своим идеальным видом. Она сжалась, стараясь держать порезанную ладонь на весу, подальше от лацканов, скрючившись в неловкой позе. Алая капля всё же сорвалась, но упала на её собственное колено, а не на драгоценную материю. Вергилий замер. Вилка в руке остановилась на полпути ко рту. Медленно поднял глаза и взгляд скользнул по её испуганному лицу, по прижатой к груди руке, по капле крови на ноге. В голубых глазах на секунду мелькнуло что-то тёмное, встревоженное, прежде чем смениться привычным выражением лёгкого неодобрения. — Неуклюжесть — не порок, но иногда она пугает, особенно учитывая, что эта твоя особенность— тихо произнёс он. Вергилий встал. Роксана заметила, как на миг дрогнули уголки его губ — рана в боку напомнила о себе при резком подъёме. Но он не издал ни звука, лишь чуть медленнее обычного обошёл стол. — Всё нормально, правда, — быстро затараторила Роксана, пытаясь улыбнуться, хотя ладонь неприятно пекло. — Просто царапина. Я даже не… Он не дослушал. Молча развернулся и вышел из кухни, направляясь в спальню. Шаги были тихими, но твёрдыми. Роксана осталась одна в тишине, нарушаемой лишь далёким карканьем ворон. Ей стало неловко и немного стыдно. Испортила такой хороший, спокойный обед. Осторожно разжала кулак — порез был неглубоким, но длинным и обильно кровоточил. «Чёрт... эти головные боли когда-нибудь сведут меня с ума». Вергилий вернулся через минуту. В руках держал небольшой моток бинта и флакон с антисептиком. Пододвинул стул поближе к ней и сел, стараясь не морщиться от боли в собственном боку. — Дай руку, — потребовал. Не вопрос, приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. — Вергилий, не нужно, — Роксана попыталась спрятать ладонь за спину, чувствуя себя маленькой девочкой. — Оно само заживёт, ты же знаешь. Пару часов и… — Глупо будет занести инфекцию, открывая банку с вареньем, — парировал он, протягивая руку ладонью вверх. Длинные, сильные пальцы терпеливо ждали. — Дай. Сюда. Руку. Она вздохнула, понимая, что спорить с сыном Спарды в вопросах дисциплины и медицины бесполезно, и робко вложила свою ладонь в его. рука была тёплой и сухой. Он действовал с удивительной для воина деликатностью. Сначала промокнул кровь салфеткой. Роксана зашипела, когда антисептик коснулся раны. — Терпи, — коротко бросил, но тут же подул на ранку. Этот жест — такой простой, такой человечный, такой детский — заставил сердце Роксаны пропустить удар. Полудемон, который мог разрезать пространство и время, сидел на кухне и дул на её порезанную ладонь. Начал накладывать бинт. Виток за витком, аккуратно, профессионально. Он был так близко, что она могла разглядеть светлые ресницы, чуть опущенные вниз, и сосредоточенную складку между бровей. Было тихо. Только шуршание бинта и их дыхание. Эта тишина была другой — неловкой, но в то же время невероятно нежной, густой, как тот самый вишнёвый джем, до которого она так и не добралась. Вергилий завязал аккуратный узелок на запястье и, наконец, посмотрел ей в глаза. В этом взгляде было что-то, от чего у Роксаны перехватило дыхание. Парень не отпустил её руку. Вместо этого медленно, не разрывая зрительного контакта, поднёс забинтованную ладонь к ближе. Губы коснулись бинта — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Поцелуй был сухим и целомудренным, но от него по позвоночнику Роксаны пробежали мурашки. Он задержался на секунду дольше, чем того требовали приличия. — Больше никогда, — произнёс парень, отстраняясь, но всё ещё удерживая её пальцы в своих. Голос звучал с лёгкой хрипотцой. — Не смей брать маленькие колюще-режущие предметы. В глазах плясали смешинки, хотя лицо оставалось невозмутимым. Роксана выпрямилась, запахнула плащ поплотнее, стараясь выглядеть воинственно (насколько это возможно в чужой одежде на три размера больше). — Очень смешно, а готовить я как буду? — фыркнула она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вообще-то, я умело обращаюсь с большими кинжалами, если ты забыл. В бою у меня руки не дрожат. Вергилий чуть склонил голову набок. Бровь изогнулась в идеальной дуге ироничного удивления. Многозначительно посмотрел на банку с джемом, потом на её забинтованную руку, а затем снова на неё. — Неужели? — протянул с той самой интонацией, которая могла вывести из себя святого. — Странно. Я всегда полагал, что для обращения с кинжалом требуется навык, а не просто способность держать его в руке. Если банка варенья смогла тебя обезоружить и ранить… боюсь представить, что с тобой сделает вилка, если ты потеряешь бдительность. — Ты!.. — Роксана открыла рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но слова застряли в горле. Аргумент был убийственным. Она только беспомощно моргнула, глядя на его самодовольное, но в то же время удивительно тёплое лицо. Вергилий, заметив её замешательство, позволил себе короткую, едва заметную усмешку — не злую, а скорее победную. — Ешь, — мягко сказал парень, пододвигая к ней тарелку с остывающими панкейками. 17:07. Дом был погружён в ту особенную, ватную тишину, которая наступает после сытного обеда, когда даже пылинки в воздухе, кажется, движутся медленнее. Вергилий сидел в глубоком кресле в гостиной. В руках у него был томик Уильяма Блейка. Он не столько читал, сколько скользил взглядом по строкам, позволяя смыслу стихов переплетаться с его собственными мыслями. Рана напоминала о себе глухой, ноющей пульсацией, стоило ему лишь немного сменить позу, но он привычно игнорировал боль, превращая её в фоновый шум. Лицо было расслабленным, насколько это вообще было возможно для сына Спарды — маска ледяного спокойствия чуть подтаяла в домашнем тепле. В это время Роксана была наверху, в своей старой детской комнате. Здесь пахло иначе, чем во всём остальном доме: сухими цветами, старой бумагой и едва уловимым ароматом детства — смесью сладостей и пыли. Она медленно обходила свои «владения». Пальцы скользили по корешкам детских книг, по краям деревянных полок. Взгляд зацепился за белое пятно в шкафу. Это был её старый плюшевый волчонок. Мех местами свалялся, но стеклянные голубые глаза всё так же ярко блестели, отражая скупой свет из окна. Роксана взяла игрушку в руки, чувствуя забытую мягкость. Палец нащупал твёрдую кнопку внутри плюшевого животика. — Я тебя люблю, — проскрипел волчонок слегка искажённым, садящимся от времени механическим голоском. Уголки губ Роксаны дрогнули в нежной, чуть грустной улыбке. Погладила игрушку по голове, словно живого щенка, и аккуратно посадила обратно. Затем подошла к комоду, где в простой деревянной рамке стояла фотография. На ней были двое: высокий мужчина с добрыми глазами и женщина, чьё лицо было наполовину скрыто тенью от шляпы. Отец и мать. Роксана взяла рамку, проводя большим пальцем по стеклу, стирая несуществующую пыль с лица отца. — Знаешь, пап… — прошептала она в тишину комнаты. — Вергилий бы тебе понравился. Он сложный, да. Но вы бы точно нашли, о чём поговорить. О силе, о предназначении… Вы бы нашли общие философские темы и спорили бы до утра за чашкой чая. Вздохнула, ставя фото на место. В этот момент свет в комнате резко померк. За окном, которое ещё недавно дарило скупые лучи солнца, небо налилось свинцовой тяжестью. Первые тяжёлые капли ударили по карнизу, словно кто-то рассыпал горсть дроби. Начался дождь — внезапный, сильный, смывающий остатки тепла. Роксана посмотрела на окно, по которому уже бежали извилистые дорожки воды. Ей вдруг захотелось чего-то горького, резкого, что перебило бы эту волну ностальгии. Она потянулась к верхней полке стеллажа, отодвинула стопку старых тетрадей и достала спрятанную пачку сигарет. Она убирала их сюда, прятала, словно школьница. Почему-то перед Вергилием, с его безупречной дисциплиной и стремлением к совершенству, было неловко демонстрировать эту маленькую слабость. Стыдно было оставлять пачки на видном месте, нарушая идеальную симметрию его мира. Сунув её и зажигалку в карман шорт, вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, слышала лишь шум дождя. Плащ Вергилия она аккуратно сняла, разгладила несуществующие складки и бережно повесила на спинку кресла. Оставшись в одной белой рубашке, которая была ей великовата и доходила до середины бедра, почувствовала прохладу дома, но не остановилась. Дверь на улицу открылась с тихим скрипом. Влажный воздух, насыщенный озоном и запахом мокрой земли, тут же ударил в лицо, заставляя кожу покрыться мурашками. Роксана вышла под навес крыльца, прислонилась спиной к шершавой стене дома и достала сигарету. Чиркнула зажигалка. Огонёк вспыхнул, осветив лицо, и тут же спрятался, когда она прикурила. Глубоко затянулась, прикрыв глаза, и выдохнула струйку дыма, которая тут же смешалась с влажной взвесью дождя. Шум ливня успокаивал, создавая вокруг неё кокон, отделяющий от всего мира. Вергилий услышал. Конечно, он услышал. Его слух улавливал каждый шорох в доме: её шаги наверху, скрип половицы на лестнице, щелчок зажигалки на улице. Не пошевелился сразу. Перевернул страницу, хотя уже не читал. Ему нужно было несколько минут — просто чтобы дать ей время побыть одной, если ей это нужно. Через пару минут закрыл книгу, положил её на столик и встал. Дверь открылась бесшумно. Вергилий вышел на крыльцо. Двигался так тихо, что присутствие ощущалось скорее как изменение давления воздуха, чем как появление физического тела. Встал рядом, не слишком близко, чтобы не нарушать её личное пространство, но достаточно, чтобы она чувствовала его тепло. Посмотрел на стену дождя, на серые струи, разбивающиеся о землю. — Ты промокнешь, — произнёс парень. Голос звучал ровно, спокойно, перекрывая шум ливня, но не повышаясь. Роксана открыла глаза и повернула голову. С сигаретой в руке, в белой рубашке, на фоне серого ненастья она выглядела странно хрупкой и одновременно непокорной. — Я под крышей, — ответила, чуть улыбнувшись уголком рта. Вергилий промолчал, наблюдая за тем, как она стряхивает пепел. Повисла пауза — не тягостная, а наполненная звуками природы. — Знаешь, — вдруг начала Роксана, глядя куда-то в пелену дождя, словно видела там прошлое. — В детстве я часто ходила с отцом в лес. И всегда именно перед тем, как начинался дождь. У него было какое-то чутьё… или одержимость. — Вергилий чуть повернул голову к ней, внимательно слушая. — Отец верил, что Спарда впервые появился в нашем мире возле озера, глубоко в чаще, — продолжила она. Голос стал тише, глубже. — Он был уверен, что именно там открылся портал. Кажется, там даже раньше стоял памятник из дерева… Грубый такой, потемневший от времени. Отец сам его сделал, вырезал долго, вечерами. Водил меня туда, показывал, рассказывал легенды, как сказки на ночь. Вергилий чуть приподнял бровь. Деревянный идол в честь его отца, вырезанный человеком в глухом лесу? Это вызывало в нём странную смесь скепсиса и неожиданного, почти ревнивого уважения к чужой памяти. — Он чтил его, — коротко заметил Вергилий. — Да, — кивнула Роксана. И тут её лицо изменилось. Мягкая, ностальгическая улыбка исчезла мгновенно, словно кто-то выключил свет. Черты заострились, взгляд стал тяжёлым, устремлённым в одну точку. Эта перемена была такой резкой, что Вергилий невольно нахмурился. Её настроение метнулось от светлой грусти к чему-то мрачному и холодному за долю секунды. — А мама… — голос Роксаны стал сухим, лишённым эмоций. — Мама никогда не ходила с нами. Она вообще редко выходила из дома. А если и выходила на улицу, то вечно что-то шептала себе под нос. Смотрела на небо, на деревья и шептала. Это было… жутко. Странно. Другие дети в деревне видели это, они её боялись. И меня не любили из-за неё. Говорили, что она ведьма и я её исчадие. Глаза то красные, не как у всех. Дразнили, кидали камни. — Она затянулась сигаретой, выпуская дым резким рывком. — Яннис и отец были единственными, кто хоть как-то уделял мне и ей внимание. Пытались говорить с матерью, возвращать её в реальность. Но она… чаще всего была одна. Даже когда мы были все в одной комнате, была где-то далеко. В своём мире шёпота и теней. Вергилий смотрел на её профиль. Видел эту боль, застарелую, детскую обиду смешанную с непониманием. Знал, что такое семья, разорванная обстоятельствами, но безумие матери — это был другой вид трагедии. — Одиночество среди людей порой страшнее, чем одиночество в пустой комнате, — тихо произнёс он. Это не было утешением, скорее констатацией факта, который сам прекрасно понимал. Роксана вздрогнула, словно его слова коснулись оголённого нерва, но затем медленно кивнула. Выбросила окурок в лужу, где тот с коротким шипением погас. Снова посмотрела на дождь, и мрачность на её лице немного отступила, уступая место усталому спокойствию. Обхватила себя руками за плечи, зябко поёжившись в тонкой рубашке. — Я люблю дождь, — вдруг сказала она, и в голосе снова появилась теплота. — Он смывает всё лишнее. И напоминает об отце. О том, как мы бежали домой, промокшие до нитки, а он смеялся и закрывал меня своей курткой. Повернулась к Вергилию. Глаза блестели — то ли от влажности воздуха, то ли от подступивших слёз. Вергилий смотрел на неё сверху вниз. Ему хотелось сделать что-то, что выразило бы его понимание, но он не умел утешать словами. Поэтому сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Дождь скрывает слёзы, но он же питает корни, — произнёс парень, глядя ей прямо в глаза. — Память о твоём отце — это корни. А всё остальное… — он взглянул на погасший окурок в луже, — лишь пепел, который смоет вода. Роксана замерла, удивлённая такой метафорой. Не ожидала от него поэзии сейчас. Но в этом был весь Вергилий — неожиданный, сложный, прячущий глубину за холодностью. — Пойдём в дом, — повторил Вергилий, протягивая руку к дверной ручке. — Нет, — неожиданно твёрдо ответила Роксана. Прежде чем он успел среагировать, она сошла с сухой безопасности крыльца прямо в серую, шумящую бездну ливня. Вода обрушилась на неё мгновенно, не давая ни секунды на адаптацию. Тонкая белая рубашка тут же потемнела, прилипая к телу, очерчивая плечи, спину, становясь второй кожей. Холодные струи ударили по лицу, по волосам, смывая остатки грусти и запаха сигаретного дыма. Вергилий замер на границе сухого и мокрого. Рука зависла в воздухе. Смотрел на неё с выражением глубокого, почти научного скепсиса, смешанного с лёгким раздражением. Для его рационального ума это действие было лишено всякой логики. Зачем мокнуть, если можно быть сухим? Зачем мёрзнуть, если есть огонь? — Роксана, это бессмысленно, — произнёс парень, стараясь перекричать шум дождя, но не повышая голоса до крика. — Ты заболеешь. Иммунитет людей хрупок. Вернись под навес. Роксана обернулась. Вода стекала по лицу ручьями, склеивая ресницы, срываясь с подбородка. Но она улыбалась. Это была широкая, шальная улыбка, от которой у Вергилия внутри что-то странно сжалось — не то от тревоги, не то от восхищения. Роксана раскинула руки в стороны, подставляя ладони небу, словно хотела обнять эту стихию. — Если всё время бояться заболеть, Вергилий, то можно всю жизнь просидеть в четырёх стенах! — крикнула, и смех, звонкий и чистый, смешался с перестуком капель. — Выглядывать в окно и думать, как там, снаружи? Безопасно ли? Она крутанулась на месте, разбрызгивая лужи босыми ногами. Брызги полетели в сторону крыльца, не долетая до носков сапог Вергилия всего пару дюймов. — Для таких, как мы… для таких, как я, — посмотрела на него, и во взгляде на миг промелькнула та самая философская глубина, о которой она говорила, вспоминая отца. — Жизнь — это всего лишь миг. Вспышка. И нужно выжать из неё всё. Каждую каплю. Даже эту холодную воду! Вергилий молчал. Стоял, скрестив руки на груди, идеально прямой, сухой и отстранённый, словно статуя, забытая в саду. Наблюдал. Роксана была странной женщиной. Совершенно непостижимой в его системе координат, где правили сила, дисциплина и цель. Роксана была хаосом. Была импульсивной, эмоциональной, совершала глупости и говорила о смерти и жизни с лёгкостью, присущей только безумцам или мудрецам. И при этом она была единственной. Единственной, кто пробуждал в нём чувства, которые он так тщательно, слой за слоем, скрывал под бронёй безразличия. Она заставляла его чувствовать. Не гнев, не жажду власти, а что-то тёплое, пульсирующее, живое. Ему вдруг стало невыносимо видеть это расстояние между ними. Два метра пустоты, заполненной водой. Он хотел прекратить это безумие. Вернуть порядок. Забрать её, вытереть насухо, усадить в кресло. Вергилий шагнул с крыльца. Тяжёлые капли тут же ударили по плечам, по идеально уложенным волосам, по лицу. Он даже не поморщился, хотя холод был ощутимым. Двигался к ней целеустремлённо, как хищник, решивший закончить игру. — Достаточно, — сказал, протягивая руку, чтобы схватить за локоть. Но Роксана ждала этого. В глазах вспыхнул озорной огонёк. Ловко, почти по-змеиному, уклонилась в сторону, пропуская его руку мимо. — А ну-ка, поймай! — подзадорила она, отскакивая назад, прямо в грязь, не заботясь о чистоте ног. Вергилий замер, глядя на свою пустую ладонь. Уголок рта дёрнулся. Роксана не подчинялась. В ней не было покорности. Не склоняла голову перед силой сына Спарды, не трепетала перед его авторитетом. Она дразнила. И, чёрт побери, как же ему это нравилось. Эта своенравность, эта невыносимая дерзость. Иногда ему хотелось сломить это, заставить слушаться беспрекословно, но в глубине души он знал: если она станет покорной, перестанет быть Роксаной. — Что за дурацкие игры? — тихо произнёс он, и в голосе прозвучала опасная бархатистая нота. Рана в боку кольнула, напоминая о себе, но азарт заглушил боль. Он сделал рывок. Быстрый, резкий, смазанный. Не телепортация, нет — это было бы нечестно, — но просто сверхчеловеческая скорость. Роксана взвизгнула, пытаясь убежать, но мокрая трава скользила под ногами. Метнулась влево, потом вправо, пытаясь запутать его, смеясь и захлёбываясь дождём. — Не уйдёшь, — выдохнул он, оказываясь прямо перед ней. Очередная попытка увернуться провалилась. Рука, сильная и властная, сомкнулась на её талии. Рывок — и мокрое тело Роксаны впечаталось в его грудь. Брызги разлетелись во все стороны. Мир качнулся и остановился. Он держал её крепко, почти до боли, не давая ни единого шанса на побег. Тепло их тел встретилось, пробиваясь сквозь холод влажной одежды. Роксана перестала вырываться. Подняла голову, глядя на него снизу вверх. Грудь часто вздымалась от бега, по лицу текли потоки воды, но на губах играла счастливая, лукавая улыбка. Она слегка, едва слышно рассмеялась — смех победителя, который позволил себя поймать. — Поймал… — прошептала, и пар от дыхания коснулся его подбородка. Вергилий смотрел на неё, чувствуя, как вода стекает с волос за шиворот, как липнет одежда, как ноет бок, но всё это не имело значения. Важны были только её сияющие глаза. Вместо того чтобы отчитать или потащить в дом, он медленно поднял свободную руку. Движения стали плавными, тягучими. Коснулся мокрой щеки. Подушечка большого пальца провела по скуле, стирая дождевую каплю, которая тут же сменилась новой. Это был жест собственника и защитника одновременно. Нежный, но уверенный. Роксана прикрыла глаза. Улыбка стала мягче, интимнее. Подалась навстречу его прикосновению, доверчиво прильнув щекой к широкой, мокрой ладони, словно ища в ней спасение от холода всего мира. Они стояли под проливным дождём — полудемон и человек, промокшие до нитки, замершие в объятиях друг друга, пока вокруг бушевала стихия, которая, казалось, существовала сейчас только для них двоих. 20:21. За окном, словно пытаясь смыть с лица мира всю его грязь, стеной стоял ливень. Тяжёлые капли барабанили по черепице, создавая тот уютный, укачивающий шум, который заставляет время течь немного медленнее. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь тёплым светом единственной лампы на тумбочке. Воздух всё ещё хранил запах озона и мокрой листвы, ворвавшийся сюда, когда они вернулись домой. Вергилий сидел на краю кровати, медленно расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Каждое движение было выверенным, осторожным. Волосы, обычно зачёсанные назад в строгом порядке, сейчас мокрыми серебряными прядями спадали на лоб, капая водой на ключицы. Он прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, как вдруг заметил, что Роксаны рядом нет. Послышался скрип половиц над головой. Чердак. Вергилий приподнял бровь, прислушиваясь. Сверху доносилось странное шуршание, звук передвигаемых коробок и тихое, сдавленное чертыханье, когда, судя по звуку, что-то тяжёлое задело балку. Уже хотел было подняться, чтобы проверить, не затеяла ли она перестановку в пыльной темноте, как дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Роксана. Мокрые волосы спутались, на щеке виднелось пятнышко серой пыли, а в руках с трудом удерживала громоздкий, старинный предмет из тёмного дерева с огромной латунной трубой, похожей на диковинный цветок. — Ты… — начал было Вергилий, и в голосе проскользнуло искреннее удивление. — Не спрашивай, просто помоги поставить, — выдохнула она, делая неловкий шаг вперёд. Он встал, и перехватил у неё тяжёлый граммофон. Дерево было тёплым и лакированным. Аккуратно водрузив аппарат на комод, Вергилий провёл пальцем по изогнутой трубе. Вещь была старой, с историей, такие вещи ему нравились. — Я вспомнила, что он там стоял. Отцовский, — пояснила Роксана, отряхивая руки. В другой руке сжимала стопку картонных конвертов. — И пластинки. Я подумала… почему бы и нет? Она опустилась на пол, прямо на пушистый ковёр, скрестив ноги по-турецки. Начала перебирать пластинки, сдувая с них пыль, отчего в свете лампы заплясали мириады золотистых искорок. Вергилий посмотрел на неё сверху вниз. В этом было что-то нелепое и бесконечно милое. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, он медленно опустился рядом с ней. Теперь они сидели плечом к плечу. — Что тут у нас? — тихо спросил он, заглядывая в её руки. — В основном классика и джаз сороковых, — пробормотала Роксана, передавая ему конверт. — Вот, смотри. Шопен? Или что-то повеселее? — Шопен слишком меланхоличен для такого вечера, — заметил Вергилий, рассматривая потёртую обложку. — А это? — Это вальс. Старый, тягучий вальс, — она улыбнулась, глаза блеснули озорством. — Думаю, идеально. Ловко извлекла чёрный виниловый диск, осторожно установила его на вертушку и, прикусив губу от усердия, опустила иглу. Сначала раздалось лишь тихое шипение и потрескивание — звук самого времени. А затем комнату наполнила музыка. Она была немного глухой, словно доносилась из другого измерения, но от этого становилась только теплее. Скрипки заплакали, фортепиано вступило мягко и вкрадчиво. Роксана поднялась на ноги, отряхнула колени и повернулась к нему. В полумраке её силуэт казался мягким, лишённым острых углов. Она протянула ему руку. Жест был таким простым, но в нём читалось приглашение, от которого невозможно отказаться. — Могу я пригласить вас на танец, мистер «Слишком Серьёзное Лицо»? Вергилий хмыкнул, уголок губ дёрнулся вверх. — Учти, я сейчас не самый ловкий партнёр, — предупредил он, но руку принял. Ладонь была тёплой и немного влажной. Он поднялся, Роксана положила одну руку ему на плечо, другую — в ладонь. Вергилий, поколебавшись секунду, осторожно устроил свою ладонь на её талии. Они двинулись. Сначала неловко, сбиваясь с ритма. Вергилий, привыкший к безупречности в бою, здесь чувствовал себя странно уязвимым. Но Роксана вела мягко, подстраиваясь под его скованность. — Не напрягайся, — шепнула она, глядя ему прямо в глаза. — Просто слушай музыку. Они кружились в центре маленькой спальни, между кроватью и шкафом. Мокрые волосы касались её лба, когда он наклонялся чуть ближе. Запах дождя смешивался с запахом старого винила и её духов. Это был момент абсолютного покоя, странный пузырь тишины посреди хаотичной жизни. Он чувствовал тепло тела сквозь ткань, дыхание на своей шее. Внезапно мелодия сменила темп, стала более игривой, страстной. Роксана хитро прищурилась. Убрала руку с плеча и, уперевшись ладонями ему в грудь, легонько, но настойчиво толкнула назад. — А теперь… отдохни, — скомандовала она. Вергилий, не ожидавший этого и потерявший равновесие, мягко приземлился на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. Он хотел было возмутиться такой дерзости, но слова застряли в горле. Роксана осталась в центре комнаты. Отбросила назад мокрые волосы, расправила плечи и закрыла глаза, отдаваясь музыке. Она начала танцевать одна. Это не был заученный танец. Это была чистая импровизация, диалог её тела с хриплым голосом саксофона, который вступил на пластинке. Двигалась плавно, словно вода. Бёдра покачивались в такт, руки рисовали в воздухе невидимые узоры. В каждом движении была такая естественная грация, такая завораживающая свобода, что Вергилий не мог отвести глаз. Сейчас сила была в ней — в том, как свет лампы скользил по её шее, как изгибалась её спина, как тень от ресниц ложилась на щёки. Она была живой, настоящей, тёплой. Поворот, взмах рукой, лёгкий наклон головы. Она словно не замечала его присутствия, танцуя для самой себя, и в то же время — только для него. Это было интимнее, чем любые прикосновения. Музыка начала затихать, игла подходила к концу дорожки. Роксана замедлилась, сделала последний плавный пируэт и остановилась, тяжело дыша. Грудь вздымалась, щёки раскраснелись, а в глазах плясали чертята. Она посмотрела на Вергилия. Во взгляде читалось нечто большее, чем просто интерес. Там было восхищение, смешанное с нежностью, которую он так редко позволял себе проявлять. Медленно, с грацией хищницы, подошла к кровати. Вергилий сидел неподвижно, руки лежали на коленях. Роксана шагнула вплотную, встав прямо между его раздвинутых ног. Положила ладони ему на щёки. Большие пальцы нежно очертили его скулы, стирая с лица остатки холодности. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием иглы, которая всё ещё крутилась на пустой дорожке, да шумом дождя за окном. Вергилий поднял руки и накрыл её ладони своими, не отрывая от неё взгляда пронзительно-голубых глаз. — Красиво, — прошептал он едва слышно, голос был хриплым. Роксана наклонилась чуть ближе, касаясь своим лбом его лба. Мокрые волосы щекотали кожу. — Ты… — она сделала паузу, губы были в миллиметре от его. — Ты слишком много думаешь, Вергилий. Иногда нужно просто позволить себе быть… счастливым. — Это опасно, — выдохнул он, но не отстранился. Напротив, чуть подался вперёд, руки скользнули с ладоней на талию, притягивая её ближе к себе. — Я знаю, — прошептала ему в губы, и дыхание было горячим. — Но сейчас… сейчас только мы, дождь и эта дурацкая старая пластинка. Всё остальное подождёт. Провела носом по его щеке, и Вергилий прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, пугающее, но такое приятное тепло. В этом старом доме, под звук дождя, с ноющей раной под рёбрами, он чувствовал себя более живым, чем когда-либо.
