Silence

      Гермионе всегда нравился вечерний Лондон.       Он был другим — честнее дневного. Днём город прятался за суетой, за спешащими лицами, за бесконечным шумом. А вечером он сбрасывал маску. Фонари загорались тёплым янтарным светом, отражаясь в мокром асфальте после недавнего дождя. Камень старых зданий темнел, становился глубже по цвету, словно впитывал в себя ночь. Где-то вдали гудели машины, слышался смех из пабов, приглушённый звон бокалов, обрывки разговоров, смешанные с запахом мокрой листвы, табака и холодного воздуха Темзы.       Этот Лондон дышал тайнами.       Гермиона шла по узкой тёмной улочке, каблуки чётко и глухо цокали о камень, отзываясь эхом между стенами. Звук был слишком громким — она это знала — но остановиться не могла. Сердце билось ровно, почти холодно, а мысли были собраны в тугую, идеально выверенную линию.       На ней было до неприличия короткое чёрное платье. Ткань плотно облегала фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Глубокий вырез беззастенчиво акцентировал грудь — не вызывающе, но достаточно откровенно, чтобы притягивать взгляды. Высокие каблуки, которые она носила крайне редко, заставляли держать спину ровно и шагать осторожно. Макияж был насыщенным: тёмные тени, подчёркнутые глаза, губы более яркие, чем она позволяла себе в обычной жизни.       Всё это было не ею.       Именно поэтому работало.       Сверху образ скрывала чёрная мантия — простая, ничем не примечательная, накинутая так, чтобы не привлекать внимания. Для случайного прохожего она была лишь ещё одной фигурой в ночном городе.       Издалека она заметила того, кто должен был провести её дальше.       Чарльз.       Мужчина средних лет, плотный, с аккуратно подстриженной бородой и слишком большими, внимательными глазами — глазами человека, который всегда смотрит чуть глубже, чем следует. Он стоял в тени, будто был частью стены, и лишь когда она приблизилась, сделал шаг вперёд.       Гермиона знала его историю слишком хорошо.       Мелкие кражи. Ограбления. Ничего громкого — он умел чисто работать, так, чтобы не оставлять следов. А когда она всё-таки добралась до него, аккуратно, методично, собрав доказательства по кусочкам, вместо Азкабана предложила сделку.       Чарльз знал преступный мир. Знал убийц, посредников, владельцев притонов и тех, кто предпочитал оставаться в тени. Он сливал Министерству нужную информацию. А Гермиона — потеряла папку с его делом.       Так они и начали сотрудничать.       — Вечер добрый, — сказал он, выходя из тени.       — Добрый, — ответила Гермиона спокойно.       Его взгляд скользнул по ней сверху вниз — оценивающе, цепко. Он задержался дольше, чем следовало, на её ногах, и Гермиона это заметила. Она не вздрогнула, не ускорила шаг — лишь чуть сильнее сжала ручку клатча.       — Всё в силе? — спросила она, будто речь шла о самой обыденной встрече.       Чарльз усмехнулся, уголки губ дрогнули.       — В силе, — сказал он. — Я замолвил за тебя словечко перед владелицей. Нас уже ждут.       Он прищурился.       — Надеюсь, ты приготовила правдоподобную историю.       Гермиона кивнула.       — Более чем.       Он коротко хмыкнул, разворачиваясь.       — Тогда идём. И держись увереннее. Там слабость чувствуют сразу.       Они двинулись вперёд по тёмному переулку, туда, где свет фонарей становился реже, а тени — гуще.       Гермиона шагала ровно, спокойно, оставляя позади привычную себя.       Впереди начиналась игра, в которой нельзя было ошибиться.       Стриптиз-бар «Восточная звезда» был известен в своих кругах так, что о нём не спрашивали — о нём знали. И знали ровно настолько, чтобы не задавать лишних вопросов. Для внешнего мира — обычное ночное заведение. Танцы, алкоголь, музыка, лицензия на стене. Для тех, кто умел читать между строк, — место, где каждый вечер выбирали, а не просто смотрели.       Бордель прятался в самом конце нежилой улицы.       По дороге сюда Гермиона не увидела ни одного горящего окна. Ни фонаря, ни случайной тени. Дома стояли глухими, тёмными коробками, будто город здесь обрывался.       Её шаги отдавались слишком отчётливо. Каблуки цокали по асфальту, и каждый звук казался ей громче, чем должен был быть. Она поймала себя на том, что сжимает пальцы под мантией.       Умно. Никто не услышит, если здесь что-то пойдёт не так.       Вывеска с названием мерцала неровным светом. Тусклым, но цепким. Она не кричала — она манила. Обещала удовольствие, молчание и отсутствие последствий.       Чарльз вошёл первым.       Гермиона — сразу за ним.       Дверь за спиной закрылась с глухим звуком, и в этот момент она остро почувствовала: пути назад больше нет.       Внутри было тепло. Слишком. Воздух казался густым, пропитанным алкоголем, парфюмом и чем-то ещё — сладковатым, липким. Свет был приглушённым, золотистым, он скользил по коже, подчёркивая формы и скрывая лица.       Зал был почти полон.       На низких диванах сидели мужчины — одни расслабленные, другие напряжённые, третьи слишком внимательные. У бара толпились те, кто предпочитал сначала смотреть. У сцены уже танцевала девушка, её движения были медленными, отточенными, почти механическими.       И взгляды.       Когда они с Чарльзом вошли, взгляды скользнули к ним мгновенно. Гермиона почувствовала это физически — будто по ней провели рукой. Оценивающе. Без стеснения.       Проститутки были повсюду. Они двигались между       столами, наклонялись к посетителям, смеялись слишком легко. Каждая из них смотрела на Гермиону быстро, цепко — новая. Конкуренция.       Гермиона заставила себя идти медленно. Не прятать взгляд. Не сутулиться.       Она быстро осмотрела зал.       За баром она заметила Симуса.        Он сидел вполоборота, расслабленно, с бокалом в руке, и что-то говорил девушке рядом. Его взгляд скользнул по ней всего на секунду — профессионально, без эмоций — и тут же вернулся обратно.       Хорошо. Значит, он на месте.       Она снова прошлась взглядом по залу.       Малфоя не было.       Это кольнуло неожиданно резко. Что-то неприятное, тянущее. Она тут же мысленно одёрнула себя.       Он просто опаздывает.       И только когда они двинулись дальше, вглубь зала, она увидела его.       В самом углу. Там, где свет почти не доставал.       Малфой сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел прямо на неё. Не скрываясь. Не делая вид, что занят чем-то другим. Его взгляд был сосредоточенным, тяжёлым — защитным.       Он едва заметно кивнул.       Не приветствие.       Я здесь. Я вижу тебя.       Напряжение, которое она даже не осознавала, чуть ослабло.       — Не обращай внимания, — тихо сказал Чарльз, не поворачивая головы. — Они всегда так смотрят. Новая добыча.       Гермиона не ответила. Она уже чувствовала это — как на неё примеряются.       Они свернули в коридор.       Узкий, длинный, с дверями по обе стороны. Из-за некоторых доносились приглушённые стоны, смех, резкие выдохи. Где-то — короткий вскрик, тут же заглушённый музыкой.       Гермиона на мгновение задержала дыхание.       Убраться отсюда нужно будет вовремя, — мелькнуло у неё в голове.       Раньше, чем ситуация выйдет из-под контроля.       Но снаружи она оставалась спокойной. Шаг ровный. Плечи расправлены. Лицо — без тени сомнений.       Чарльз остановился у одной из дверей.       — Дальше я не пойду, — сказал он тихо. — Удачи, Грейнджер.       Дверь закрылась за её спиной почти бесшумно.       Комната оказалась больше, чем Гермиона ожидала. Не кричащей роскошью — нет, здесь всё было выверено. Тёплый свет магических ламп, тяжёлые шторы цвета тёмного вина, кожаный диван, стол из чёрного дерева. Воздух пах табаком, дорогими духами и чем-то металлическим, едва уловимым.       За столом сидела женщина.       Она не поднялась. Не улыбнулась. Просто медленно отложила перо и подняла взгляд.       Владелица «Восточной звезды».       На вид ей было около сорока, может, больше — возраст у таких женщин определялся не годами, а количеством пережитого. Тёмные волосы убраны назад, ни одного лишнего движения. Платье строгое, закрытое — слишком закрытое для этого места. На пальцах — кольца. Не украшения, а знаки.       Гермиона сразу поняла: эта женщина никогда не продаёт себя. Она продаёт других.       — Значит… — протянула та, окидывая Гермиону медленным, хищным взглядом. — Это и есть та самая девочка, за которую Чарльз так старался?       Её голос был низким, спокойным. Без интереса — пока.       Гермиона не отвела взгляда. Она позволила себя рассмотреть. Специально. Немного наклонила голову, будто бы смущённо, но не опустила глаз.       — Если вы ждёте девочку, — сказала она ровно, — боюсь, я разочарую.       Уголок губ женщины едва заметно дёрнулся.       — О, — медленно ответила она. — Я никогда не разочаровываюсь сразу.       Она встала и обошла стол.       — Меня зовут Сьюзан.       Каблуки почти не звучали, но Гермиона ощущала каждый шаг кожей.       Владелица остановилась слишком близко. Чуть наклонилась, вглядываясь в лицо Гермионы, в линию шеи, в вырез платья. Оценивающе. Без стыда. Как смотрят на вещь, которая может принести прибыль — или проблемы.       — Имя.       Гермиона выдохнула негромко.       — Эмма.       Ложь легла легко. Слишком легко — и это насторожило её саму.       Комната будто сжалась.       Сьюзан больше не ходила — она изучала. Медленно, внимательно, не скрывая интереса. Её взгляд скользил по ногам Гермионы, задержался на линии бёдер, на вырезе платья, на руках — слишком аккуратных для уличной девчонки, слишком уверенных для новичка.       — Работала раньше? — спросила она как бы между прочим, но в голосе уже звучал крючок.       Гермиона не ответила сразу. Она позволила паузе повиснуть — короткой, выверенной. Затем спокойно сказала:       — Работала. В «Рассвете», — она чуть склонила голову. — До того, как его не прикрыли вечно сующие нос авроры.       Эффект был мгновенным.       В глазах Сьюзан вспыхнуло узнавание — и за ним жадность. Та самая, хищная, деловая. «Рассвет» знали все. О нём говорили вполголоса. Там платили больше, чем в большинстве заведений, и выбирали лучших.       — «Рассвет», — протянула она, смакуя слово. — Ну надо же…       Гермиона заметила, как женщина на секунду задержала дыхание. Как в голове той уже начали складываться цифры, очереди клиентов, шёпот по залу: новенькая из «Рассвета».       Это был риск.       Но владелица вдруг усмехнулась — коротко, без веселья.       Пауза затянулась.       Гермиона чувствовала, как по спине медленно ползёт напряжение. Она понимала: сейчас решается, выйдет ли она отсюда как гость или как собственность.       — Ты знаешь правила? — спросила женщина, возвращаясь к столу.       — Я умею слушать, — ответила Гермиона. — И быстро учусь.       Сьюзан прошла к столу, опёрлась ладонями о край и сказала уже деловым тоном:       — Если покажешь себя… — она подняла взгляд. — Будешь получать тридцать процентов.       Гермиона фыркнула. Негромко, но показательно. Так, чтобы это прозвучало не как каприз, а как оценка.       — Сорок.       Сьюзан прищурилась.       — Ты ещё торгуешься? — прошипела она. — Я даю тебе крышу, клиентов, защиту. Здесь девочки благодарят за такие условия.       Гермиона не сдвинулась с места. Не отвела взгляда. Наоборот — выпрямилась, словно разговор наконец вошёл в нужное русло.       — На моих шоу залы были полными, — сказала она спокойно. — За ночь платили вдвое больше обычного. Сорок процентов — это всё ещё выгодно.       Слова легли тяжело. В них не было угрозы — только уверенность.       Сьюзан смотрела на неё долго. Потом вдруг ухмыльнулась — медленно, почти с уважением.       — Хитрая стерва, — сказала она без злобы.       Гермиона позволила себе едва заметную улыбку.       — Я просто знаю себе цену.       Молчание снова растянулось, но теперь оно было другим. Не проверяющим — решающим.       — Ладно, — наконец сказала Сьюзан, откидываясь на спинку кресла. — Сорок. Она наклонила голову. — Посмотрим, стоишь ли ты этих денег, Эмма из «Рассвета».       Гермиона кивнула.       Внутри всё было натянуто, как струна, но лицо оставалось спокойным.       Она только что выиграла первый раунд.       Сьюзан всё ещё не сводила с неё взгляда — пристального, оценивающего, такого, которым не смотрят на людей, а взвешивают товар. Гермиона выдержала его спокойно. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Ни тени сомнения, ни намёка на неуверенность.        Она знала: если дрогнет сейчас — проиграет всё.       — Через полчаса начинается шоу, — наконец сказала Сьюзан, ломая тишину. — Ты выйдешь первой.       Гермиона лишь кивнула, будто это было само собой разумеющееся.       — А пока иди переоденься, — продолжила хозяйка. — Жить будешь в комнате одной из моих прошлых девочек. Там всё осталось. Если что-то приглянётся из её гардероба — бери.       Гермиона приподняла бровь.       — А она не захочет забрать свои вещи?       Ухмылка Сьюзан была холодной, почти ленивой.       — Поверь, — сказала она тихо, — ей они больше не понадобятся.       От этих слов по спине Гермионы пробежал неприятный холодок, но лицо осталось непроницаемым. Она лишь коротко кивнула, выслушала объяснение, как пройти, и развернулась к выходу.       Коридоры «Восточной звезды» жили своей жизнью. Снизу доносился смех, звон бокалов, приглушённая музыка. Где-то за стенами — стоны, обрывки фраз, хриплый шёпот. Всё это смешивалось в вязкий, липкий фон, от которого хотелось отгородиться, но нельзя было.       Гермиона шла медленно, внимательно осматриваясь, запоминая повороты, лестницы, двери.       Комната оказалась в конце коридора.       Дверь была приоткрыта.       Гермиона на секунду замерла, затем незаметно вытащила палочку из-под платья и тихо прошептала заклинание. Свет вспыхнул мягко, без резкого щелчка.       Она вошла.       Комната была… жилой. Слишком жилой для такого места. Огромная кровать с растрёпанными простынями, одежда, брошенная где попало — и женская, и мужская. От этого стало неприятно, словно она вторглась в чужую, слишком личную территорию.       Она прошла дальше. Шкаф был приоткрыт и буквально ломился от платьев, белья, туфель. Всё аккуратное, дорогое, подобранное со вкусом. Не дешёвка.       На столике у окна стояли флаконы с косметикой, расчески, украшения… и несколько фотографий.       Гермиона замерла.       — Мерлин…       С фотографии на неё смотрела девушка с мягкой улыбкой и живыми глазами.       Медди.       Или Маргарет Ларсон.       Сердце ускорило бег. Это была её комната. Та самая. Удача, граничащая с дерзостью судьбы.       Гермиона быстро, но аккуратно начала осматривать стол, перебирая вещи, заглядывая под рамки, в ящики. Письма, украшения, мелочи — ничего. Ничего, что могло бы вывести на след убийцы.       — Чёрт… — прошептала она сквозь зубы.       Время поджимало. Шоу было совсем скоро.       Она уже направилась к шкафу, когда взгляд зацепился за прикроватную тумбочку.       На ней лежал букет роз.       Тёмно-красных. Почти чёрных в полумраке.       Гермиона медленно подошла ближе. Сердце сжалось.       В памяти всплыла гостиничная комната. Кровь. И там — тоже розы. Того же оттенка. И всегда чётное количество.       Она пересчитала.       Чётное.       Пальцы дрогнули. Она быстро осмотрела тумбочку, выдвинула ящик — пусто. Ничего, кроме запаха цветов и тревоги, сжимающей грудь.       Это было не совпадение. Но доказательств всё ещё не было.       Гермиона выпрямилась и глубоко вдохнула.       — Ладно, — прошептала она себе. — Потом.       Она подошла к шкафу. Провела пальцами по вешалкам, выбирая.       Сейчас нужно было играть роль.       Без ошибок.       Без колебаний.       Она начала переодеваться, прекрасно понимая: следующий шаг выведет её прямо на охоту.

***

      Гермиона стояла за кулисами, почти не дыша.       Пальцы машинально теребили край костюма — тонкую, скользкую ткань, будто живущую своей жизнью. Она ощущала каждый шов, каждую завязку, каждую открытую линию кожи так остро, словно кожа стала чувствительнее обычного.       Костюм был тёмно-бордовый, почти чёрный при слабом свете. Корсет плотно облегал фигуру, подчёркивая талию и грудь, но не вульгарно — вызывающе элегантно. Тонкие шнуровки тянулись по бокам, оставляя намёк на то, что всё это можно — и скоро будут — развязать. Юбка была асимметричной: с одной стороны закрытая, с другой — разрез до бедра, открывающий ногу при каждом шаге. Каблуки — высокие, опасные, заставляющие держать спину прямо и двигаться медленно, осознанно.       Музыка в зале начала стихать.       — Дамы и господа… — раздался голос ведущего, ленивый, тягучий, будто растягивающий каждое слово. — Сегодня для вас — новое имя. Новое тело. Новый соблазн.       Пауза.       — Она пришла к нам из «Рассвета».        Зал отреагировал мгновенно.       Аплодисменты. Свист. Одобрительный гул.       Это был знак.       Гермиона выдохнула. Один раз. Глубоко.       Музыка заиграла — низкая, медленная, с тяжёлым ритмом, который отдавался прямо под кожей.       Она вышла.       Свет ударил мягко, не ослепляя, но выделяя каждое движение. Гермиона не спешила. Первый шаг — медленный, уверенный. Второй — чуть покачнув бёдрами. Она позволила взглядам скользить по себе, но не ловила их — она заставляла их следовать.       Движения были плавными, тягучими, будто она плыла в музыке. Плечи медленно опустились, пальцы скользнули по корсету — не раздевая, а обещая. Она повернулась спиной к залу, выгнувшись на мгновение, затем так же медленно развернулась обратно, позволяя свету и взглядам коснуться её со всех сторон.       Зал смотрел.       Голодно. Жадно. Молчаливо.       Она чувствовала это кожей.       Краем глаза она заметила Симуса. Он уже сидел за столиком, не у бара. Ошарашенный, напряжённый, забывший, как моргать. Это было… ожидаемо.       И тогда она посмотрела туда, куда не хотела смотреть.       Малфой.       Она узнала его сразу. Серые глаза в полумраке были почти неподвижны — прикованы к ней. В его взгляде не было улыбки, не было лёгкости. Только внимание. Острое, собственническое, такое, от которого по позвоночнику пробегал ток.       Рядом с ним появилась девушка — слишком близко, слишком смело. Она наклонилась, что-то зашептала, её пальцы скользнули по его плечу, груди. Гермиона ощутила, как внутри что-то неприятно сжалось, будто её застали за чем-то личным.       Но Малфой не отреагировал.       Он не повернул головы. Не ответил на прикосновение. Его взгляд оставался на Гермионе, будто весь зал исчез, оставив только сцену и её.       Он что-то коротко сказал девушке.       Та отпрянула, недовольно фыркнула и ушла.       Гермиона почувствовала, как в груди разливается странное, опасное тепло. Она не должна была радоваться — и всё же уголок губ дрогнул. Почти незаметно. Почти торжествующе.       Она закончила танец медленно, позволив музыке стихнуть вместе с последним движением. Замерла, поймав паузу.       Аплодисменты накрыли её сразу.       Ведущий помог спуститься со сцены. Она шагнула в полутьму, к диванчику, где сидели другие девушки.       Их взгляды были острыми. Не восхищёнными — оценивающими. Скрытая зависть, холодное любопытство, расчёт.       Гермиона села, выпрямив спину, скрестив ноги так, будто всё происходящее было ей привычно до скуки.       Внутри же сердце билось слишком быстро.       Трое девушек сидели напротив, заняв диван так, будто он принадлежал только им — как территория, которую они охраняли не хуже драконьего золота.       Свет от сцены сюда доходил уже слабее, превращаясь в мягкое, золотистое мерцание. Он цеплялся за их волосы, за блёстки на платьях, за оголённые плечи. Но в их взглядах не было ни грамма мягкости.       Они смотрели на Гермиону так, как смотрят на новую карту в колоде: вроде бы интересная… но неизвестно, не окажется ли она опасной.       Гермиона сидела ровно. Спина прямая. Нога на ногу. Руки спокойно лежали на коленях. Она заставляла себя дышать медленно, не выдать ни дрожи в пальцах, ни внутреннего напряжения.       Хотя внутри всё было иначе.       Она чувствовала их взгляд почти физически — как ногти по коже.       Первая — черноволосая, с тяжёлой подводкой и острыми скулами — наконец заговорила. Голос был низкий, тягучий, но в нём слышалась холодная насмешка.       — Если ты думаешь, что так будет всегда… — она кивнула в сторону зала, где всё ещё слышались отголоски аплодисментов, — что они будут смотреть на тебя, как на чудо… ты глубоко ошибаешься.       Она чуть наклонила голову, будто давая совет, но глаза оставались колючими.       — Восторг быстро проходит. Потом приходит скука. И тогда… — она медленно улыбнулась, — тебе придётся выгрызать деньги и внимание. Всеми способами.       В словах прозвучал намёк. Не тонкий. Почти прямой.       Тебе придётся конкурировать. С нами.       Гермиона не отвела взгляда.       — Я не собираюсь долго здесь задерживаться, — спокойно ответила она. — И уж точно не собираюсь конкурировать ни с одной из вас.       Черноволосая прищурилась.       Гермиона продолжила, чуть пожав плечами:       — Мне нужны деньги. Немного. А потом я уеду из Лондона. Навсегда.       Вторая девушка — рыжая, в платье настолько коротком, что оно больше напоминало ремни и тканевые полосы, чем одежду, — прыснула со смеху.       — О, — протянула она, закатив глаза. — Классика.       Она откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу так демонстративно, будто специально показывала: здесь она не гостья, а хозяйка.       — У нас уже была одна такая. Тоже собиралась «поработать полгода и уехать в закат». — Она изобразила пальцами кавычки. — А по итогу осталась. И знаешь почему?       Гермиона не спросила. Просто смотрела.       Рыжая улыбнулась шире.       — Потому что отсюда не уходят просто так.       Третья — блондинка — сидела ближе всех к Гермионе. Слишком близко. Она почти не говорила до этого, только наблюдала. И это было хуже всего.       Теперь она наклонилась вперёд.       Свет поймал её улыбку — хищную, почти красивую, если бы в ней не было столько яда.       — Тот, кто приходит сюда, — произнесла она медленно, — вязнет. На всю жизнь.       Она произнесла это так, будто знала наверняка.       — Единственный способ уйти… — блондинка чуть сузила глаза, — это смерть.       Пауза.       — Или богатый спонсор, который решит взять под крылышко, Эмма.       Имя она растянула, как конфету. Как издёвку.       Гермиона выдержала её взгляд.       Внутри что-то неприятно сжалось.       Смерть… или спонсор.       Она вспомнила Сьюзан. Её ухмылку. Её слова про «прошлую девочку». И розы на тумбочке.       Гермиона медленно вдохнула, заставляя лицо оставаться спокойным.       — Я умею уходить, — сказала она тихо.       Блондинка улыбнулась ещё шире.       — Все так говорят.       На её оголенное плечо легла чужая рука.       Тёплая. Тяжёлая. Слишком уверенная.       Гермиона вздрогнула так резко, что на секунду потеряла контроль — не над лицом, а над телом. Это было как инстинкт аврора: опасность — устранить.       Она подняла голову.       Над ней возвышался мужчина средних лет. Лицо красноватое, глаза масляные, улыбка липкая. Он смотрел на неё так, будто уже купил.       — Значит, ты новенькая, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.       Гермиона кивнула. Медленно. Держа улыбку на лице, хотя внутри у неё всё кричало.       Убери руку. Убери руку, пока я не сломала тебе запястье.       — Через пятнадцать минут, — продолжил он, чуть сжав пальцы на её плече, — чтобы была в своей комнате. И ждала меня.       Внутри у Гермионы поднялась волна ледяной ярости. Настолько сильной, что она почти ощутила, как напряглись мышцы пальцев — готовые схватить его руку и вывернуть.       Но она заставила себя расслабиться.       Она повернула голову чуть набок, улыбнулась — криво, лениво, как будто это игра, как будто она сама выбирает правила.       — Ох, — протянула она сладко, — прости… ты такой… сладкий.       Мужчина расплылся в довольной улыбке.       Гермиона продолжила, чуть наклоняясь вперёд, будто доверительно:       — Но меня уже забронировали.       Тишина ударила резко.       Девушки рядом замерли.       Даже черноволосая перестала улыбаться. Рыжая раскрыла рот. Блондинка застыла, как кошка, которой наступили на хвост.       Мужчина нахмурился.       — Что?       Гермиона развела руками, как будто ей самой жаль.       — Работа, — сказала она, будто извиняясь. — Ты же понимаешь.       И, не дав ему времени возразить, она повернулась к девушкам, кивнув в их сторону лёгким, почти невинным жестом.       — Но вот они как раз свободны.       На секунду в воздухе повисло напряжение — опасное, почти взрывоопасное.       А потом блондинка резко пришла в себя.       Она вскочила с дивана так быстро, что её платье блеснуло, как вспышка. В одно движение она оказалась рядом с мужчиной, прилипла к нему, обвила рукой его плечо и улыбнулась так, будто сейчас выиграла главный приз.       — Милый, — проворковала она, — ну конечно я тебя утешу.       Мужчина недовольно фыркнул, бросил на Гермиону злой взгляд — но уже без власти. Скорее с раздражением, что добыча ускользнула.       Он грубо сжал блондинку за талию и потащил её к лестнице.       Она бросила через плечо взгляд на Гермиону.       Слишком долгий.       Слишком обещающий.       Гермиона дождалась, пока шаги на лестнице окончательно стихнут.       Шум зала снова накрыл их — музыка, смех, звон бокалов, приглушённые выкрики. Но на этом диванчике воздух оставался плотным, напряжённым. Как будто между ними натянули тонкую проволоку, и любой неловкий вопрос мог её перерезать.       Рыжая всё ещё смотрела на неё широко раскрытыми глазами, будто Гермиона только что достала из рукава нож и показала, что умеет им пользоваться.       Черноволосая, наоборот, уселась ещё свободнее, но пальцы её нервно постукивали по колену. Она пыталась выглядеть равнодушной — и у неё почти получалось.       Блондинка ушла, но её присутствие продолжало висеть в воздухе, как запах духов: сладкий, удушающий, раздражающий.         — У тебя же не было клиентов, тебя еще никто не бронировал,— с подозрением сказала черноволосая.        — Я же сказала, что не собираюсь вам мешать, а по вашим округлившимся глазам стало понятно, что это клиент, которого нельзя упускать. Я хочу здесь работать, а не боятся каждого угла.       Рыжая резко захохотала, услышав это.       — Ты слишком уверенная в себе или просто идиотка.       — Точно идиотка, — подтвердила черноволосая с ухмылкой, но не с раздражением, а с неким одобрением того, что сделала Гермиона.       — Глория, — наконец представилась рыжая.       — Мэл, — повторила за ней черноволосая.       Это был хороший знак.        Гермиона чуть повернула голову, словно прислушиваясь к музыке, и только потом — будто бы невзначай — сказала:       — У вас тут… весело.       Это была пробная фраза. Нейтральная. Без угрозы.       Мэл хмыкнула.       — Весело, пока ты нравишься. Потом становится… привычно.       Глория усмехнулась, но улыбка вышла натянутой.       — Или пока тебя не решат «поставить на место», — добавила она и бросила взгляд в сторону лестницы, куда ушёл мужчина с блондинкой.       Гермиона медленно кивнула, будто соглашаясь.       — Значит, тут нужно быть… осторожной.       Мэл наклонилась чуть ближе, прищурившись.       — А ты не осторожная, — сказала она. — Ты наглая.       Гермиона повернула к ней голову. Спокойно. Не защищаясь.       — Наглость иногда дешевле, чем страх, — ответила она.       Рыжая прыснула, и это был первый настоящий смешок за всё время. Она чуть расслабилась.       — Слушай, — сказала она, подперев подбородок рукой. — Ты реально из «Рассвета»?       Гермиона почувствовала, как внутри на секунду напряглась пружина. Но лицо осталось спокойным.       — А ты сомневаешься?       Мэл усмехнулась.       — В «Рассвете» девочки были… другие. Там не держали тех, кто дрожит.       — Я не дрожу, — сказала Гермиона.       И это прозвучало не как оправдание. Как констатация.       Глория снова оглядела её костюм, её каблуки, макияж, будто пытаясь понять, что в ней не так.       — Тогда почему ты здесь? — спросила она. — Если правда была там.       Вот оно.       Гермиона позволила себе короткую паузу, будто выбирая, насколько правдивой быть.       — «Рассвет» закрыли, — сказала она. — Авроры.       Она произнесла слово с лёгким презрением, которое так хорошо подходило роли, что ей даже стало мерзко от собственной убедительности.       — А мне нужно было быстро найти место. Я не люблю голодать.       Мэл прищурилась.       — Ты слишком умная для голодной.       Гермиона улыбнулась уголком губ.       — Спасибо.       Глория фыркнула.       — Это не комплимент.       Гермиона медленно перевела взгляд на них обеих.       Сейчас был момент. Нужный.       Она не могла в лоб спросить: «А вы знали Медди? Кто её ждал? Кто дарил розы?»       Её бы разорвали в ту же секунду.       Нужно было подвести разговор так, будто это… обычный вопрос. Обычная зависть новенькой.       Она слегка наклонилась вперёд, опираясь локтями на колени, и сказала тише:       — А девочка, которая жила в моей комнате…       Она сделала вид, будто подбирает слова.       — Как её звали? Медди? Я видела несколько бумаг в комнате с этим именем.       Мел резко напряглась.       Рыжая отвела взгляд в сторону, словно ей вдруг стало очень интересно, что происходит на сцене.       Гермиона почувствовала это сразу — едва заметное изменение в воздухе.       Попала.       — Почему спрашиваешь? — голос Мел стал суше.       Гермиона пожала плечами. Лёгкая, равнодушная, почти скучающая.       — Потому что там её вещи. Фото.       Она помолчала, потом добавила так, будто это мелочь:       — И цветы.       Глория тут же дёрнулась.       Мел посмотрела на неё резко:       — Эй.       Но рыжая не отступила. Она сцепила пальцы на коленях и сказала:       — А что? Она же всё равно мёртвая. Да, это была комната Медди.       Слова прозвучали жестоко. Но Гермиона уловила другое: рыжая сказала это с болью, как будто сама себя уговаривала быть равнодушной.       Глория медленно произнесла:       — Он был странный.       — Кто?       — Ее последний… ухажер. Думаю, это он её и… убил.       — В каком смысле он был странным? — спросила Гермиона.       Мел провела ногтем по краю бокала, который стоял на столике перед ними. Звук получился неприятный — царапающий.       — Всегда в мантии. Но не как у всех.        — Другая ткань, — добавила Глория. — Плотная. Тяжёлая. Я видела такие только нескольких наших гостей.       Гермиона держала лицо. Но внутри всё собиралось в одну холодную точку.       — Он скрывал лицо? — уточнила она.       Рыжая кивнула:       — Всегда. Капюшон.       Мел фыркнула:       — Как будто он боялся, что кто-то его узнает.       Гермиона медленно, осторожно спросила:       — И он заходил внутрь?       Мел покачала головой.       — Никогда. Он ждал её снаружи. У чёрного входа.       Глория добавила:       — Он стоял там, как тень. Иногда час. Иногда два. И ни разу… — она сглотнула, — ни разу не раздражался.       Гермиона приподняла бровь.       — То есть он не обычный клиент.       Мел посмотрела на неё, будто решая, можно ли сказать это вслух.       — Он был… — она сделала паузу, — не из тех, кто платит за минуту. Он был из тех, кто покупает человека.       От этих слов у Гермионы внутри что-то резко сжалось.       Она сдержала дыхание.       — Медди знала, кто он? — спросила она.       Глория покачала головой:       — Она говорила, что скоро уедет.       Гермиона почувствовала, как сердце ударило сильнее.       — Она так и говорила? «Уеду»?       Рыжая кивнула. И на секунду в её глазах мелькнуло что-то почти детское — воспоминание о том, как Медди сияла.       — Да. Она смеялась. Говорила, что всё. Осталось чуть-чуть. И она уйдёт отсюда навсегда.       Мел добавила тихо:       — И в тот день ей принесли розы.       Гермиона напряглась.       — Те самые? — спросила она, и ей пришлось сделать вид, что это просто совпадение.       Мел усмехнулась.       — Тёмно-красные. Почти чёрные. С какой-то запиской, что то вроде «Я спасу тебя». Сьюзан сама их нюхала и говорила, что «вот это уровень».        Глория опустила глаза.       — Медди тогда была… счастливая.       Это слово прозвучало как приговор.       Гермиона посмотрела на них внимательнее.       — И что? — спросила она мягко. — Она думала, что он её любит?       Мел пожала плечами.       — Она думала, что он её заберёт.       Глория наклонилась ближе к Гермионе, понизив голос:       — А через несколько дней её нашли.       Гермиона медленно кивнула, как будто просто принимала информацию.       Но внутри у неё всё кипело.       Потому что это было не просто «мужчина».       Это был ритуал.       Ждать у чёрного входа.       Присылать тёмные розы.       Скрывать лицо.       Выбирать маглорождённых.       Она почти видела, как это выглядит: силуэт в конце переулка, тяжёлая ткань мантии, неподвижность, как у статуи.       Гермиона заставила себя улыбнуться — спокойно, без эмоций.       — Значит, ей повезло, — сказала она.       Глория посмотрела на неё долго.       — Повезло? — переспросила она медленно. — Если бы ей повезло, она бы не умерла.        Мел резко подняла голову:       — Да не умерла бы она, если бы…       Она оборвала себя.       Глория насторожилась.       — Если бы что?       Мел сжала губы. Потом выдохнула, будто сдаваясь:       — Если бы она не была такой дурой. Она стала доверять ему. Она стала ждать его, как… как спасение.       Гермиона аккуратно спросила:       — Она когда-нибудь говорила имя?       Мел рассмеялась — коротко и зло.       — Имя? Ты правда думаешь, что он называл ей настоящее имя?       Глория медленно покачала головой.       — Нет. Но… — она задумалась, — Медди однажды сказала, что у него руки вечно в пятнах от чернил, а еще она упоминала, что он говорил ей, что она похожа на кого-то… не могу вспомнить, кажется, речь шла о близком ему человеке.       Гермиона замерла на долю секунды.       И тут же заставила себя сделать вид, что это ничего не значит.       — Странно, — пробормотала она.       Рыжая посмотрела на неё пристально.       — Ты что-то знаешь?       Гермиона улыбнулась.       — Я знаю только то, что если мужчина скрывает лицо — он не хочет, чтобы его помнили.       Мел усмехнулась.       — А ты умная, Эмма.       Гермиона чуть наклонила голову.       — Я же сказала. Я выжившая.

***

      Следующие часы растянулись вязко, как дешёвый сироп, который приторно липнет к пальцам.       Гермиона сидела на том самом диванчике, где воздух был пропитан духами, алкоголем и чужими желаниями. Здесь всё казалось специально сделанным так, чтобы человек терял ориентацию во времени: приглушённый свет, музыка, которая никогда не замолкала до конца, и постоянное движение — то мимо проходили девушки, то клиенты, то кто-то с хохотом падал на диван, то кого-то уводили в коридор.       Она держала лицо.       Держала осанку.       Держала роль.       Но внутри каждая минута ощущалась как шаг по тонкому льду.       К ней подходили один за другим.       Сначала — мужчина в дорогом сюртуке, с блестящими запонками, пахнущий табаком и властью. Он остановился рядом, не спрашивая разрешения, и присел на край дивана, слишком близко.       — Ты новенькая? — спросил он лениво, рассматривая её так, будто выбирал вещь.       Гермиона чуть улыбнулась — вежливо, холодно.       — Сегодня мой первый вечер, — ответила она мягко.       — Отлично. Тогда пойдём.       Он уже протянул руку, как будто вопрос решён.       Гермиона чуть наклонила голову.       — Простите… но меня уже забронировали.       Мужчина замер.       Его улыбка медленно сползла.       — Что?       — Меня уже ждут, — повторила она тем же тоном. — Я не могу.       Он прищурился, словно решая, оскорбиться ли сейчас или попробовать надавить.       — Ты знаешь, кто я?       Гермиона посмотрела ему прямо в глаза.       — Нет. И мне всё равно.       Он резко выдохнул, зло.       — Сьюзан уволит тебя через час, девочка.       — Возможно, — спокойно ответила Гермиона.       Он ушёл, сжав челюсть, и её кожа на затылке ещё несколько секунд чувствовала его взгляд.       Черноволосая рядом довольно хмыкнула.       — Ого. С характером.       Рыжая рассмеялась, поднося бокал к губам.       — Вот это я понимаю. Новенькая не прогнулась.       Гермиона не ответила.       Она лишь чуть поправила прядь волос, словно ей было скучно.       Но внутри у неё всё дрожало от напряжения.       Потому что это было не министерство.       Не допросная.       Не улица.       Здесь правила писались не законом — а деньгами и прихотью.       Потом подошёл второй.       Молодой, самоуверенный, с кольцом на пальце и лицом человека, который привык, что ему всё можно. Он не сел — он навис.       — Ты из «Рассвета», да? — спросил он, облизывая губы. — Мне говорили, там девочки умеют быть… благодарными.       Гермиона улыбнулась чуть шире.       — Мне тоже говорили, что у богатых мужчин есть манеры.       Его брови взлетели вверх.       — Ах ты…       — Я занята, — перебила она спокойно. — Но вот они свободны.       И она кивнула на двух девушек рядом.       Рыжая мгновенно включилась, как актриса, которой дали сигнал.       — Милый, — она проскользнула к нему, как огонь, — я тебе такое покажу, что ты забудешь, как тебя зовут.       Мужчина ещё секунду смотрел на Гермиону, будто пытался решить, унизили ли его.       Потом всё же позволил рыжей взять себя под руку — и ушёл, бросив напоследок:       — Ты ещё пожалеешь.       Гермиона даже не моргнула.       Но когда он исчез, она медленно выдохнула.       Черноволосая одобрительно кивнула:       — Ты полезная, Эмма.       — Я экономлю вам время, — ответила Гермиона.       Мэл тихо усмехнулась:       — И клиентов.       Так повторялось снова и снова.       Каждый отказ раздражал мужчин — и одновременно делал Гермиону в глазах девушек почти… своей.       Потому что она не отбирала у них добычу.       Она её подкидывала.       Девушки уходили парами и поодиночке: кто-то с тем самым мужчиной с запонками, кто-то с двумя сразу, кто-то с посетителем, который выглядел как чиновник, и прятал лицо за бокалом, будто боялся, что его узнают.       Каждый раз, когда одна из них уходила, Гермиона оставалась.       Одна.       Слишком заметная.       Слишком новая.       Слишком… лакомая.       И время шло.       Она снова и снова прокручивала в голове всё, что услышала:       мантия не как у всех       тяжёлая ткань       капюшон       чёрный вход       розы       похожа на близкого человека        Мало. Чертовски мало.       Ей нужен был ещё один штрих. Любая деталь.       Что-то, что позволит понять: кто он? как выбирает? как подходит? как говорит?       Она пыталась выцеплять разговоры в зале — но здесь люди говорили не о том, что ей нужно. Здесь говорили о деньгах, о ставках, о развлечениях, о том, кто кому что должен.       Она несколько раз ловила взгляд Симуса.       Он держался на удивление хорошо: сидел у бара, с тем самым своим лицом «я тут просто отдыхаю», но Гермиона видела, как у него дёргается челюсть, когда на неё слишком откровенно смотрели.       Он пытался казаться расслабленным.       Но выдавали глаза.       В них было напряжение.       И… злость.       Ему это не нравилось.       И Гермионе почему-то это было приятно.       Хоть кому-то не плевать.       Она уже собиралась подняться и пройтись к коридору — проверить чёрный вход самой, рискнуть, — когда почувствовала, как её резко дёрнули за руку.       Сьюзан.       Она появилась буквально из воздуха, как кошмар.       Лицо хозяйки было перекошено раздражением. Она схватила Гермиону чуть выше локтя так, что ногти впились в кожу.       — Ты что, охренела?! — прошипела она, наклоняясь так близко, что Гермиона почувствовала запах её дешёвых духов. — Ты тут прохлаждаешься на диване, как принцесса, а у меня очередь из людей, которые готовы платить за тебя!       Гермиона резко выдернула руку.       Глаза её вспыхнули.       — Не трогай меня, — сказала она тихо, но грубо.       Это прозвучало не громко.       Но так, что Сьюзан на секунду замерла.       Гермиона держала улыбку на губах, но в голосе была сталь.       Сьюзан прищурилась.       — Слушай сюда, «Рассвет». Здесь не ты выбираешь.       — Я выбираю, — спокойно ответила Гермиона. — Потому что я не собираюсь обслуживать десять жалких идиотов за мелочь, когда могу найти одного, который заплатит больше.       Сьюзан скривилась.       — И где он? Твой богатый клиент?       Гермиона повернула голову, уже зная, куда посмотрит.       Туда, где сидел Малфой.       Туда, где его серые глаза должны были прожигать тьму.       Но угла не было.       То есть угол был — тёмный, пустой, как будто Малфой никогда там не сидел.       Её сердце неприятно дёрнулось.       Блять.       Она быстро прошлась взглядом по залу — по диванам, по бару, по сцене, по лестнице.       Ничего.       Его не было.       Он исчез.       Как всегда.       Как будто его и не существовало.       И это ощущение — что опора исчезла в тот момент, когда она была нужна — разозлило её сильнее, чем Сьюзан.       Гермиона резко перевела взгляд в сторону бара.       Там была макушка Симуса.       Он сидел пол-оборота, будто бы в разговоре с девушкой, но по тому, как напряжены были его плечи, Гермиона понимала: он следит.       Она ткнула пальцем в его сторону.       — Вон он.       Сьюзан повернулась.       Пару секунд смотрела.       А потом расхохоталась — зло, громко, неприятно.       — Этот? — она почти задохнулась от смеха. — Этот идиот за весь вечер заказал один бокал огневиски! И то — медленно, как будто боится опьянеть! А всё остальное время хлебает лимонад!       Сьюзан резко наклонилась к Гермионе, шипя:       — Он не сможет оплатить даже пятнадцать минут, милая. Не позорься.       Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение, густое и опасное.       — Ты не знаешь, кто он, — процедила она.       — Мне плевать, кто он! — Сьюзан резко ткнула пальцем ей в грудь. — Мне важно, кто платит!       Гермиона сжала зубы.       Её ладонь дрогнула — на секунду ей захотелось сделать то, что она делала на тренировках.       Один быстрый удар.       Одно движение.       И Сьюзан бы летела через зал.       Но нельзя.       Нельзя.       Не сейчас.       Сьюзан выпрямилась, ухмыльнулась, как будто наслаждалась тем, что видит её сдержанность.       — Я нашла тебе клиента, — сказала она сладко. — Настоящего. Богатого. И он хочет именно тебя.       У Гермионы по позвоночнику прошёл холод.       — Кто? — спросила она ровно.       Сьюзан медленно улыбнулась.       — Пойдём. Увидишь.       Она развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь — уверенная, что Гермиона последует.       Гермиона раздражённо выдохнула.       Ситуация выходила из-под контроля.       Слишком быстро.       Слишком рано.       И самое плохое — Малфоя не было.       А это значило, что если сейчас всё пойдёт не так… у неё будет меньше секунд, чтобы выкрутиться.       Она поднялась.       Выпрямила плечи.       И пошла следом.       Гермиона шла за Сьюзан, не отставая ни на шаг.       Снаружи это выглядело так, будто она покорно принимает правила игры — слегка покачивающиеся бёдра, уверенная походка, ленивый взгляд. Но внутри она была собрана в тугой узел. Её мозг работал с ледяной точностью, выхватывая каждую мелочь, каждую щель, каждую возможность.       Двери.       Углы.       Скрип половиц.       Кто где стоит.       Кто куда смотрит.       Коридор на втором этаже был длиннее, чем ей казалось раньше. И гораздо темнее. Свет давали редкие лампы под матовыми абажурами, от которых тени ложились неровно — будто сами стены шевелились.       Она запоминала всё.       Слева — две двери, обе с одинаковыми медными табличками. Одна приоткрыта: оттуда пахло сладкими духами и вином. Дальше — лестница, ведущая вниз, и тонкая перегородка, за которой слышался приглушённый смех.       И ещё одна дверь. Незаметная.       С маленькой надписью, почти стёртой: ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД.       Гермиона чуть замедлила шаг, будто случайно, но взгляд впился в эту надпись так, словно она могла прожечь металл.       Хоть что-то.       Сьюзан шла впереди быстро, уверенно — как хозяйка, которая ведёт товар покупателю. Не оглядываясь, она бросила через плечо:       — Не вздумай устраивать спектакль, «Рассвет». Здесь это не любят.       — Я не устраиваю спектаклей, — холодно ответила Гермиона.       Сьюзан усмехнулась.       — Все так говорят. Пока не остаются запертыми.       И именно в этот момент Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение — тяжёлое, опасное.       Сьюзан остановилась.       Перед ними была дверь.       Гермиона узнала её сразу — даже без света, даже без запаха. Слишком знакомая, слишком «правильная».       Комната Медди.       Сьюзан распахнула дверь, резко толкнула Гермиону внутрь так, будто та была не человеком, а мешком.       — Развлекайтесь, — бросила она с насмешкой.       И захлопнула дверь.       Замок щёлкнул.       Гермиона резко развернулась и дёрнула ручку.       Раз.       Два.       Три.       — Чёртова… — прошипела она, ударив ладонью по дереву.       Замок не поддался.       Она застыла на секунду, заставляя дыхание выровняться.       Не паниковать.       Комната была почти тёмной. Горела лишь небольшая лампа на столе, давая мягкий, желтоватый круг света. В этом свете пыль в воздухе казалась золотой.       Запах. Тёмные розы.       Сладкий, густой аромат, от которого у неё неприятно сжался желудок.       И тогда она увидела его.       Мужчина сидел на кровати.       Молодой. Крупный.       Мускулистый, будто выточенный из камня, но одетый так, как одеваются люди, которые привыкли покупать дорогие вещи не потому, что им надо, а потому что им можно. Чёрные волосы аккуратно уложены. Руки — ухоженные. На пальце — кольцо. Лицо красивое. Вполне.       Но в глазах не было ничего джентльменского.       Там горела похоть — яркая, наглая, уверенная.       Он поднялся. Улыбнулся.       — Добрый вечер, — сказал он мягко, будто они встретились в ресторане, а не в комнате, где запирают людей.       Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ.       Медленно. Ровно.       — Добрый вечер, — ответила она так же.       Он сделал шаг ближе.       Гермиона не отступила. Не показала страх. Не дала ему ни миллиметра власти.       Внутри же у неё всё гудело.       Не шуметь. Не ломать. Не устраивать сцену.       Ей нужно было время. Ей нужно было ещё хотя бы пару разговоров с девчонками. Ей нужно было выйти отсюда так, чтобы не поднять тревогу и не сорвать операцию.       Она заставила себя подойти ближе.       Каждый шаг давался, как будто она наступала на стекло.       Она улыбалась. Она держала взгляд.       И одновременно — в тени, у бедра, пальцы уже искали палочку.       Свет был слабый. Он не должен был заметить.       Ещё немного…       Ещё сантиметр…       И вдруг…       Его рука сомкнулась на её запястье.       Не грубо. Не резко. Но так, что сразу стало ясно: это не просьба. Это захват.       Гермиона замерла.       Холод прошёл по позвоночнику, как вода.       Мужчина улыбался всё так же. Но глаза стали чуть темнее.       — Я видел, как ты шевелилась, — сказал он спокойно. — Не надо.       Гермиона попыталась выдернуть руку.       Он не дал. Сжал сильнее.       — Мне нравится, когда девушки играют в магию, — продолжил он, наклоняясь ближе. Его голос стал ниже. — Но не сегодня.       Гермиона сглотнула.       — Ты ошибся дверью, — тихо сказала она.       Мужчина усмехнулся.       — Нет. Я как раз попал туда, куда хотел.       Он резко вывернул её руку так, что пальцы разжались.       Палочка скользнула. Почти бесшумно упала возле двери. И Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось — будто вместе с палочкой упал весь её план.       Она попыталась ударить коленом.       Он поймал движение, будто ожидал.       — О, — тихо сказал он. — Ты из тех, кто строит из себя недотрог.       И в его голосе прозвучало довольство.       Это было хуже всего.       Гермиона рванулась, пытаясь вывернуться.       Он толкнул её на кровать. Не аккуратно. Не игриво. Резко.       Матрас пружинисто прогнулся.       Гермиона тут же попыталась подняться — и он навалился сверху, прижимая её своим весом так, что воздух на секунду исчез из лёгких. Она почувствовала его дыхание у лица. Почувствовала запах дорогого алкоголя и чего-то ещё — горького.       Он впился в ее губы настойчивым поцелуем, не давая возможности отвернуться. Гермиона почувствовала его руку между ног, которой он задрал юбку и потянулся к трусикам.       — Я люблю, когда сопротивляются, — сказал он прямо ей в губы. — Но не переигрывай.       Гермиона брыкнулась, пытаясь сбросить его, сделать захват, но он был тяжелее. Сильнее. И опытнее в грубой силе, чем она ожидала.       Её сердце билось так громко, что она слышала его в ушах. Кровь стучала. Зрение стало резче.       Думай. Думай, Гермиона.       Палочка у двери. Дверь заперта.        Окно? Она не видела окна.       Сьюзан не придёт. Никто не придёт.        А Малфой…       Где ты, чёрт тебя подери?!       Гермиона лежала на кровати, вжавшись в матрас, будто он мог стать бронёй.       Воздуха не хватало. Не потому что кто-то перекрывал ей дыхание — нет. Просто грудь была стянута страхом так, что лёгкие отказывались расширяться. В ушах шумело, как в поезде, и этот шум глушил всё: мысли, звуки, собственное имя.       Она видела перед собой чужое лицо слишком близко. Слишком уверенное. Слишком довольное.       И самое страшное было не в его силе — а в ощущении, что в этом месте никто не услышит. Никто не вмешается. Что здесь всё устроено так, чтобы человек оставался один на один с тем, кто сильнее.       Гермиона дёрнулась, пытаясь вырваться, но он прижал её сильнее, и матрас жалобно скрипнул. Он уже расстегивал брюки, продолжая яростно целовать.       Она стиснула зубы до боли.       Она успела только вдохнуть — резкий, рваный, как перед прыжком в ледяную воду, — когда в коридоре раздался громкий стук.       Один.       Второй.       Будто кто-то бил кулаком по двери, не спрашивая разрешения.       Мужчина над ней замер, раздражённо повернув голову.       — Что за…       Третий удар был таким, что дверная ручка дёрнулась.       А потом — щёлк.       И дверь распахнулась так резко, что лампа на столе дрогнула, бросив по комнате длинные, ломаные тени.       Мужчина успел оторваться от Гермионы — буквально на долю секунды.       Но этой секунды ему не хватило. Его отшвырнули. С такой силой, будто он был не взрослым, крупным человеком, а просто мешком.       Гермиона моргнула — один раз, второй.       В глазах рябило, всё плыло.       Но фигуру она узнала сразу.       Высокий силуэт в чёрном. Белые волосы, которые даже в тусклом свете казались почти серебром. Серые глаза — холодные, острые, как лезвие.       Малфой.       Драко Малфой стоял между ней и этим мужчиной так, будто был создан для этого момента.       И на его лице не было привычной насмешки. Только ярость. Такая чистая, что она почти пугала.       Мужчина вскочил первым — быстрый, злой, слишком уверенный в себе. Он ударил, не думая, целясь прямо в челюсть. Малфой увернулся. Сдвинулся в сторону почти лениво — и в следующую секунду врезал.       Раз.       Второй удар.       Третий.       С неистовой, звериной силой, которую Гермиона никогда не видела в нём раньше.       Мужчина отшатнулся, попытался ответить — и снова получил. Он выругался, пошёл вперёд, ударил ещё раз — и на этот раз Малфой не успел полностью уйти: кулак задел его скулу.       Гермиона вздрогнула.       У Малфоя на лице мгновенно выступила кровь — тёмная, резкая линия на бледной коже. Но он даже не моргнул. Только улыбнулся. Жутко.       И сказал низко, отчётливо, так, что у Гермионы по позвоночнику прошёл ток:       — Она моя.       Мужчина рассмеялся — глухо, зло.       — Да ну?       Малфой не ответил.       Он просто ударил снова. И снова. С каждым движением он становился всё более опасным — не как аристократ, не как волшебник, а как человек, который готов разорвать горло голыми руками.       Он схватил мужчину за ворот рубашки. Тот попытался вырваться — Малфой рванул его на себя и с силой впечатал в дверь.       Бах.       Ещё раз.       Бах.       Третий — и в этот раз дверь содрогнулась, будто могла сломаться.       Мужчина захрипел.       Малфой наклонился к нему почти ласково — и прошипел:       — Ещё раз. Ещё один шаг к ней — и ты отсюда не выйдешь живым.       И затем, не давая тому опомниться, вытолкал его в коридор.       Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. И наступила тишина. Такая густая, что в ней было слышно, как Гермиона дышит.       Малфой стоял к ней спиной. Его плечи поднимались и опускались. Быстро. Резко. Он будто всё ещё дрался — даже когда драка закончилась.       Потом он медленно повернулся.       И Гермиона увидела, как изменилось его лицо.       Ярость исчезла. Будто её выдернули. Осталось другое. Беспокойство. Настоящее. Человеческое.       Он сделал шаг к кровати.       Ещё один.       И вдруг опустился перед ней на корточки, как будто боялся, что если подойдёт ближе — она исчезнет.       — Ты… — его голос был хриплым. — Ты в порядке?       Гермиона не сразу смогла ответить.       Она смотрела на него, и внутри всё дрожало — от облегчения, от злости, от адреналина.       Она кивнула. Потом выдавила:       — Да.       И тут же, будто зацепившись за единственную реальность, указала на его лицо.       — У тебя кровь.       Малфой даже не посмотрел.       Будто это не имело значения.       Его глаза потемнели.       — Какого чёрта ты пошла сюда? — резко спросил он. — Ты же прекрасно знала, зачем она тебя ведёт.       Гермиона почувствовала, как внутри вспыхивает злость — горячая, спасительная.       Она выпрямилась, сжимая пальцы в кулаки.       — Я бы придумала что-то!       — Ты видишь, как ты «придумала»?! — рявкнул Малфой.       Он резко поднялся, нависая над ней. Его голос сорвался.       — Если бы я не успел… что бы случилось, Грейнджер? Это входило в твой план?! Или ты решила, что можешь всё контролировать?!       Гермиона вскочила с кровати так быстро, что юбка костюма взметнулась.       — А если бы ты не исчез в самый нужный момент, как ты делаешь это всегда, ничего бы не случилось! — выпалила она.       Малфой замер.       — Я не исчезал.       — Исчезал! — Гермиона шагнула ближе, почти толкнула его грудью. — Я собиралась выбрать тебя в качестве клиента. Ты был в зале. Я видела тебя. А потом — тебя не было!       Малфой выдохнул сквозь зубы.       И это был тот выдох, в котором смешались злость и что-то ещё. Тревога.       — Я был рядом всё это время, — сказал он жёстко. — Пересел ближе, чтобы никто не смог тебя увести.       Гермиона моргнула.       — Я…       — Ты просто не видела, — отрезал он. И, не давая ей вставить слово, добавил тем же тоном, будто сдерживал себя из последних сил: — Этот мудак не должен был оказаться здесь. Потому что я дал самую высокую цену, чтобы никто не смог к тебе прикоснуться.       Гермиона застыла.       Её сердце пропустило удар.       Слова осели внутри медленно, как капли яда — только это был не яд.       Это было… что-то другое.       — Ты… — она выдохнула, не узнавая собственный голос. — Ты заплатил?       Малфой посмотрел на неё так, будто она задаёт самый глупый вопрос на свете.       — Конечно.       Он шагнул ближе.       Его пальцы дрожали — едва заметно. От адреналина. От ярости. От того, что он едва успел.       Гермиона смотрела ему в глаза.       Серые. Тяжёлые.       И вдруг в ней что-то сорвалось.       Не мысль.       Не план.       Не логика.       Просто чувство — дикое, живое, голодное.       Он был рядом. Он пришёл. Он спас. Он переживал.       Гермиона резко сократила расстояние — и впилась в его губы. Это не было нежно. Это было как удар. Как попытка убедиться, что он настоящий.       Малфой замер на полсекунды — и тут же схватил её, прижимая к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. Его ладонь легла на её талию. Вторая — на затылок. Он ответил на поцелуй с такой жадностью, будто держался на одном этом.       Поцелуй был почти болезненным. Болезненным от того, как давно она не чувствовала его губ. Его запах. Его руки. Его привычку тянуть к себе так, словно весь мир должен исчезнуть.       Гермиона вдруг осознала, как сильно скучала.       По нему. По этому ощущению — что рядом есть кто-то, кто не даст ей упасть.       Она выдохнула ему в губы, не в силах остановиться.       А Малфой, всё ещё дрожа от ярости, прижал её ещё сильнее — будто боялся, что если отпустит, она снова окажется одна в этой комнате.       Симус ворвался в комнату так, будто его вышвырнули сюда пинком — дверь ударилась о стену, лампа на столе дрогнула, и тёплый полумрак мгновенно разорвался его тяжёлым дыханием.       — Блять… — выдохнул он, согнувшись пополам и уперев руки в колени. — Извиняюсь, что прервал… — он поднял голову, и его взгляд метнулся от Гермионы к Малфою. — …что бы это ни было. Но у нас проблемы.       Гермиона резко отстранилась от Малфоя, словно её окатили ледяной водой.       Её губы всё ещё горели. Дыхание всё ещё сбивалось. И тело всё ещё помнило, как его руки держали её так, будто он не собирался отпускать вообще никогда.       Она задержала взгляд на Малфое всего на секунду — ровно на одну, слишком долгую, чтобы это было случайно, — и перевела его на Симуса.       — Что случилось? — голос у неё прозвучал ровно. Слишком ровно.       Симус сглотнул.       — Кто-то сдал, что среди посетителей авроры. — Он выпрямился, и теперь его лицо было не просто напряжённым — злым. — Они начали шептаться, охрана поднялась. Нас ищут. Уже. Прямо сейчас.       В комнате на мгновение стало тихо.       Только гул в ушах Гермионы — остаток страха и адреналина — никуда не делся.       Малфой шагнул вперёд.       — Кто «они»? — холодно спросил он.       Симус нервно махнул рукой.       — Сьюзан, охрана, эти… их ручные ублюдки. Они уже перекрывают коридоры. Я видел, как они вытаскивали палочки.       Гермиона моргнула один раз.       В голове что-то щёлкнуло — то самое состояние, когда эмоции уходят на задний план, а остаётся чистая работа.       — Ладно. — Она подняла палочку с пола, где та валялась возле двери, и сжала её так крепко, что костяшки побелели. — Идём. За мной.       — Грейнджер… — Малфой хотел что-то сказать.       — За мной, Малфой. — Она бросила на него быстрый взгляд, и в нём было всё: и злость, и благодарность, и приказ.       Малфой стиснул челюсть, но подчинился.       Симус тоже.       Гермиона распахнула дверь — и они вылетели в коридор.       Там было душно. Грязно. Слишком тесно. Запах дешёвых духов, пота и чего-то сладкого, липкого, как алкоголь, ударил в лицо.Из-за дверей доносились стоны, смех, музыка — но теперь всё это звучало как издевательство.       Она бежала, не оглядываясь. Только считала повороты.       Левее. И прямо. Ещё один коридор.       И наконец — дверь, которую она заметила раньше.       Невзрачная, металлическая, с маленькой табличкой: ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД.       Гермиона почувствовала, как внутри вспыхнула короткая, жадная надежда.       — Туда! — выдохнула она.       Они уже почти добежали до середины коридора, когда воздух впереди вспыхнул. Первое заклинание ударило в стену рядом с ними, выбив кусок штукатурки. Второе пронеслось над головой Симуса. Третье — Малфой отбил взмахом палочки, даже не сбавляя шаг.       — Ложись! — рявкнул он, и Гермиона рефлекторно пригнулась.       С конца коридора, в полосе света, стояла Сьюзан. Её лицо было перекошено яростью. Рядом — двое охранников, широкоплечие, с палочками в руках.       Сьюзан кричала так, что её голос резал слух:       — Не упустить её! Схватить! Она моя!       — Да пошла ты, — выдохнул Симус, и в его голосе было столько ненависти, что Гермиона на секунду удивилась.       Малфой встал чуть впереди, прикрывая её плечом.       — Грейнджер! — крикнул он через шум заклятий. — Открывай дверь! Мы прикроем!       Гермиона сорвалась к двери.       Сердце билось в горле. Пальцы дрожали, но палочка была продолжением руки. Она ударила заклинанием по замку.       — Алохомора!       Ничего.       Дверь даже не дрогнула.       — Чёрт… — прошипела она.       Ещё раз. Сильнее.       — Алохомора!       Ответом была глухая вибрация — будто она билась о камень.       Сьюзан заорала что-то охране, и заклятия посыпались плотнее. Стена рядом с Малфоем вспыхнула — он отбил. Симус выругался, отбивая другое.       — Гермиона! — крикнул Симус. — Быстрее!       Гермиона прижалась лбом к холодному металлу двери на долю секунды.       Заклятие запирания. Сильное. Наверняка стационарное.       Тогда…       Она вдохнула. Медленно.       И тихо, почти нежно, прошептала:       — Конфринго.       Взрыв был настолько мощным, что воздух в коридоре словно лопнул. Дверь выгнуло наружу, металл завизжал, и ударная волна швырнула Гермиону назад. Она ударилась спиной о стену, на секунду ослепла от вспышки.       В ушах звенело. Рот наполнился металлическим вкусом.       Она услышала, как Малфой выкрикнул её имя — не приказом, не холодно. По-настоящему.       — Гермиона!       Она моргнула.       Один раз.       Второй.       Свет вернулся.       Она увидела дыру, где была дверь. Увидела улицу — тёмную, пустую. Увидела дым.       И поняла: получилось.       — Вперёд! — сипло крикнула она, поднимаясь на ноги.       Малфой схватил её за локоть, удержал, проверяя взглядом, цела ли.       — Ты…       — Жива, Малфой! — рявкнула она, вырываясь. — Потом!       Они рванули наружу.       Холодный ночной воздух ударил в лицо — как пощёчина, но спасительная. Лондон снаружи был чёрным, мокрым, пустым. Улица была нежилой — ни окон, ни фонарей, только тусклая вывеска «Восточной звезды» вдалеке и редкие отражения на мокром асфальте.       Сзади — крики. Топот.       И снова заклятия.       Они бежали, не разбирая дороги, только вниз по ступеням, по узкому спуску, который вёл от пожарного выхода.       Симус споткнулся на последней ступени, но Малфой резко дёрнул его за ворот, не давая упасть.       — Держи темп, Финниган, — процедил он.       — Да пошёл ты, Малфой! — задыхаясь, огрызнулся Симус. — Но спасибо.       — У вас роман? — выдохнула Гермиона, не оборачиваясь.       — Не в этой жизни! — одновременно выпалили оба.       И от этой нелепой синхронности Гермиона вдруг почувствовала, как в груди что-то отпускает. Совсем чуть-чуть.       Они вылетели на улицу.       Тьма была плотной, как ткань. Но её постоянно разрезали вспышки заклятий, которые летели вслед, освещая их силуэты на секунду — как мишени.       Гермиона бежала первой.       Она всё время оглядывалась краем глаза — чтобы никто не отстал.       Симус тяжело дышал, но держался.       Малфой был рядом, чуть позади неё — как тень, как защита. Он отбивал заклятия почти автоматически, не сбавляя шаг.       Один удар прошёл слишком близко — Гермиона почувствовала жар у плеча.       — Ближе! — рявкнул Малфой. — Не растягиваться!       — Я и так бегу на каблуках, — процедила Гермиона, и в её голосе была настоящая ярость.       Симус хрипло рассмеялся.       — Это самое страшное оружие сегодня — её каблуки!       — Заткнись! — одновременно бросили Гермиона и Малфой.       Они пробежали ещё квартал. Ещё один поворот.       И когда крики позади стали тише, когда заклятия перестали лететь так плотно, Гермиона резко остановилась, развернулась, схватила обоих за плечи.       — Держитесь, — коротко сказала она.       Малфой напрягся.       — Грейнджер, ты уверена, что…       — Да.       И прежде чем кто-то успел сказать ещё хоть слово, Гермиона аппарировала.       Аппарация выбила из лёгких воздух, как удар под рёбра.       Гермиона резко вдохнула — и тут же закашлялась, потому что в горло будто попала вся пыль Лондона разом.       Под ногами влажно блестела брусчатка Косого переулка, вывески дремали в тусклом свете, и только несколько лавок ещё держали двери открытыми: где-то на углу горел жёлтый огонёк у аптекаря, чуть дальше слышалось ленивое звяканье колокольчика над дверью круглосуточной булочной. Ночь здесь была другая — тише, плотнее. Без криков, без музыки, без чужих рук и липких взглядов.       Только они трое.       Симус согнулся, уперев ладони в колени, и тяжело выдохнул:       — Мерлин… — он поднял голову, сдувая прядь волос со лба. — Это было… интересно.       Гермиона фыркнула — хрипло, без смеха, просто на автомате.       — На сегодня хватит физических упражнений, Финниган. — она выпрямилась, заставляя себя дышать ровно, будто ничего не произошло. — Завтра утром всё обсудим. Нормально. По пунктам.       Малфой стоял рядом, чуть в стороне, но так, будто всё равно закрывал её собой от любой опасности. Его мантия была расстёгнута, дыхание ровнее, чем у них обоих — раздражающе ровное. На скулах ещё держалось напряжение, а в серых глазах не было ни капли расслабленности.       Гермиона машинально повернула голову и увидела часы на вывеске у лавки с артефактами — стрелки показывали время.       И в мозгу, как заклинание по нервам:       Блять.       Она застыла на секунду, будто её снова ударило — но не заклятием. Осознанием.       Джеймс.       Ресторан.       Записка.       Сова.       «Буду ждать. Сегодня. Не пропусти.»       Гермиона резко закрыла глаза и выдохнула сквозь зубы:       — Блять.       Симус и Малфой одновременно посмотрели на неё.       Слишком одинаково.       Слишком подозрительно.       — Что? — осторожно спросил Симус.       Гермиона махнула рукой, как будто отгоняла от себя этот факт реальности.       — Забыла. У меня была запланирована встреча.       Симус поднял брови, и в его лице появилась эта противная, живая догадка, от которой хочется швырнуть в человека чем-нибудь тяжёлым.       — А-а-а, — протянул он.       Малфой не сказал ни слова. Но его взгляд стал…другим. Сдержаннее. Жёстче. Как будто он уже всё понял — и это ему не понравилось.       Гермиона быстро добавила:       — Это уже неважно.       Симус, наоборот, будто ожил.       Он выпрямился, потёр шею, посмотрел на них обоих и резко понял, что сейчас — самое лучшее время исчезнуть.       — Ладно… — он кашлянул. — Я… я пойду.       — Финниган, — окликнула Гермиона, уже деловым тоном. — Завтра утром. Без опозданий.       — Да-да. — он поднял руки, будто сдаётся. Потом пробормотал: — Мне нужно выпить. Очень. Прямо сейчас.       И, не глядя назад, быстро ушёл вниз по переулку, в сторону тусклого света.       Они остались вдвоём. Тишина стала ощутимой.       Слишком интимной. Слишком опасной.       Гермиона стояла, чувствуя, как холодный воздух липнет к коже, и только сейчас осознала, что её пальцы всё ещё дрожат. Она опустила взгляд на свои ноги и медленно сняла каблуки. Один. Потом второй. С облегчением, почти стыдным.       Брусчатка под ступнями была холодной — но это было лучше, чем ощущение, что она всё ещё там, в той комнате, на той кровати.       Малфой смотрел на неё. Не на ноги. На лицо.       — Как ты? — спросил он тихо.       Гермиона не подняла глаз сразу.       Она сглотнула.       — Я в порядке.       Он не поверил.       Это было видно по тому, как он чуть сжал челюсть.       — Ты дрожишь.       — Это адреналин.       — Это страх.       Она подняла на него глаза.       — Не начинай, Малфой.       Он сделал шаг ближе. Не резко. Не давя. Но так, что между ними стало слишком мало воздуха.       — Мы собираемся обсудить то, что случилось до прихода Финнигана? — спросил он ровно.       Гермиона резко вскинула подбородок.       — Нам нечего обсуждать.       Малфой хмыкнул. Тихо. С едва заметной насмешкой, но без привычной лёгкости.       — Уверена?       Она посмотрела на него так, будто могла этим взглядом стереть ему память.       — Абсолютно.       Её голос был твёрдым, но сердце, предательское, билось слишком быстро.       Малфой наклонил голову набок.       — Это ничего не значило? — уточнил он, словно проверяя.       Гермиона сжала каблуки в руках сильнее.       — Ничего. Я просто… — она на секунду запнулась, и это выбесило её. — Я просто выполнила твоё желание.       Малфой улыбнулся.       И эта улыбка была опасной. Не злой. Не насмешливой.       Слишком понимающей.       — Так и подумал, — сказал он тихо.       Гермиона зло прищурилась.       — Ты невыносим.       Она развернулась, резко, чтобы не дать себе ни секунды подумать, и пошла по переулку босиком, с каблуками в руках. Шаги получались тихими — не было больше этого стука, который она так ненавидела и который так любил слушать Малфой.       — Грейнджер.       Его голос догнал её в спину. Сердце тут же ударило сильнее, будто он произнёс не фамилию, а заклинание.       Она остановилась. Почти не дыша.       И обернулась.       Малфой стоял на месте, руки в карманах мантии, и смотрел на неё так, будто она — единственное, что здесь настоящее.       Он чуть наклонил голову.       — Ты не собираешься аппарировать?       Гермиона сжала губы.       — Нет.       — Тогда… — он перевёл взгляд на каблуки в её руках. — Ты не собираешься превратить их во что-то удобное, чтобы дойти?       Гермиона медленно моргнула.       — Нет.       Малфой улыбнулся шире.       — Ты сумасшедшая.       Гермиона вдруг улыбнулась ему в ответ.       Чуть-чуть. Слишком искренне.       — Знаю.       Она развернулась снова и пошла дальше.       И уже через несколько шагов почувствовала это — его взгляд, тяжёлый, цепкий, как прикосновение.       Она не оборачивалась, но знала.       И это раздражало. И… грело.       Гермиона бросила через плечо, не замедляя шаг:       — Перестань пялиться на мою задницу.       На секунду воцарилась тишина.       Потом она почти услышала, как он закатывает глаза.       — Грейнджер, — голос у него был ленивый, но в нём пряталось слишком много. — Ты идёшь босиком по Косому переулку в юбке, которая должно быть запрещено законом. Я не виноват, что у меня есть глаза.       Гермиона фыркнула.       — Тогда используй их по назначению и смотри вперёд.       — Я и смотрю, — спокойно ответил он.       И от этой фразы у неё по позвоночнику пробежало что-то тёплое, предательское.       Она закусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться сильнее, но было поздно. Что-то приятное, живое, неожиданное разлилось внутри неё — как огневиски, только без жжения.       Она продолжала идти и даже не пыталась ускориться. Потому что, впервые за долгое время, ей не хотелось убежать.

***

      Гермионе не было холодно.       Ночной Лондон дышал сыростью, мокрым камнем и поздними фонарями, но она ещё в Косом переулке наложила на себя согревающее заклятие — и теперь тепло держалось тонким, невидимым коконом под кожей. Оно не грело как огонь. Скорее как чужая ладонь на спине: ровно, тихо, настойчиво.       Она шла босиком, держа каблуки в руке, и каждый шаг по асфальту отзывался лёгкой болью в ступнях — честной, земной, успокаивающей. После всего, что было в «Восточной звезде», боль казалась почти… нормальной.       Она устала так, что мышцы ныли даже там, где не должно было болеть. Волосы пахли дымом, дешёвым парфюмом и чужими руками. На коже остались следы — не синяки, нет… но ощущение чужого прикосновения, как грязь, которую не смоешь заклятием.       Она была голодной до тошноты. Не той лёгкой голодной, когда можно подождать, а до состояния, когда желудок сжимается, будто пытается наказать её за то, что она снова забыла о себе.       И всё равно… почему-то уголки губ были приподняты.       Её раздражало это.       Ей не нравилось, что внутри было что-то тёплое — как маленькая искра, которую она не просила.       Малфой.       Она поймала себя на этой мысли и резко сжала каблуки в руке, будто хотела раздавить саму идею.       Лондон был тихим. Не мёртвым — живым, но сонным. Где-то далеко проехала машина, мокрые шины прошуршали по дороге. Где-то хлопнула дверь. Где-то за стеной одного из домов смеялись, но смех быстро затих.       Гермиона свернула на свою улицу.       И с каждым шагом ощущение лёгкости, которое она несла на себе последние двадцать минут, начинало растворяться.       Она поднялась по ступеням подъезда тихо, осторожно. Привычка. Аврорская. Даже после долгого дня она умела двигаться так, чтобы не быть услышанной. Пальцы автоматически нащупали ключ в кармане мантии, и она уже почти улыбнулась — глупо, устало — предвкушая горячий душ и хоть какой-то кусок еды.       Она подошла к своей двери и остановилась. Сначала она не поняла, что именно увидела. Просто… что-то лежало на коврике.       Что-то тёмное. Что-то чужое.       Её мозг попытался объяснить это самым простым способом.       Соседи перепутали? Курьер?       Блейз опять решил пошутить?       Но сердце уже знало. Оно пропустило удар. А потом ударило так сильно, что на секунду Гермионе показалось — оно просто вырвется из груди и упадёт туда же, на этот чёртов коврик.       Она медленно опустила взгляд.       Букет. Розы.       Тёмно-красные — почти чёрные в тусклом свете лестничной лампы. Бархатные лепестки, тяжёлые, как кровь. Чётное количество.       Она не могла пошевелиться. Не сразу.       Всё тело сковало ледяной, мгновенный страх — такой чистый, что он не оставлял места ни логике, ни гневу, ни рациональности. Каблуки выпали из её руки. С грохотом. Они ударились о ступеньку, подпрыгнули, покатились — звук эхом разнёсся по подъезду, будто выстрел.       И Гермионе было плевать.       Её не волновало, что сейчас кто-то откроет дверь и выглянет, сонный и злой. Её не волновало, что она сама только что выдала своё присутствие всем, кто мог быть рядом.       Потому что в этот момент мир сузился до одного. До букета. До цвета. До чётного числа. До ленты.       Чёрная лента была обвязана аккуратно, почти красиво. И это делало всё хуже. Это не было сделано в спешке. Не было случайностью. Не было «ошибкой». Это было намеренно.       Она опустилась на корточки медленно, как будто боялась, что если сделает резкое движение — розы оживут и укусят её. Пальцы дрожали. Не сильно. Едва заметно. Но Гермиона заметила.       И от этого стало ещё страшнее.       К ленте была привязана записка. Небольшой прямоугольник плотной бумаги. Чёрные чернила. Почерк — ровный, аккуратный.       Она не спешила брать, потому что знала: как только она прочитает, пути назад не будет. Но она всё равно взяла.       Сжала бумагу двумя пальцами, как что-то заразное, и развернула. Внутри было всего несколько слов.       «Скоро я тебя спасу».       Гермиона уставилась на фразу.       Время на секунду остановилось. Её дыхание стало слишком громким. Согревающее заклятие всё ещё работало, но по позвоночнику прошёл холод — настоящий, не от воздуха. От смысла.       Она перечитала.       Снова. И снова.       — Нет… — прошептала она так тихо, что это скорее было движением губ, чем звуком.       Её пальцы сжали записку сильнее, бумага смялась.       Она резко подняла голову, оглядывая лестничную клетку, будто могла увидеть его в темноте — в углу, за перилами, на площадке этажом выше. Но там никого не было. Только тишина. Только лампа, которая чуть мерцала. Только запах мокрой штукатурки и старого дерева.       И её собственный пульс, стучащий в ушах.       Она медленно встала.       Розы лежали у её двери, как метка.       Как приговор.       Как… приглашение.       Гермиона почувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое.       Гнев?       Паника?       Ненависть?       Нет.       Это было хуже. Это было ясное, холодное понимание.       Она знала.       Теперь она знала точно, кто станет следующей жертвой.       Не Медди. Не Дорис. Не Эмилия. Не какой-то безымянной женщиной, которую можно будет вписать в отчёт.       Она.       Гермиона Грейнджер.       Она медленно повернулась к двери, ключ всё ещё был в её руке.        Она резко открыла глаза.       Сжала ключ так, что металл впился в кожу. И, не поднимая роз, не касаясь их больше ни секунды, открыла дверь и вошла в квартиру, прошептав заклинание. Букет вспыхнул ярким пламенем. 

Вместе с цветами сгорел и покой Грейнджер.