Глава 7
10 марта 2026 г., 00:36
Гермиона не спала.
Она лежала на спине, неподвижно, в полной темноте, и слушала, как дом живёт своей ночной жизнью: где-то капала вода в трубе, где-то скрипели старые перекрытия, иногда с улицы доносился редкий звук проезжающей машины.
Но сильнее всего она слышала собственное дыхание. Каждый вдох был слишком громким. Каждый выдох — слишком коротким.
Ей казалось, что он где-то рядом. Не обязательно в квартире. Не обязательно под дверью. Но в Лондоне. В этой же ночи. В этих же мокрых улицах.
В мыслях снова и снова всплывали розы.
Тёмно-красные.
Чёрная лента.
И записка.
«Скоро я тебя спасу».
Гермиона ловила себя на том, что встаёт каждые двадцать минут, босиком проходит по квартире, проверяет замки, окна, шторы. Потом возвращается в постель и снова лежит неподвижно, как будто если она не будет двигаться — её не заметят.
И в какой-то момент ей стало смешно. Не весело. Не истерично. А… горько.
Вот ты, Гермиона Грейнджер. Руководитель отдела. Женщина, которая пережила войну. Которая видела смерть, пытки, предательство. И тебя пара роз довела до дрожи.
Она сжала зубы и снова закрыла глаза. Но сон так и не пришёл.
Утро добило её окончательно.
Она стояла на кухне, держала кружку с кофе, который так и не выпила, и читала газету, которую принесла сова.
На первой полосе — жирный заголовок, кричащий, мерзкий:
«ЛОНДОН В СТРАХЕ: МАНЬЯК УБИВАЕТ, А МИНИСТЕРСТВО БЕЗДЕЙСТВУЕТ»
Подзаголовок был ещё хуже:
«АВРОРЫ БЕСПОЛЕЗНЫ: ПОТТЕР И ГРЕЙНДЖЕР НЕ СПРАВЛЯЮТСЯ»
Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение — горячее, резкое, но бессильное.
— Конечно, — прошептала она, глядя на строчки. — Конечно вы всё узнали.
Она не удивилась. Она знала, что это случится. Просто надеялась выиграть хотя бы пару дней. Но журналисты были как крысы: стоило появиться запаху крови — и они уже здесь.
Она бросила газету на стол так, что та раскрылась сама, и её взгляд снова упал на слова.
Маньяк. Бездействие. Авроры.
И ещё одна мысль, более личная, более опасная:
Если они узнали… значит, мог узнать и он.
В министерство она пришла первой.
Это было необычно — обычно она приходила раньше многих, но не настолько. Сегодня же коридоры ещё спали: редкие шаги, тусклый свет, запах чернил и старой бумаги.
Её кабинет встретил её тишиной.
Она закрыла дверь. Села в кресло. И долго не двигалась.
Перед ней лежали дела жертв, разложенные аккуратно, по привычке: фотографии, отчёты, показания, схемы. Всё было на своих местах — идеально, как она любила.
И от этого становилось только хуже.
Потому что её мысли были не в бумагах, а в будущем.
В том, что может появиться ещё одно дело.
С её фамилией.
С её фотографией.
С её возрастом.
С её «маглорождённая» в графе, которую кто-то обязательно напишет слишком сухо, слишком официально.
Она медленно провела пальцем по краю одного из листов, будто это могло удержать её в реальности.
Рядом лежала газета.
Её злость, её стыд, её усталость. Её головная боль.
Гермиона смотрела на бумаги, но не видела их.
Перед глазами всё время всплывала одна картинка: букет у двери.
Она представила, как кто-то фотографирует её квартиру, как журналисты стоят под окнами, как её имя попадает в статьи.
И как он читает.
И улыбается.
Её сердце сжалось.
Она резко опустила голову на стол. Лоб коснулся прохладной поверхности. Гермиона закрыла глаза и тяжело выдохнула. Дышать было трудно. Как будто воздух стал густым. В голове шумели вопросы. Слишком много. И ни одного ответа.
Она знала только одно.
Она приняла решение.
Никому. Пока. Не говорить.
Ни Поттеру.
Ни ребятам.
Ни тем более министру.
Потому что как только она скажет — всё изменится. Начнётся хаос. Паника. Охрана. Протоколы. И маньяк поймёт, что она боится.
А Гермиона не могла позволить себе выглядеть жертвой. Даже если ей уже оставили цветы.
Дверь тихо отворилась.
Гермиона не подняла голову сразу.
Она услышала шаги — уверенные, ровные. Не Финниган. Не Смит. Не Нотт.
И почему-то её сердце дёрнулось.
Она подняла взгляд.
Малфой стоял в дверях.
Мантия на нём была застёгнута, волосы чуть влажные — будто он попал под дождь. Лицо хмурое, взгляд цепкий.
Он смотрел на неё так, будто видит насквозь.
— Грейнджер, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Что с тобой?
Гермиона моргнула.
Слишком медленно. Слишком устало.
— Ничего.
Малфой подошёл ближе.
— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет или ты кого-то убьёшь. Я не уверен, что мне нравится любой из вариантов.
Гермиона резко выпрямилась.
— Я сказала: ничего.
Он не отступил.
Его взгляд стал чуть темнее.
— Болезнь…вернулась?
Гермиона замерла.
Слово «болезнь» резануло сильнее, чем должно было. Слишком много воспоминаний. Слишком много того, что она никогда не хотела обсуждать — ни с ним, ни вообще.
Её голос стал резким, почти грубым:
— Нет.
И в этой короткой фразе было всё: не лезь, не трогай, не вспоминай, не смей.
Малфой смотрел на неё секунду.
Две.
Потом его челюсть чуть напряглась, но он… отпустил.
Не стал давить. Не стал продолжать.
Он понял.
И это почему-то ударило ещё сильнее, чем вопрос.
— Тогда что? — спросил он уже тише.
Гермиона отвела взгляд.
— Плохо спала.
Малфой пристально смотрел на неё, как будто видел то, что она не сказала.
Как будто знал, что это не просто бессонница.
Но он не сказал: «Ты врёшь».
Он просто подошёл к её столу и молча поставил на него стакан.
Только теперь Гермиона заметила, что всё это время в его руке был кофе. Для неё. Тёплый. Свежий.
Она медленно перевела взгляд на стакан. Потом на него.
Её бровь поднялась сама собой.
— Ты… принес мне кофе?
Малфой пожал плечами, будто это была самая незначительная вещь на свете.
— Да.
— На стакане написано «лавандовое молоко», — сухо заметила Гермиона. — Я такое не пью.
Она сделала паузу.
И добавила, чуть тише:
— Уже не пью.
Малфой посмотрел на неё.
И в его голосе не было насмешки. Только ровная уверенность:
— Раньше тебе помогало от головной боли.
Гермиона застыла.
Её пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Она старалась не показать, но внутри что-то сжалось.
Он помнил.
Спустя столько времени. Спустя всё. Он помнил такую мелочь.
Она резко отвела взгляд, будто это могло спасти её от этой мысли.
— Не делай из этого… — начала она.
— Я ничего не делаю, — перебил он спокойно.
И, как будто это не было ничем особенным, Малфой прошёл к столу Нотта — тому самому, который постепенно стал и его местом — и сел, откинувшись на спинку стула.
Будто он здесь давно.
Будто это нормально.
Будто он не просто пришёл — он остался.
Гермиона на секунду поймала себя на мысли: ему действительно нужен свой стол.
И тут же мысленно себя одёрнула.
Она снова посмотрела на кофе. Сверлила его взглядом долго. Слишком долго.
Потому что если она сейчас возьмёт — это будет означать, что она принимает.
Заботу. Тепло. Что-то человеческое.
А она сегодня не хотела быть человеком. Она хотела быть холодной. Непробиваемой. Профессиональной. Но голова пульсировала так, что уже начинало мутить.
Гермиона медленно взяла стакан. Осторожно. Как будто он мог взорваться.
Сделала маленький глоток.
Вкус был мягким, чуть сладким, с едва уловимой лавандой — спокойной, почти домашней. И тепло кофе разлилось по горлу, по груди.
Она сделала второй глоток. Третий. И вдруг поняла, что дышать стало легче. Головная боль — не исчезла, но отступила. Как будто кто-то убавил громкость в её голове.
Она замерла, удивлённая этим ощущением.
Малфой смотрел на неё молча.
И только когда Гермиона опустила стакан на стол, он сказал, тихо, без насмешки:
— Ты не обязана всё тащить на себе одна.
Гермиона подняла глаза.
В его взгляде было что-то… опасно искреннее.
И это пугало сильнее, чем розы у двери.
Она сглотнула.
— Я справлюсь.
Малфой чуть прищурился.
— Я не сомневаюсь. — пауза. — Но я видел, как ты «справляешься» вчера.
Гермиона напряглась.
— Малфой…
— Не спорь со мной, — резко сказал он. Потом сам же сбавил тон, будто понял, что давит. — Просто… скажи, что происходит.
Гермиона молчала.
Смотрела на кофе. На папки. На газету. На слово «маньяк» на первой полосе.
И чувствовала, как внутри неё поднимается холодное, ясное знание:
Если она скажет ему про розы — он не отпустит. Он не даст ей быть одной.
И это одновременно было спасением…и катастрофой.
Она подняла взгляд на Малфоя. И тихо сказала:
— Сегодня мы работаем. Без лишних разговоров.
Малфой смотрел на неё ещё секунду.
Потом кивнул.
— Хорошо.
Но в его голосе было слишком много смысла. Слишком много обещания. Он не отступил. Он просто… отложил это на потом.
А Гермиона снова взяла стакан и сделала глоток. И впервые за последние сутки почувствовала не только страх. Но и что-то ещё. Тонкое. Опасное. Упрямое. Ощущение, что она всё-таки не одна.
Гермиона и Малфой сидели в кабинете в тишине.
Не той привычной рабочей тишине, когда люди просто заняты делами и изредка обмениваются короткими фразами, а в напряжённой, почти осязаемой — такой, которая давит на виски и заставляет слышать даже, как перо царапает бумагу.
Гермиона перебирала отчёты и показания, выстраивая всё в голове по новой, как будто если она найдёт правильный порядок — всё станет понятным. Её пальцы двигались механически, но внутри всё было слишком живым.
Записка.
Розы.
Чёрная лента.
«Скоро я тебя спасу».
Она не поднимала взгляд на Малфоя.
Потому что стоило поднять — и она чувствовала, что увидит там то, что ей сейчас было нельзя видеть: беспокойство. Внимание. Контроль. Его привычку быть рядом, когда опасно.
Малфой сидел за столом Нотта, листая папку, но было очевидно — он не читает. Он просто… присутствует. Как хищник, который притворяется спокойным, но на самом деле ловит каждое движение. Иногда Гермиона слышала, как он делает короткий вдох, будто хочет что-то сказать, и тут же сдерживается. Она чувствовала на себе его взгляд — не постоянный, нет, но слишком точный. Она ненавидела, что это… успокаивает. И ненавидела себя за то, что ненавидеть это не получается.
Прошло минут двадцать.
Потом тридцать.
И когда дверь наконец открылась, Гермиона даже не вздрогнула — только мгновенно выпрямилась, будто её дёрнули за невидимую нитку.
В кабинет вошли остальные.
Симус — растрёпанный, с красными глазами, пахнущий мятой и кофе, будто он пытался привести себя в порядок на бегу.
Захария Смит — как всегда слишком бодрый, слишком уверенный в себе, с этим раздражающим выражением лица, будто он пришёл не на работу, а на представление.
И Нотт — спокойный, собранный, с папкой под мышкой и внимательным взглядом.
— Ну что, — начал было Симус, кивая Гермионе, — как прошла ноч…
— Садитесь, — резко сказала Гермиона.
Её голос прозвучал так холодно и чётко, что Симус замолчал на полуслове.
Смит даже моргнул.
Нотт просто молча сел, будто ожидал именно такого.
Малфой не улыбнулся, но Гермиона заметила, как его губы едва дёрнулись — не в насмешке, а… в одобрении.
Она сделала вид, что не заметила.
— У нас три жертвы, — начала она, встав и подходя к доске. — Дорис Брайт. Эмилия Лоукрафт. Маргарет Ларсон. Медди.
Она прикрепила на доску карточки с именами, датами и фотографиями. Делала это уверенно, быстро, как будто боялась, что если замедлится — кто-то успеет задать лишний вопрос.
— Три женщины, — продолжила Гермиона, — из совершенно разных социальных кругов. Они не были знакомы. Не пересекались. У них нет общих друзей, общих мест работы, общих увлечений.
Симус нахмурился.
— То есть он выбирал их не по окружению.
— Именно, — кивнула Гермиона.
Она повернулась к ним лицом.
Её глаза были сухими. Хмурые. Слишком сосредоточенные.
— Все убиты ножевыми ранениями. После смерти тела скрыты под Непростительное. — она сделала короткую паузу. — А значит, у убийцы есть доступ к сильной магии и он не боится её использовать.
Смит присвистнул.
— Красиво живёт.
— Молчи, — резко бросил Симус.
Смит поднял руки в жесте «ладно-ладно», но улыбка у него не исчезла.
Гермиона продолжила, будто вообще не слышала их.
— В отеле, где убили Лоукрафт, были розы.
Она на секунду задержала взгляд на фотографиях.
— Я тогда не придала этому значения. Это могло быть чем угодно. Украшение, чей-то подарок, случайность.
Её пальцы сжались на краю доски.
— Но потом я узнала, что за несколько дней до смерти Медди получила точно такой же букет.
Малфой поднял голову.
В его взгляде появилось что-то острое.
— Точно такой же? — спросил он.
Гермиона коротко кивнула.
— Тёмно-красные розы. Чётное число. Чёрная лента.
Симус выругался сквозь зубы.
Нотт тихо спросил:
— Ты уверена, что это связано?
Гермиона медленно повернулась к Захарии.
— Вы с Ноттом допрашивали соседку Дорис Брайт. Она говорила о цветах?
Нотт нахмурился, будто прокручивая в голове воспоминания.
— Не помню, — честно сказал он. — Она говорила о курьере, о каких-то доставках, но…
— Говорила! — резко сказал Смит, перебивая Нотта.
Он наклонился вперёд, будто наконец почувствовал себя полезным.
— Да. Был курьер, который доставлял ей цветы не раз. И в последний раз была… — он запнулся, моргнул, пытаясь вспомнить. — Там была какая-то записка. Странная. Я тогда ещё подумал, что это похоже на дешёвый роман.
Гермиона смотрела на него прямо.
Её горло пересохло.
И прежде чем он смог вспомнить, она сказала за него — ровно, без дрожи, но слишком тихо:
— Скоро я тебя спасу.
В кабинете стало так тихо, что казалось — воздух перестал двигаться.
Симус застыл.
Нотт медленно перевёл взгляд на Гермиону.
Смит перестал улыбаться.
И Малфой…
Малфой смотрел на неё так, будто увидел трещину в броне.
Его голос был хриплым, низким:
— Откуда ты это знаешь?
Гермиона сглотнула.
Ей хотелось сказать: неважно. Ей хотелось соврать. Ей хотелось спрятать это обратно в себя, как спрятала записку ночью, как спрятала страх, как спрятала дрожь. Но было поздно.
Она заставила себя вдохнуть.
— Такую записку прислали и Медди.
Симус резко поднялся со стула.
— Что?
— Девушки из борделя рассказали, — быстро сказала Гермиона, не давая никому перебить. — И я готова поспорить, что такая же записка была у Лоукрафт. Просто никто не связал это.
Она снова сделала голос холодным, почти официальным.
— Это не случайность. Это часть ритуала.
Смит нахмурился.
— Ритуала?
— Да, — Гермиона резко кивнула. — Он не просто убивает. Он выстраивает сценарий. Он играет в… спасителя.
Малфой медленно откинулся на спинку стула.
Его взгляд стал ещё темнее.
— Спасителя, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Как мило.
Гермиона не отреагировала.
Она продолжила, как будто читала доклад.
— Есть ещё одна общая черта.
Она взяла маркер и подчеркнула одну строку в каждом деле.
— Все три женщины были маглорождёнными.
Нотт нахмурился сильнее.
— Уверена?
— Да, — твёрдо сказала Гермиона. — И это важно.
Симус тихо выдохнул, будто его ударили в живот.
Смит скривился.
— О, ну конечно. Конечно. Почему бы и нет.
Гермиона подняла на него взгляд — такой, что он сразу замолчал.
Она повернулась обратно к доске.
— И вот что самое интересное.
Она прикрепила три фотографии рядом. Не просто «как в деле», а в один ряд — чтобы было видно.
Симус посмотрел и выругался.
— Чёрт…
Нотт молча встал и подошёл ближе, чтобы рассмотреть.
Даже Смит, который обычно всё превращал в шутку, замолчал.
Потому что это было очевидно.
Кудрявые каштановые волосы. Мягкие черты лица. Одинаковая линия губ. Одинаковая улыбка — чуть смущённая, чуть тёплая. И даже телосложение — не хрупкие девочки, но и не массивные, женщины, которые могли бы выглядеть сильными… если бы их не убили.
Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала, что сейчас скажет кто-то из них. И она боялась этого так, будто это заклинание.
Малфой сказал первым.
Его голос прозвучал глухо, будто он говорил сквозь зубы:
— У него был типаж.
Гермиона медленно повернулась к нему.
— Да, — сказала она.
Симус смотрел на фотографии, не моргая.
— Они… похожи.
— Они похожи на кого-то, — продолжила Гермиона.
И её голос стал тише. Более опасным.
— На кого-то из его прошлого. На кого-то, кого он… — она запнулась на долю секунды. — …идеализирует. Или ненавидит. Или считает, что должен «спасти».
Смит нахмурился.
— То есть он убивает женщин, потому что они напоминают ему какую-то девушку?
Гермиона резко кивнула.
— Похоже на то.
Малфой смотрел на фотографии, и в его лице что-то менялось. Его взгляд был не просто злым. Он был… личным. Как будто эта мысль его раздражала глубже, чем просто профессионально.
Гермиона заметила это краем глаза. И это было странно.
Она продолжила:
— Это подтверждает и показание из «Восточной Звезды». Девушки сказали, что однажды он сказал Медди…
Она взяла в руки лист с записью и прочла почти дословно:
— «Ты очень похожа на близкого человека».
В кабинете снова повисла тишина.
Симус медленно сел обратно, будто у него подкосились ноги.
Нотт, всё ещё стоявший у доски, тихо спросил:
— Родственница. Сестра? Кузина?
— Или любимая, — мрачно сказал Малфой.
Гермиона посмотрела на него.
Он не смотрел на неё. Он смотрел на фотографии. И его пальцы сжались на подлокотнике так сильно, что побелели костяшки.
Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается то самое знание.
Её. Здесь не хватает ещё одной фотографии. Её собственной. Она могла бы прикрепить её рядом — и картинка стала бы полной. Она тоже маглорождённая. Она тоже с каштановыми кудрями. Она тоже… похожа.
Её сердце стукнуло сильнее, но лицо осталось спокойным.
— Подождите, — Симус поднял руку, всё ещё глядя на фотографии. Его голос звучал напряжённо, будто он боялся услышать ответ. — А в «Восточной Звезде»… никто не видел нашего маньяка?
Гермиона не сразу ответила.
Она стояла у доски, с маркером в пальцах, и на секунду будто замерла, прокручивая в голове запахи, свет, тени, голоса. Тот коридор. Стоны за дверями. Липкие взгляды.
— Нет, — наконец сказала она. — Девушки рассказали. Он всегда был в мантии. Не такой, как у остальных.
Нотт поднял голову.
— В смысле?
Гермиона сделала шаг ближе к доске, словно так ей легче говорить.
— Плотная ткань. Другая. Не дешёвая. Он скрывал лицо капюшоном. И никогда не заходил внутрь. Всегда ждал Медди снаружи, у чёрного входа.
Симус тихо выдохнул.
— Умный ублюдок…
Смит лениво хмыкнул с кресла, развалившись так, будто это был не брифинг по серийному убийце, а скучная лекция.
— Или просто параноик.
Гермиона даже не повернулась к нему. Её внимание было приковано к доске, но мысли… мысли были где-то далеко. У её двери. У красных роз. У чётного количества.
Она заставила себя продолжить.
— Интервал убийств две-три недели, — сказала Гермиона. — По крайней мере, по тем случаям, что у нас есть.
Нотт медленно прищурился.
— Ты думаешь, будет следующий раз скоро?
Гермиона не ответила сразу.
Потому что она знала: если скажет «да», все начнут смотреть на неё по-другому.
Симус — с жалостью.
Нотт — с осторожностью.
Смит — с раздражением.
А Малфой…посмотрит так, что ей станет тесно в собственной коже.
Гермиона медленно покачала головой.
— Возможно, интервал будет больше.
Симус поднял брови.
— Почему?
Нотт спросил то же самое, но спокойнее:
— На чём основано?
Гермиона на секунду улыбнулась — криво, безрадостно.
— Интуиция.
Симус фыркнул.
— Интуиция? Это у нас теперь метод расследования?
Гермиона сделала вид, что её не задело. Но внутри всё было совсем не про интуицию. Это была решимость. Она не позволит ему убить себя через две недели. Она не позволит ему сделать из неё очередную фотографию на этой доске. Она будет держаться. Сопротивляться. Рыть. Вынюхивать. Доставать информацию из-под земли, если придётся.
И если вдруг… если вдруг всё пойдёт не так… она должна будет хотя бы узнать, кто он. Хотя бы успеть назвать имя. Передать им. Чтобы они смогли остановить его.
Гермиона резко выдохнула и заставила себя говорить дальше, ровно и логично.
— Мы не можем полагаться только на временные промежутки, — сказала она. — Это слишком нестабильная переменная. Он может ускориться. Может замедлиться. Может исчезнуть на месяц. Может ударить завтра.
Нотт кивнул.
Симус поморщился и снова посмотрел на фотографии.
— Проблема в том, что такой типаж… — он ткнул пальцем в снимки, — у половины Лондона.
Смит, не поднимая головы, пробормотал:
— У другой половины — желание убить.
Симус бросил на него взгляд.
— Закройся, Смит.
Тот театрально поднял ладони.
— Ладно-ладно.
Симус продолжил, уже более серьёзно:
— А если они ещё и маглорождённые… круг поиска становится вообще огромным.
Гермиона коротко кивнула.
— Да. Именно поэтому нам нужно не «искать по внешности». Нам нужно найти связующее.
Она сделала шаг к доске и провела маркером линию между именами.
— Что-то общее. Место. Событие. Учёба. Работа. Встреча. Регистрация. Курсы. Маггловские учреждения. Что угодно.
Её голос стал увереннее — потому что это была почва, на которой она могла стоять.
Факты.
— Он не выбирает жертв случайно на улице, — сказала Гермиона. — Я уверена. Это не импульсивный маньяк. Он выстраивает сценарий. Он готовится. Он приходит к ним заранее. Заставляет довериться. Он дарит цветы. Он оставляет записку.
Симус медленно кивнул.
— То есть он следит.
— Да, — тихо сказала Гермиона.
И в этот момент она почувствовала, как внутри снова поднимается холод. Потому что если он следит за ними… значит он мог следить и за ней. Уже давно.
Нотт снова наклонился к фотографиям, будто пытался выжать из них ещё хоть одну подсказку.
Симус достал блокнот и начал записывать: цветы — чётное число — чёрная лента — записка — «спасу» — маглорождённые — внешнее сходство — бордель — чёрный вход — мантия.
Смит развалился в кресле ещё сильнее, но теперь уже не выглядел расслабленным — скорее раздражённым, потому что понимал: работы будет много.
А Малфой сидел молча. Руки сцеплены в замок. Плечи напряжены. Взгляд — где-то в точке между доской и Гермионой. Он не записывал. Не перебивал. Не комментировал. И это было самым тревожным. Потому что когда Малфой молчал так — это значило, что он думает о чём-то, что не хочет говорить вслух.
Гермиона вдруг поймала себя на мысли, от которой у неё кольнуло в груди.
Ей хотелось, чтобы он сказал. Хотелось, чтобы он поделился. Хотелось, чтобы он… был с ней в этом не только физически, как вчера, когда выломал дверь. А по-настоящему. Мыслью. Пониманием. Но она не могла попросить.
Она заставила себя вернуть голос в деловой тон.
— Нам нужно проработать все варианты, — сказала Гермиона. — Поднять всё: архивы, связи, курьеров, списки клиентов «Восточной звезды», списки гостей отелей, перемещения жертв за месяц до смерти. Всё.
Она повернулась к ним, и её взгляд стал острым.
— И ещё. Журналисты уже в курсе. Это значит, что любая ошибка может стать публичной.
Симус раздражённо выдохнул.
— Как будто нам мало было маньяка, теперь ещё и пресса.
Нотт кивнул.
Смит скривился так, будто ему предложили работать бесплатно.
— Прекрасно. Я мечтал, чтобы на мою голову свалились ещё и газетчики.
Гермиона не улыбнулась.
— Работать будем аккуратно, — сказала она. — И быстро.
Она поставила маркер на стол и уже собиралась перейти к распределению задач, как вдруг Малфой заговорил.
Его голос был спокойным. Слишком спокойным.
— Это всё, что ты хотела сказать?
Гермиона замерла.
В кабинете стало тихо так резко, будто кто-то наложил заглушающее заклятие.
Симус поднял голову. Нотт посмотрел на Малфоя. Смит, даже он, перестал лениво разваливаться и чуть выпрямился, почувствовав напряжение.
Гермиона медленно повернулась к Малфою и встретилась с его взглядом. Серые глаза были неподвижными. Упрямыми. Он смотрел так, будто видел её насквозь. Будто знал, что она держит что-то внутри. И не отпустит.
Гермиона почувствовала, как пересохло в горле. Она сглотнула. Пальцы сами потянулись к кобуре, проверяя палочку — привычный жест, как броня.
Её голос прозвучал ровно. Почти идеально.
— Да.
Малфой не отвёл взгляд. Он будто хотел сказать ещё что-то, но не сказал. И от этого Гермионе стало хуже, чем если бы он устроил сцену.
Она отвернулась первой.
— Распределяем задачи, — сказала Гермиона. — Симус, ты поднимаешь курьеров и доставки. Нотт — архив по «Восточной звезде» и списки клиентов. Смит…
Смит тяжело вздохнул.
— Я уже понял. Мне достанется самое дерьмовое.
Гермиона холодно посмотрела на него.
— Тебе достанется то, что ты сделаешь.
И только Малфой всё ещё молчал.
Гермиона чувствовала его взгляд на своей спине, как прикосновение. Как вопрос. Как предупреждение. И она знала: этот разговор не закончился.
Все быстро покинули кабинет и направились к лифту.
Лифт мягко тряхнул, когда двери закрылись, отрезая кабинет и всё, что там осталось — фотографии на доске, холодные выводы, молчание Малфоя, которое давило сильнее крика. Внутри лифта было тесно не из-за людей — из-за энергии.
Смит смотрел на потолок лифта с видом мученика.
Финниган — наоборот, держался бодро, но слишком бодро, как человек, который пытается вытеснить из головы чужие руки, чужие комнаты и взрывную дверь «пожарного выхода».
Нотт зевал так, будто его можно было сложить пополам и убрать в карман.
Гермиона стояла чуть впереди, ближе к дверям, и держала руки скрещёнными на груди, будто защищалась.
Она молчала.
Не комментировала.
Не закатывала глаза.
Не делала замечаний.
Не поправляла их.
Это было настолько не похоже на неё, что даже Смит не удержался и шепнул Финнигану:
— Ставлю галеон, что она нас сейчас убьёт.
Финниган, не глядя на него, буркнул:
— Ставлю два, что сначала тебя.
Смит фыркнул.
— Ой, да заткнись, Финниган. Ты вчера бегал за ней по борделю как потерянный щенок.
Симус резко повернул голову.
— Я бегал, потому что, задание вышло из-под контроля!
Смит усмехнулся, наигранно сладко:
— О, простите. Забыл. Ты же у нас герой. Лимонадный герой.
Симус дёрнулся, будто хотел его толкнуть, но лифт был слишком тесный, а Гермиона — слишком близко.
Нотт лениво поднял палец, даже не открывая полностью глаза:
— Не начинайте. Я умоляю… у меня голова.
Захария хмыкнул:
— У тебя не голова, Нотт, у тебя наказание от Джинни.
Нотт пробормотал что-то нецензурное и снова зевнул.
Малфой стоял у противоположной стенки, чуть в стороне. Он не участвовал в перепалке, но Гермиона чувствовала его присутствие так, как чувствуют взгляд в спину, даже когда не смотрят.
Её тело было натянутой струной.
Каждый звук — слишком громкий.
Каждый смешок — слишком резкий.
Даже мягкое гудение лифта раздражало.
Она ловила себя на том, что прислушивается: нет ли шагов за дверями, не ждёт ли кто-то снаружи. И это было хуже всего. Потому что она понимала: это уже не просто усталость. Это страх. Профессиональный, холодный, выверенный — и одновременно животный, липкий.
Лифт остановился. Двери разъехались и Атриум министерства встретил их привычным шумом: журчанием огромного фонтана, эхом голосов, шелестом мантии, быстрыми шагами, мерцанием зачарованных бумажных самолётиков, которые носились над головами.
Снаружи стало легче дышать — пространства было больше, но напряжение с Гермионы не сошло. Она шла рядом с ними, как будто была с группой — но на самом деле будто отдельно. Как будто между ней и остальными стояло стекло.
Смит и Финниган не успели сделать и десяти шагов, как снова сцепились, вспоминая какое-то совместное задание.
— Я тебе говорю, — Смит ткнул пальцем в воздух, — если бы ты не орал как идиот, нас бы не вычислили!
— Я не орал! — Симус резко остановился. — Я просто сказал, что они…
— Ты сказал это так, будто ты министр, — перебил Смит. — И ещё руками махал.
— Я руками махал, потому что там охранник шёл, и ты не видел!
Смит закатил глаза:
— Конечно. Ты всегда прав. Ты же у нас Финниган.
Нотт, проходя мимо, вставил лениво:
— Давайте вы подерётесь, но не рядом со мной…
Захария прыснул:
— Нотт, ты сейчас звучишь как старый дед.
Нотт не поднял головы:
— Я чувствую себя как старый дед.
Они остановились группой недалеко от фонтана, будто на минуту решили перевести дух.
Гермиона тоже остановилась, но стояла, как статуя.
Взгляд — в никуда.
Лицо — каменное.
Плечи — напряжены так, что казалось, ещё чуть-чуть, и ткань мантии треснет.
Она не слышала половину их разговоров. Она слышала только собственное сердце. И слова из записки, которые снова и снова всплывали в голове, как проклятие:
«Скоро я тебя спасу».
Внезапно на её плечо легла рука. Лёгкое прикосновение, но Гермиона вздрогнула так резко, что её ботинок скрипнул по мрамору. Она мгновенно обернулась — готовая к чему угодно.
Это был Тео. Он смотрел на неё мягко, чуть виновато — как человек, который понял, что случайно сделал больно.
— Эй… — тихо сказал он. — Ты чего?
Его рука тут же убралась с её плеча.
— Ты какая-то… слишком напряжённая.
Он наклонился чуть ближе, чтобы остальные не слышали.
— Что-то случилось? Симус рассказал, что вчера всё прошло…не совсем гладко.
Гермиона сглотнула. Она заставила себя выдохнуть медленно, как учила себя в аврорате. Один вдох. Один выдох. Лицо — спокойное. Голос — ровный.
— Всё в порядке, Тео, — сказала она. — Просто… плохо спала.
Тео не поверил. Он прищурился.
— Гермиона…
— Ничего важного, — отрезала она.
И тут рядом раздался голос Малфоя — низкий, холодный и раздражённый.
— Ничего важного не заставляет дёргаться от любого звука.
Гермиона медленно повернула голову к нему.
В его лице не было насмешки. Не было той ленивой язвительности, которую он обычно демонстрировал перед остальными. Только раздражение. И тревога. Та самая тревога, которая всегда бесила её сильнее всего — потому что она была настоящей.
Гермиона сузила глаза.
— Малфой, — сказала она сквозь зубы. — Не начинай.
Он приподнял бровь.
— Я и не начинал. Я просто сказал, то, что вижу.
Захария, который стоял рядом и явно ловил каждое напряжение между ними как голодный журналист, тут же влез:
— О, да ладно вам. Она просто расстроена, что её курьер сегодня не принёс кофе. Видимо, бедняге надоело таскаться за Грейнджер, как щенок.
Симус тут же оживился, с ехидной улыбкой добавив:
— А вот как раз и он.
Захария прыснул, почти подавившись воздухом.
— О-о-о…
Гермиона резко подняла голову, будто её ударили током. Её взгляд метнулся туда, куда смотрели эти двое.
И она увидела его.
Джеймс Моррисон стоял у фонтана, чуть в стороне, разговаривая с мужчиной и девушкой в форменных мантиях — коллеги, очевидно. Он держал в руке папку, смеялся чему-то, и выглядел… нормально. Спокойно. В его мире не было ни маньяка, ни красных роз, ни записок, ни борделей.
Гермиона почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось.
И в следующую секунду её накрыло воспоминание, такое яркое, что стало жарко: вчерашний вечер. Его сова. Записка. «Буду ждать в ресторане». И она… она не пришла. Она забыла. Она просто исчезла. Как будто он ничего не значил. Как будто она могла так поступить.
Стыд прошёл по коже, как ожог.
— Чёрт… — выдохнула Гермиона так тихо, что никто, кроме Малфоя, кажется, не услышал.
Она на носках ботинок развернулась так резко, что мантия взметнулась вокруг ног.
— Грейнджер? — окликнул её Нотт, но она уже не слушала.
Смит бросил ей вслед что-то язвительное, но слова утонули в шуме Атриума.
Гермиона пошла быстро. Слишком быстро для человека, который «в порядке». Она шла прямо к Моррисону, чувствуя, как за спиной остаётся их группа. Как будто оставляла за спиной весь этот кошмар. Но кошмар не уходил. Он был внутри. И где-то в глубине она чувствовала — очень чётко — взгляд Малфоя, который провожал её. Не насмешливо. Не победно, а так, будто он хотел догнать. И одновременно… не имел права.
Гермиона подошла к фонтану не сразу вплотную — остановилась чуть поодаль, на расстоянии пары шагов, как человек, который не хочет влезать в чужой разговор… но отчаянно хочет быть замеченным. Вода в фонтане шумела ровно, успокаивающе, и этот звук почему-то только сильнее раздражал. Слишком мирно для того, что происходило у неё внутри.
Джеймс стоял к ней боком, чуть наклонившись к коллеге — высокий, собранный, в своей аккуратной мантии, с тем самым выражением лица, которое Гермиона раньше считала невероятно привлекательным: уверенным, взрослым, спокойным.
Она поймала себя на мысли, что спокойствие сейчас бесит. Потому что в её мире не было спокойствия. В её мире были тёмно-красные розы у двери и записка, от которой до сих пор поднималась тошнота.
Она молча ждала. Две секунды. Три.
И Джеймс наконец заметил её.
Это произошло мгновенно: взгляд — на неё, зрачки чуть расширились, губы едва заметно сжались. Он не улыбнулся. Не смягчился. Просто… увидел. И на лице что-то сменилось. Не удивление. Не радость. А холодное, почти злое облегчение.
Он быстро сказал коллегам пару фраз — Гермиона не расслышала, только уловила короткое: «да, позже» и «спасибо». Коллеги тут же тактично отступили, растворившись в шуме Атриума.
Джеймс подошёл к ней. Остановился в шаге и Гермиона, не выдержав этого напряжения, заговорила сразу — слишком быстро, слишком много, будто пыталась засыпать вину словами.
— Джеймс… я… я правда прости. Я должна была прийти. Я… я не пришла не потому что не хотела. Просто… — она выдохнула, стиснув пальцы в кулак, чтобы не начать жестикулировать. — Было задание. Срочное. Я…
Слово «задание» повисло между ними как искра и в глазах Моррисона вспыхнуло раздражение.
Он перебил её резким, почти сухим тоном:
— Ты была с Малфоем на задании?
Гермиона замерла. На секунду. Слишком резко. Слишком заметно.
Она моргнула.
— Что? Причём здесь Малфой?
Джеймс чуть наклонил голову, и в его улыбке не было ни капли тепла.
— Не притворяйся, Гермиона.
Его голос стал тише, но от этого только опаснее.
— Не обманывай… если не меня, то хотя бы себя.
Она почувствовала, как у неё в груди что-то болезненно сжалось.
— Джеймс, это не…
— Ты снова предпочла Малфоя, — сказал он спокойно.
Гермиона резко выдохнула, почти фыркнула.
— Я никого не предпочитала! Мы работаем вместе. Это работа!
Джеймс сделал шаг ближе. Его глаза стали темнее.
— Работа?
Он усмехнулся.
— Ты говорила, что ненавидишь Малфоя. Что он — ошибка. Что он — прошлое. Что он — всё, что ты презираешь.
Гермиона открыла рот, но он не дал ей вставить слово.
— А потом я вижу вас двоих вместе. Снова. И снова. И снова.
Его взгляд скользнул по её лицу, будто он пытался поймать там ложь.
— Ты думаешь, я слепой?
Гермиона почувствовала, как её раздражение смешивается с паникой.
— Я не… Я не понимаю, почему ты устраиваешь это здесь.
Она оглянулась на проходящих мимо сотрудников, на шум, на бумажные самолётики, которые летали над их головами, на чужие лица.
— Джеймс, пожалуйста, не надо сцен.
Его челюсть напряглась.
— Сцен?
Он тихо рассмеялся — коротко, горько.
— Ты забыла про свидание.
Гермиона вздрогнула.
Слово «забыла» ударило сильнее, чем «не пришла».
— Я не забыла… я… — она сглотнула. — Я… да. Я забыла. Я была в деле. Это не оправдание. Я понимаю.
— Я прождал тебя весь вечер, — отчеканил он.
— Джеймс…
— Весь. Вечер.
Он поднял ладонь, как будто останавливая её оправдания.
— А ты в это время пошла на чёртово задание. И не просто на задание. А с Малфоем.
Гермиона резко подняла на него глаза.
— Это было срочно! Это касалось людей, которые могут погибнуть!
Джеймс посмотрел на неё так, будто она сказала что-то наивное.
— А я, значит, не человек?
Гермиона почувствовала, как внутри всё начинает кипеть.
— Ты правда сейчас сравниваешь это?
— Я сравниваю то, что ты всегда выбираешь его, — сказал он глухо.
— Я не выбираю его!
— Тогда почему ты снова и снова отталкиваешь меня, когда я думаю, что… — он осёкся, стиснув зубы. — Когда у меня появляется надежда, что это может быть чем-то большим, чем просто секс по твоим правилам?
Гермиона замерла.
Её сердце стукнуло один раз — глухо, тяжело. Она не ожидала, что он скажет это вот так. Прямо. Без защиты.
Джеймс продолжил, уже тише:
— Ты то подпускаешь меня. То снова закрываешь дверь. То говоришь «завтра вечером». То исчезаешь.
Его взгляд стал колючим.
— Если это было твоим планом — устроить свидание, а потом не прийти, чтобы я окончательно понял намёк… поздравляю.
Он сделал шаг назад.
— У тебя получилось.
Гермиона почувствовала, как в животе проваливается пустота.
— Джеймс, подожди…
Он развернулся, собираясь уйти и она — сама не понимая, зачем — схватила его за руку. Схватила крепко. Как будто это могло удержать всё, что рушилось. Как будто это могло исправить вчерашний вечер, который она проспала в страхе, а не в ресторане.
Джеймс остановился. Не повернулся сразу. Только посмотрел вниз. На их руки. Его дыхание стало тяжёлым.
Гермионе на секунду показалось, что он сейчас выдернет руку и уйдёт молча, но он стоял. И в его глазах, когда он наконец поднял взгляд, было… не только раздражение. Там была ярость, от которой, внезапно, стало страшно.
— Прости, — выдохнула Гермиона.
Слова прозвучали глупо. Слабо. Не по-аврорски.
— Я… правда… прости.
И в этот момент её взгляд сам собой метнулся в сторону. Туда, где стояли остальные.
Симус и Захария действительно снова препирались — тихо, шёпотом, но так эмоционально, что это было почти смешно. Нотт стоял чуть дальше, засунув руки в карманы, и делал вид профессионального безразличия, рассматривая то фонтан, то потолок, то вообще воздух. Как будто он случайно оказался рядом и вообще ничего не видел. А Малфой… Малфой не делал вид. Он стоял ровно. Неподвижно. Слишком прямо. Слишком напряжённо. И смотрел.
Не на лицо Гермионы. Не на Моррисона. Он смотрел на их руки. На то, как она держит Джеймса.
И Гермиона увидела, как у него ходят желваки. Как дыхание становится тяжёлым, будто он сдерживает не слова — удар. На секунду их взгляды встретились. Серые глаза Малфоя были тёмными. Голодными. Злыми. И… больными.
Он резко отвернулся. Просто развернулся и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. Как будто если останется ещё на секунду — сорвётся.
Гермиона почувствовала, как в груди что-то неприятно кольнуло, а потом сжалось. Сильно. До боли.
Блять. Блять. Блять.
Она заставила себя снова повернуться к Джеймсу. Но он уже всё понял. Он проследил за её взглядом. Увидел Малфоя. Увидел, как Гермиона смотрела ему вслед. И злость на лице Моррисона стала почти холодной. Почти презрительной.
— Вот видишь, — сказал он тихо.
Гермиона хотела что-то сказать. Хотела оправдаться. Хотела объяснить, но Джеймс молча убрал руку. Осторожно, но решительно. Как будто отцеплял от себя крючок.
— До встречи, Гермиона, — сказал он ровно.
И ушёл. Без крика. Без скандала. Без «мы поговорим позже». Просто ушёл.
А Гермиона осталась стоять у фонтана, чувствуя себя… паршиво.
Из-за того, что была виновата перед Джеймсом.
Из-за того, что всё испортила.
Из-за того, что не пришла.
Из-за того, что он имел право злиться.
И, чёрт возьми…
Из-за того, что ушёл Малфой. И от этого почему-то было больнее, чем должно быть. Как будто она опять сделала что-то неправильно. Как будто в этой нелепой слезливой мелодраме, где она внезапно оказалась главной героиней, у неё не было ни одного правильного выбора.
Только последствия.
***
Неделя превратилась в один длинный, вязкий день. Гермиона перестала различать утро и вечер — различала только время до следующего кофе и время до следующего приступа тошноты, когда желудок напоминал, что в него давно ничего не попадало. Сон исчез. Сначала он просто стал плохим — поверхностным, рваным. Потом — исчез совсем. Она ложилась в одежде, с палочкой под подушкой, с чарами на окнах и дверях, с дополнительными охранными линиями на полу, которые она чертила ночью дрожащими пальцами, когда ей казалось, что в коридоре… кто-то есть. И каждый раз, когда дом скрипел от ветра, Гермиона подскакивала так резко, что сердце начинало колотиться в горле. Ей казалось, что маньяк стоит где-то рядом. Что он уже знает, как пахнет её квартира. Что он уже знает, как звучит её шаг. Что он уже видел её, когда она босиком ходила по кухне, пытаясь заставить себя проглотить хотя бы кусок хлеба.Иногда ей казалось, что она слышит тихий шорох у двери. Она замирала, задерживая дыхание, палочка уже в руке, губы едва шевелятся… Но в коридоре всегда было пусто. Пусто. И это было страшнее всего. Её квартира стала похожа на штаб. На столе — дела, фотографии, вырезки из газет, магические отчёты, копии протоколов, схемы. На полу — карты Лондона. На стене — приклеенные заклинанием листы с именами: Дорис Брайт. Эмилия Лоукрафт. Маргарет Ларсон. И рядом, в углу, как будто тенью, она мысленно видела ещё одно имя. Своё. Она пыталась не думать об этом. Не проговаривать. Не давать этому обрести форму. Но ночью, когда тишина становилась слишком громкой, она всё равно представляла, как на стене появляется четвёртый лист. Гермиона Джин Грейнджер. Она не помнила, сколько раз за день ела. И ела ли вообще. Иногда она находила в раковине чашку с остывшим чаем — и не могла вспомнить, когда его делала. Иногда в мусорном ведре обнаруживалась корка хлеба — и она смотрела на неё с тупым удивлением, будто кто-то другой жил в её квартире. Единственный, кто не позволял ей окончательно развалиться, был Живоглот. Он стал её личной сиреной. В пять утра он мог запрыгнуть на стол и скинуть папки. В шесть — пройтись по фотографиям лапами. В семь — встать прямо перед её лицом и громко, требовательно мяукнуть так, будто он был не котом, а начальником авроров. — Да, да… — хрипло говорила Гермиона, не поднимая головы. — Я поняла. Живоглот не уходил. Он смотрел на неё с выражением вечного осуждения. И мяукал снова. Иногда она смеялась — коротко, безрадостно. Иногда ругалась, но вставала и кормила его. В середине недели в дверь, как и всегда, попытался вломиться Блейз. Он не стучал — он врывался, будто это было его право. Дверь распахнулась с хлопком. — Грейнджер, — лениво протянул он, входя в прихожую, мокрый после дождя, в дорогой мантии, с раздражённой складкой между бровей. — Ты в курсе, что ты… Он осёкся, потому что увидел её. Гермиона стояла в коридоре босиком, в старой футболке, с растрёпанными волосами, с кругами под глазами, и держала палочку так, будто была готова убить. Не остановить. Не обезоружить. Убить. — Ты… — Блейз медленно поднял руки. — Ого. Ладно. Это уже интересно. — Уходи, — сказала Гермиона. Голос был тихим. Слишком тихим. Блейз моргнул. — Эй. Подожди. Что происходит? Ты… — Уходи, Забини. Он сделал шаг ближе. — Ты не отвечаешь на письма, не отвечаешь на вызовы, Нотт сказал, что ты… — Я сказала уйди. Блейз посмотрел на неё внимательнее, и на секунду его привычная язвительность исчезла. — Ты ела сегодня? Гермиона уставилась на него. Пустым взглядом. Как будто вопрос был на другом языке. — Гермиона. — Блейз, — её голос сорвался. — Мне не до тебя. Он вздохнул, явно сдерживая раздражение. — Ты не одна в этом деле. Ты… — Я одна. Слова прозвучали резко. Почти зло. И Гермиона сама не знала, на кого злится — на него или на себя. Блейз ещё секунду стоял, будто хотел что-то сказать. Потом стиснул челюсть. — Ладно. Он развернулся и вышел, но уже на пороге бросил, не оборачиваясь: — Если ты умрёшь, Грейнджер, я тебя прокляну. С того света. Дверь закрылась. Гермиона осталась стоять. И только тогда поняла, что у неё дрожат пальцы.***
В Министерстве она стала тише всех. Её голос исчез. Её шутки исчезли. Её привычка закатывать глаза на Смита исчезла. Она приходила раньше всех. Садилась в пустом кабинете и работала. Работала так, будто если она остановится хотя бы на минуту — всё. Её накроет. Её страх догонит. Её мысли разорвут её изнутри. Когда приходили остальные — она уходила. Не потому что не хотела быть с ними. А потому что не могла. Она не могла слушать, как Симус вздыхает и шутит. Не могла смотреть, как Нотт спокойно листает документы. Не могла видеть, как Захария лениво растягивается в кресле. Она уходила в архивы. В старые кабинеты. В пустые коридоры. Иногда в женский туалет на третьем этаже, где почти никто не ходил. И там стояла, упираясь лбом в холодную стену. Дышала. Считала до десяти. И заставляла себя не плакать. Дело снова встало. Пусто. Пусто. Пусто. Симус в один из дней вернулся от курьеров и сказал: — Ничего. Они просто получали деньги. Никаких имён. Никаких лиц. Всё через посредников. Она слушала и кивала, не чувствуя земли под ногами. Список посетителей «Восточной звезды» — тот самый, из-за которого едва не началась драка с аврорами, потому что владельцы заведения решили поиграть в неприкосновенность — оказался мёртвым концом. Они проверили каждого. Каждого. И не нашли ничего. Ни странных совпадений. Ни следов непростительных. Ни привычек. Ни типажа. Ни прошлого. Ничего. И каждый раз, когда Гермиона слышала это слово — «ничего» — у неё внутри всё проваливалось. Потому что «ничего» означало: мы не знаем, кто он. мы не знаем, где он. мы не знаем, когда он придёт. Она перестала задавать вопрос «кто он». Она начала задавать другой. Сколько у меня осталось времени? Эта мысль приходила неожиданно. В лифте. На лестнице. Когда она мыла руки. Когда она шла по улице. Когда она слышала чужой смех. Сколько? Неделя? Две? Месяц? Она смотрела на женщин в Лондоне и ловила себя на том, что оценивает их — волосы, фигура, улыбка. И ненавидела себя за это. Потому что знала: он делает то же самое. С Малфоем она старалась не пересекаться. Избегала его, как будто он был ещё одной угрозой. Как будто он был ещё одним лезвием, которое может разрезать её. Она знала, что это глупо. Знала, что он не враг. Знала, что он — часть команды. Знала, что он хочет помочь. Знала, что он… заботится. И именно это было опаснее всего. Потому что её чувства вернулись. Не медленно. Не осторожно. А как удар. Как будто кто-то сорвал старую повязку с раны, которая никогда не зажила. Она ловила его взгляд. Его молчание. Его привычку ставить кофе на её стол. Его присутствие рядом — спокойное, уверенное, слишком близкое. И каждый раз внутри неё что-то дрожало. Она врала себе, что всё прошло. Но ничего не прошло. Ничего. Пять лет назад он ушёл. Просто исчез. Оставил её с тем, что она не могла назвать даже самой себе. И эта боль до сих пор скулила внутри, как раненое животное. Она не могла простить. Потому что он даже не сказал почему. Он не объяснил. Не дал ей шанса понять. И сейчас, когда он снова был рядом, когда он смотрел на неё так, будто она была важнее всего, Гермиона чувствовала не облегчение. Она чувствовала ярость. Потому что это было слишком поздно. И всё равно…Ей хотелось, чтобы он не уходил. Джеймса она тоже избегала. Сначала его злость была заметной — она чувствовала её даже спиной, но потом он остыл. И когда они пересекались в коридорах Министерства, гнев в его глазах сменился на что-то другое. На мягкость. На осторожность. На тот самый нежный взгляд, который раньше заставлял её расслабляться. Он пытался подойти. Пытался заговорить. — Гермиона, подожди. — Гермиона, я не… — Можно минуту? Но она исчезала. Сворачивала в другой коридор. Уходила в архив. Уходила в лифт. Уходила в кабинет Нотта под предлогом документов. Потому что она не могла. Она не могла ещё и это. Не сейчас. Не когда её жизнь висела на тонкой нити. Всё внутри неё превратилось в хаос. Она была грязной — потому что забывала принимать душ. Голодной — потому что забывала есть. Уставшей — потому что не спала. И при этом работала, как одержимая. Она сидела ночами над картами, соединяя точки, пытаясь увидеть хоть что-то. Перечитывала протоколы допросов. Проверяла магические следы. Снова и снова. И каждый раз упиралась в стену. Пусто. Пусто. Пусто. Иногда она закрывала глаза и видела тёмно-красные розы. Чётное число. Чёрная лента. Записка. «Скоро я тебя спасу». И тогда ей становилось так страшно, что хотелось закричать. Но она не кричала. Она просто сильнее сжимала палочку. И продолжала. Потому что если она остановится…он победит. А Гермиона Грейнджер не умела проигрывать. Даже когда всё внутри неё уже трещало по швам. Гермионе казалось, что Министерство дышит ей в затылок. Не метафорически — буквально. Стены Атриума давили, коридоры гудели чужими голосами, шепотками, раздражёнными смешками. Люди в мантиях ходили быстрее обычного, лица стали злее, взгляды — цепче. Будто каждый, проходя мимо неё, мысленно спрашивал одно и то же: Ну? Где он? Серия убийств — это уже не «дело». Это — катастрофа. Это — провал. Это — позор. И министр не давал об этом забыть ни на секунду. Её вызвали на ковёр утром — как обычно, в самый неподходящий момент. Она не спала всю ночь, сидела над картами и протоколами, на автомате выпила два кофе и так и не поняла, когда успела потерять третий. Кабинет министра был светлым, дорогим и раздражающе спокойным. Всё там было не как в жизни. Там пахло полированной древесиной, дорогими чернилами и чужой уверенностью. Министр ходил туда-сюда, как зверь в клетке. — Грейнджер, — резко начал он, даже не предложив ей сесть. — У нас уже три тела. Три. И общественность… — он ткнул пальцем в газету на столе, — общественность не довольна. Гермиона молчала. Она стояла прямо, как на дуэли. — Журналисты пишут, что Аврорат бесполезен. Что Министерство покрывает маньяка. Что мы… — министр сжал кулак, — что мы ничего не можем. — Мы работаем, — спокойно сказала Гермиона, хотя внутри у неё всё дрожало от злости. — Но у нас нет зацепок. Министр резко остановился. — Нет зацепок? — он почти выплюнул это. — Вы хотите сказать, что убийца просто исчезает в воздухе? Гермиона удержалась, чтобы не закатить глаза. — Он использует Непростительное. Он аккуратен. Он не оставляет следов. Он… — Он ходит по моему городу и режет женщин, — перебил министр. — И если вы не понимаете, что это значит для Министерства… — Я понимаю, — тихо сказала Гермиона. И это было правдой. Она понимала слишком хорошо… Гарри давил иначе. Не так, как министр. Не агрессивно. Не грубо. Хуже. Он давил взглядом. Беспокойством. Той самой дружеской заботой, от которой хотелось либо расплакаться, либо врезать ему. Он вылавливал её в коридорах, у лифта, в Атриуме, у архивов. — Гермиона, — говорил он, осторожно касаясь её локтя. — Как ты? Она всегда отвечала одинаково: — Нормально. Гарри не верил. Он никогда не верил, когда она говорила «нормально». — Есть что-то? Хоть что-то? И вот тогда в ней поднималась эта глухая ярость, потому что ответ был один. Никак. Ничего. Пусто. — Пока нет, — выдыхала она, заставляя себя смотреть ему в глаза. Гарри сжимал губы. — Ты хоть спишь? — Да, — лгала Гермиона. Гарри смотрел на неё секунду дольше, чем нужно. А потом кивал. И отпускал. Но она знала — он уйдёт и снова будет переживать. И снова будет искать её. Журналисты превратились в отдельный круг ада. Они стояли у входа в Министерство. Они ловили их у каминов. Они выскакивали из-за колонн, как крысы. — Аврор Грейнджер! Это правда, что убийца использует Непростительные?! — Аврор Малфой! Почему Министерство скрывает детали?! — Аврор Финниган! Это правда, что у жертв один типаж?! Гермиону от одного звука вспышек начинало мутить. Она держалась, как могла, но иногда — когда очередной голос орал ей в лицо «ПОЧЕМУ ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ЕГО ПОЙМАТЬ?!» — ей хотелось закричать в ответ: Потому что я не бог, мать вашу. Но она не кричала. Она просто шла дальше. Сжав зубы. С палочкой под мантией. С ощущением, что мир вокруг неё трещит. В отделе все привыкли видеть её в состоянии «Грейнджер на деле». Так было всегда. Когда она бралась за работу, она становилась холодной, резкой, целеустремлённой. Её можно было не трогать, не отвлекать, не пытаться шутить. Но в этот раз было иначе. В этот раз в ней было что-то… поломанное. Как будто внутри неё стояла натянутая струна, и каждый звук мог её порвать. И что самое страшное — почти никто этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Только Симус стал осторожнее. Он здоровался тише. Он перестал хлопать её по плечу. Иногда он просто проходил мимо и говорил: — Эй… ты как? И Гермиона ловила в его глазах тревогу. Настоящую. Человеческую. И от этого становилось только хуже. Захария — тот вообще начал шутить меньше. И это было настолько неестественно, что Гермиона однажды поймала себя на мысли: Если даже Смит заткнулся — значит, всё совсем плохо. Нотт и Малфой… Они смотрели на неё. Не постоянно. Не демонстративно. Но каждый раз, когда она уходила из кабинета, когда она исчезала в архивы, когда она резко сворачивала в другой коридор… Она чувствовала их взгляды. Тревожные. Тяжёлые. И от этого ей хотелось либо взорваться, либо исчезнуть окончательно. Всё шло к чертовой матери. И в какой-то момент она просто… сдалась. Не красиво. Не драматично. Без слёз. Она сидела вечером на диване в своей квартире, уставившись в одну точку. Папки лежали вокруг. Фотографии валялись на полу. На столе стояла чашка с давно остывшим кофе. Живоглот сидел рядом и смотрел на неё так, будто думал: Ну и? Мы умираем? Или будем жить? Гермиона не двигалась. Не думала. Она просто существовала. Пустая. Как выжженная. И в этот момент дверь… Дверь буквально вынесли. — Я ЗАХОЖУ! — раздался знакомый голос. — И ХРЕН ТЫ МЕНЯ ВЫГОНИШЬ! Гермиона вздрогнула так резко, что у неё заболела грудь. Блейз Забини ворвался внутрь, как ураган. Снова мокрый после дождя, с прилипшими к вискам волосами, злой, шумный, в дорогой мантии, которая явно стоила как половина её квартиры. Он сделал два шага…и застыл. Потому что увидел её. Гермиона сидела на диване, с пустым взглядом, с серым лицом, с растрёпанными волосами. И впервые за всё время у Забини на секунду исчезло выражение «я хозяин мира». Его взгляд стал другим. Резко. Серьёзно. — Грейнджер, — тихо сказал он. Она не ответила. Он моргнул. Потом, будто вспомнив, кто он, и что он вообще-то не умеет быть мягким, Блейз резко выпрямился и надел на лицо привычную маску. — Так, — бодро сказал он, слишком громко. — Я вижу, ты решила устроить у себя филиал помойки и умереть в бумагах. Гермиона медленно моргнула. — Уходи, Забини. — Ха, — Блейз фыркнул. — Нет. И, не давая ей даже времени на реакцию, он прошёл вглубь комнаты, наклонился и сгрёб её папки со стола. Просто взял и смахнул их на пол. Листы разлетелись. Фотографии скользнули по ковру. Протоколы упали в беспорядке. Гермиона медленно подняла на него взгляд. И в этом взгляде было что-то такое, что любому нормальному человеку хватило бы, чтобы выйти из квартиры и закрыть дверь. Но Забини был не нормальным человеком. — Ты охренел? — хрипло сказала она. — Да, — спокойно ответил он. — И это лучше, чем то, что делаешь ты. Гермиона вскочила, злость вспыхнула мгновенно, как огонь. — Ты не имеешь права… — Имею, — перебил он, шагнув ближе. — Потому что ты сейчас выглядишь так, будто собираешься умереть раньше, чем ты найдешь этого маньяка. Она стиснула зубы. — Пошёл ты. — С удовольствием, — отозвался Блейз. — Но сначала мы решим проблему номер один. Он наклонился, подхватил Живоглота на руки. Животное сразу же зашипело, как маленький демон. Блейз не дрогнул. — О, мой сладкий, — с показательной нежностью протянул он, гладя кота по голове. — Ты бедный, несчастный, живёшь с этой безответственной женщиной… — Не трогай его, — рявкнула Гермиона. — Он, между прочим, единственный в этой квартире, кто выглядит живым, — язвительно ответил Забини и продолжил гладить Живоглота. Живоглот, предатель, через минуту уже мурлыкал. Гермиона уставилась на кота с выражением абсолютного предательства. — Ты… — она выдохнула. — Ты купил его?! — Нет, — Блейз фыркнул. — Он сам продался за ласку. Я даже не удивлён. Гермиона попыталась снова: — Забини, я занята. У меня… — У тебя есть пятнадцать минут, — спокойно сказал он, усаживаясь в кресло, как хозяин дома. — И потом мы идём ужинать к Ноттам. Она моргнула. — Что? — Ужинать. К Ноттам. — Нет. — Да. — Я сказала нет. Блейз устроился удобнее, закинул ногу на ногу и продолжил гладить Живоглота, как будто они обсуждали погоду. — Я предположил, что ты так ответишь, — лениво сказал он. — Поэтому я останусь здесь, пока ты не поднимешь свою задницу и не начнёшь собираться. Гермиона медленно вдохнула. — Ты не имеешь права. — Имею, — повторил он. — Я вызову авроров. — Ты аврор. — Я вызову… — она запнулась. Потому что поняла, что он прав. Она сама была аврор. И в этом был какой-то идиотский, унизительный абсурд. Блейз ухмыльнулся. — Вот видишь. Ты даже угрозы нормально сформулировать не можешь. Состояние — критическое. Гермиона упрямо сложила руки на груди и опустилась обратно на диван. — Я никуда не пойду. — Отлично, — сказал Блейз. — Тогда я буду сидеть здесь. И сначала они действительно сидели молча. Гермиона — с напряжёнными плечами и взглядом в стену. Блейз — с котом на руках и выражением «я терплю ради тебя, но не думай, что мне это приятно». Прошло две минуты. Три. Пять. И вдруг рот Забини открылся. И больше не закрывался. — Кстати, я купил себе пылесос. Гермиона медленно повернула голову. — Что? — Пылесос, — повторил Блейз с серьёзным видом. — Маггловский. Ты в курсе, что это охрененная вещь? Он просто… всасывает грязь. — Забини… — Я, между прочим, долго выбирал, — продолжил он, будто не слышал. — Был вариант с серебристым корпусом, но он не подходил под интерьер. А потом я подумал: интерьер — это важно. Потому что если ты живёшь красиво, ты и думаешь красиво. — Забини, заткнись. — А ещё я вчера видел Пэнси, — невозмутимо продолжил он. — И она сказала, что ты выглядишь как труп. Гермиона дёрнулась. — Она что? — Она так и сказала. «Грейнджер выглядит как труп». И знаешь, я сначала хотел ей возразить. Но потом… Он демонстративно оглядел Гермиону с головы до ног. — Потом я понял, что Пэнси — редкая сука, но врать она не умеет. Глаз Гермионы дёрнулся. — Ты… — она выдохнула. — Ты невозможный. — Да, — согласился Блейз. Он болтал. Про свои похождения. Про то, как он купил новые ботинки, и продавец пытался его обмануть. Про то, как он случайно оказался на какой-то светской вечеринке и сбежал через окно. Про то, что Тео Нотт — «самый скучный человек в мире, но почему-то все его любят». Про то, что Малфой стал «слишком правильным» и это подозрительно. И Гермиона сидела, слушала, и чувствовала, как у неё в голове нарастает белый шум. Как будто Забини не говорил — а сверлил ей мозг дрелью. Глаз дёргался всё сильнее. Её терпение истончалось. Она пыталась держаться. Правда пыталась, но в какой-то момент Блейз сказал: — А ещё я думаю, что тебе нужно завести нормальную жизнь. Потому что ты сейчас… — Заткнись! — сорвалась Гермиона так громко, что Живоглот подпрыгнул. Блейз замолчал. На секунду. А потом медленно расплылся в самой довольной ухмылке на свете. — О, — мягко сказал он. — Ну наконец-то. Гермиона вскочила. — Ты… — Ты кричишь, — удовлетворённо заметил он. — Значит, ты ещё жива. Гермиона тяжело дышала, руки дрожали. Она смотрела на него, ненавидя. И в то же время… где-то глубоко внутри — ей хотелось расплакаться. Потому что он пришёл. Потому что он не ушёл. Потому что он не испугался её. Потому что он вытащил её из этой пустоты, пусть даже самым тупым способом на свете. — Пятнадцать минут, Грейнджер, — спокойно напомнил Блейз. — Иначе я лично затащу тебя в душ. — Не посмеешь. — Посмею. Она сжала челюсть, а потом резко развернулась и пошла в ванную. Шаги были злые. Тяжёлые, но она шла. За спиной она услышала тихий, довольный выдох. И голос Забини — уже тише, почти по-доброму: — Вот так. Умница. Гермиона хлопнула дверью ванной. И только там, включив воду, она наконец позволила себе выдохнуть. По-настоящему. Как будто впервые за неделю. А за дверью Блейз сидел в кресле, гладил Живоглота и улыбался так, будто только что выиграл войну. И, чёрт возьми, возможно… он её действительно выиграл.***
Они дошли до дома Ноттов уже почти на чистом упрямстве Гермионы. Потому что Забини… не затыкался. Он говорил так, будто его рот был проклят на вечную речь, а тишина — личный враг, которого он клялся уничтожить. — И я тебе говорю, Грейнджер, — Блейз махнул рукой так широко, что едва не задел её по лицу, — если бы ты просто раз в жизни признала, что тебе нужен нормальный отдых… — Мне не нужен отдых, — сухо отрезала она, стуча ботинком по мокрому асфальту. — Тебе нужен не отдых, — тут же поправил он, — тебе нужен врач, психотерапевт, и желательно — экзорцист. Гермиона застонала сквозь зубы. — Забини… — И я не закончил! — радостно заявил он. — Потому что я ещё не рассказал тебе, как у меня сегодня в магазине… — Ты рассказывал, — глухо сказала она. — Нет, это было другое! Там был другой продавец, и… Гермиона поймала себя на том, что её пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Не сильно. Но достаточно, чтобы почувствовать ногти. Она шла рядом, молчала, и только иногда бросала на него такие взгляды, что любой нормальный человек пригнулся бы и извинился, но Забини не был нормальным человеком. Он был Забини. И его это, кажется, подпитывало. — Знаешь, что самое смешное? — продолжал он. — Я вообще-то спас тебя. Я. Лично. От твоего же собственного… — он сделал драматическую паузу, — гения. — Ты меня не спас, — прошипела Гермиона, — ты меня похитил. — Похищение — это когда ты сопротивляешься, — невозмутимо сказал он. — А ты… ну… — он наклонился ближе, — ты просто шла, потому что у тебя нет сил спорить. — Я шла, потому что у меня есть самоконтроль. — Нет, — с удовольствием возразил Блейз, — ты шла, потому что я держал твою психику на прицеле. Гермиона резко остановилась у двери. Забини тоже остановился. И тут он, наконец, заткнулся — ровно на секунду, когда понял, что они уже пришли. Дом Ноттов был тихим, тёплым, освещённым мягким светом, который пробивался сквозь высокие окна. Даже снаружи казалось, что внутри пахнет уютом и едой. Гермиона выдохнула, словно человек, который добрался до берега после шторма. Забини поднял руку и постучал. Раз. Два. Три. — И вот ещё что, — тут же начал он, не дав ей даже насладиться ожиданием, — я вообще не понимаю, как можно жить в квартире, где… — Забини, — голос Гермионы стал опасно спокойным. — Где на столе стоит три чашки, и ты не помнишь, какая из них твоя, потому что… — Блейз. — Потому что ты не моешь посуду, потому что… — БЛЕЙЗ. Он повернулся к ней с видом оскорблённого святого. — Что? Гермиона смотрела на него так, будто мысленно примерялась, как красиво будет выглядеть его тело, летящее вниз по лестнице. И в этот момент дверь открылась. На пороге стоял Теодор Нотт. В домашней рубашке с закатанными рукавами, с расслабленным выражением лица и с тем самым взглядом человека, который уже понял, что вечер будет весёлым… и немного разрушительным. Он оглядел их. Гермиону — с головы до ног. Забини — с головы до ног. Потом снова Гермиону. И устало закатил глаза. — О, — протянул он. — Наконец-то. Я уже начал думать, что ты умерла и тебя хоронят в папках. Гермиона почувствовала, как её грудь сдавило облегчением. Настолько сильным, что она на секунду действительно захотела… обнять Тео. Прямо сейчас. Схватить его за плечи, прижаться лбом к его груди и прошептать: Спасибо. Ты мой спаситель. Забери меня от этой трещалки. Но она, конечно, не сделала этого. Она просто выдохнула: — Тео… — Я, — сказал Нотт с лёгкой ухмылкой, — наконец-то вижу тебя без мантии и без папок. Это почти исторический момент. Забини тут же гордо шагнул вперёд, отодвигая Тео плечом, как будто дверь открывали ему лично. — Я же говорил, что у меня получится, — заявил он самодовольно. — Грейнджер просто нужно было… — Не продолжай, — резко сказала Гермиона, проходя следом. Нотт посмотрел на неё пристально, задержав взгляд на её лице, на чуть впалых щеках, на тёмных кругах под глазами. И честно сказал, без малейшей жалости, зато с чистой ноттовской прямотой: — Ты выглядишь хреново. Гермиона даже не обиделась. Сил не было. — Я работала, — отрезала она, снимая мантию. — Ты не работала, — лениво возразил Тео, закрывая дверь. — Ты устраивала себе добровольную пытку. За её спиной Забини уже начал громко жаловаться: — Тео, ты не представляешь, во что она превратила квартиру! Там… — Не смей, — предупредила Гермиона, даже не оборачиваясь. — Там Живоглот живёт как заключённый! — возмутился Блейз. — Он мяукает так, будто просит политическое убежище! — Он мяукает, потому что ты его бесишь, — бросила Гермиона. — Он мяукает, потому что он голодный, — парировал Забини. Тео прикрыл глаза и вздохнул, как человек, который уже пожалел, что открыл дверь. В доме пахло так, что у Гермионы внутри болезненно сжалось. Запах жареного мяса, трав, чего-то сливочного, свежего хлеба… и ещё чего-то сладкого, тёплого, домашнего. И только сейчас она вдруг осознала, насколько она была голодна. Не «я бы перекусила». А «я могла бы съесть стол». Желудок предательски сжался. Гермиона машинально положила ладонь на живот, будто могла этим остановить урчание. Забини исчез на кухне мгновенно — как акула, почувствовавшая кровь. — О, да! — донеслось оттуда. — Вот это я понимаю… Нотты, вы хотя бы умеете жить! — Он умеет только есть, — сухо заметил Тео и жестом показал Гермионе идти в гостиную. Они прошли по коридору. Нотт шёл рядом, как будто ничего не произошло, как будто они не видели друг друга неделю, как будто Гермиона не была похожа на человека, который держится на чистой злости и кофеине. И он продолжал говорить — спокойно, лениво, с привычными колючими интонациями. — Так, — протянул он, — ты сегодня решила быть нормальным человеком или снова будешь делать вид, что ты машина для раскрытия преступлений? — Я не делаю вид, — сказала Гермиона. — Конечно, — фыркнул Тео. — Ты просто забываешь, что ты вообще-то живая. Гермиона уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но они вошли в гостиную и обомлела. В кресле у камина, в тёплом свете огня, сидел Драко Малфой. Спокойный. Расслабленный. В рубашке и брюках — не в форме, не в мантии. Рукава закатаны. Волосы чуть растрёпаны. В руках стакан огневиски. Он поднял взгляд и посмотрел на неё так, будто ждал. Будто знал, что она придёт. Гермиона остановилась, как вкопанная. Внутри всё мгновенно напряглось. Она повернулась к Тео медленно. — Какого… — она сделала вдох, — черта, Нотт? Малфой, не меняя выражения лица, подал голос: — И тебе добрый вечер, Грейнджер. Гермиона резко посмотрела на него. В его серых глазах было слишком много. Слишком спокойно. Слишком… внимательно. Тео пожал плечами так, будто объяснял очевидное. — Малфой притащил отличный огневиски. А я не из тех, кто отказывается от подарков. — Конечно, — процедила Гермиона. Малфой чуть усмехнулся. — Ты выглядишь… — он сделал паузу, и Гермиона уже приготовилась к чему-то язвительному, — уставшей. Это было хуже любой шутки. Потому что это звучало… мягко. И от этого внутри у неё что-то неприятно дрогнуло. Тео, как хозяин дома, сразу взял бутылку и налил ей. Не спрашивая. Не предлагая. Просто налил. Гермиона взяла стакан и выпила залпом половину. Огневиски обжёг горло, ударил в грудь, разлился теплом. И на секунду стало легче. Малфой наблюдал. Тео наблюдал. Гермиона почувствовала себя слишком… открытой. Слишком видимой. Она оглядела их обоих. Рубашки. Брюки. Всё идеально сидит. Как будто они случайно сошли со страниц какого-то журнала «богатые волшебники дома». И она — в джинсах и обычном свитере, с растрёпанными волосами, без макияжа, с видом человека, который выжил в войне. Гермиона фыркнула: — Я не знала, что тут дресс-код. Тео лениво поднял бровь. — Ты становишься такой стервой, когда перестаёшь общаться с людьми. — Пошёл ты, — спокойно ответила Гермиона. — Я дома, — невозмутимо напомнил Тео. — Так что нет, это ты пошла. Малфой тихо хмыкнул в стакан. Гермиона бросила на него предупреждающий взгляд. Он сделал вид, что не заметил. И тут в гостиной показалась голова Джинни. Она улыбнулась Гермионе тепло, по-настоящему — так, как улыбаются только те, кто не требует от тебя ничего, кроме того, чтобы ты просто была. — Гермиона, — мягко сказала она. — Привет. Гермиона улыбнулась в ответ, и это было почти непривычно — чувствовать, как у неё вообще получается улыбаться. — Привет. Джинни перевела взгляд на Тео. — Милый, — с сожалением сказала она, — ты, к сожалению, остался без овсяного печенья. Нотт замер. — Что? Джинни продолжила, уже явно сдерживая смех: — Блейз… немного увлёкся дегустацией. Лицо Нотта медленно, очень медленно… побагровело. — Эта… — он вдохнул, — скотина… Гермиона не успела ничего сказать, потому что Тео резко вскочил на ноги, как будто его ударили заклятием. — ЗАБИНИ! — рявкнул он и сорвался в сторону кухни. Джинни засмеялась — звонко, легко. Малфой усмехнулся, не скрывая. А Гермиона впервые за неделю почувствовала, как что-то в груди отпускает. Не полностью, но чуть-чуть. Как будто она наконец-то вынырнула и вдохнула воздух. И где-то на кухне уже слышался голос Тео, полный ярости: — ТЫ СЪЕЛ МОЁ ПЕЧЕНЬЕ, УБЛЮДОК?! И довольный, абсолютно невозмутимый голос Забини: — Тео, не кричи, ты портишь атмосферу семейного ужина! Гермиона закрыла глаза и тихо, почти беззвучно, выдохнула: — Мерлин… Но в этот раз это прозвучало не как отчаяние, а как облегчение. В гостиной стало неожиданно тихо. После того, как Тео сорвался на кухню с воплем про печенье, а Джинни ушла следом — вероятно, чтобы спасти кухню от убийства и дом от пожара — в комнате остались только двое. Она и Малфой. И камин. И огонь, который потрескивал слишком спокойно для того, что происходило у неё внутри. Гермиона сидела, чуть сгорбившись в кресле, и допивала огневиски так, будто пыталась выжечь из себя последнюю неделю. Глоток. Ещё. Тепло расползалось по горлу и груди, но не приносило облегчения — только делало всё… чуть более терпимым. Малфой молча взял бутылку и долил ей. Не спрашивая. Просто долил. И Гермиона — к своему же раздражению — позволила. Она даже не подняла взгляд сразу. Слишком интимным было это движение. Слишком домашним. Как будто это… нормально. Она сделала ещё несколько глотков, а потом, наконец, подняла глаза. Малфой смотрел на неё. Не как на коллегу. Не как на аврора. А как на человека, которого он знает слишком давно и слишком глубоко, чтобы притворяться, что не видит трещины. Гермиона, защищаясь, усмехнулась — криво, устало. — Что? — спросила она сухо. Малфой не отвёл взгляд. Его лицо было спокойным, но челюсть — напряжённой. И этот маленький жест выдавал его больше, чем любые слова. — Я знаю, что ты что-то скрываешь, — сказал он ровно. Гермиона медленно облизнула губы. Огневиски жёг, и язык был сухой, будто она говорила целую ночь. — Если ты ещё раз поднимешь эту тему, — произнесла она с ленивой, ядовитой мягкостью, — это будет тысячный раз, когда ты говоришь это. И я поздравлю тебя с круглой цифрой. Малфой раздражённо выдохнул, как человек, который уже много раз пытался пробить стену лбом. — Ты думаешь, я шучу? — тихо спросил он. — Я думаю, что ты достал, — отрезала Гермиона. Она подняла стакан и сделала глоток — демонстративно. Как точку. Малфой смотрел на её горло, когда она глотала. Гермиона заметила это и напряглась сильнее. — Не смотри на меня так, — бросила она. — Как? — спросил он. — Так, как смотришь только ты, — резко сказала она. Малфой прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное. Что-то… слишком живое. Он помолчал пару секунд, потом сказал: — Как дела с Джейми? Огневиски мгновенно встал комом в горле. Гермиона поперхнулась — тихо, но позорно, резко поставила стакан на столик, чтобы не расплескать. — Что? — переспросила она, моргнув. Она правда подумала, что ослышалась. Малфой не улыбался. Он повторил: — С Джейми. Гермиона уставилась на него так, будто он только что сказал «как дела с твоим драконом». — Его зовут Джеймс, — отчеканила она. Малфой скривился, словно имя было ему неприятно на вкус. — Конечно. Джеймс, — произнёс он с той самой ноткой, от которой у неё всегда чесались пальцы. — Так что с ним? Гермиона сжала стакан сильнее. — А что с ним? — ответила она осторожно, слишком спокойно. Малфой наклонился чуть вперёд, сцепив пальцы в замок. Его локти упёрлись в колени. — Вы вместе? — спросил он. Прямо. Без обходных. Без масок. Гермиона замерла. Её лицо оставалось спокойным, но внутри что-то болезненно дёрнулось. Она не знала, что ответить, потому что любой ответ был неправильным. Да — и она увидит, как у него в глазах что-то ломается. Нет — и он поймёт слишком многое. Она смотрела на него, и секунды тянулись вязко. Малфой не отводил взгляд. Его серые глаза были тяжёлыми. Тревожными. И… ревнивыми. Гермиона ненавидела, что ей это нравилось. Ненавидела. И всё равно чувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое, мерзко-приятное, как запретный наркотик. Она открыла рот и в этот момент дверь на кухню распахнулась. В гостиную ворвался Забини. С подносом. Поднос он держал как щит, как будто ожидал, что сейчас в него полетит топор. За ним — Нотт. С двумя столовыми ножами. Лицо Тео было таким, что Гермиона на секунду поверила: он действительно способен убить человека за овсяное печенье. — Я СЕЙЧАС ИЗ ТЕБЯ СДЕЛАЮ РАГУ, — орал Нотт, размахивая ножами. — ТЕО! — вопил Забини, пятясь и выставляя поднос вперёд. — Это было всего лишь печенье! — ЭТО БЫЛО МОЁ ПЕЧЕНЬЕ! — взревел Нотт. — МОЯ ЖЕНА ГОТОВИЛА ЕГО ДЛЯ МЕНЯ! — Я не знал! — выкрикнул Забини. — Я думал, это для гостей! — Ты и есть гость, — процедил Тео, приближаясь. — Но ты уже не жилец. Забини резко метнулся в сторону Гермионы, буквально прячась за её креслом. — Грейнджер! — завопил он драматично. — Спаси меня! Тут столько авроров! Это же ваш долг! Гермиона даже не шелохнулась. Она лениво подняла бровь. — Тео, — сказала она, не отрывая взгляда от стакана, — если ты начнёшь резать Забини на кусочки и начнёшь с его болтливого языка… я буду очень признательна. Забини ахнул так, будто его предали. — Ты… ты чудовище! Малфой, не двигаясь, поднял стакан и сделал глоток. А потом спокойно заявил: — Я скажу на суде, что Нотт убил Блейза в состоянии аффекта. Забини снова задохнулся от возмущения. Нотт шагнул ещё ближе. — Тео, — вкрадчиво сказал Забини, — послушай… мы же друзья… — Я тебя сейчас так дружески порежу, — прошипел Тео. В комнату вошла Джинни. Она застыла на пороге, увидев: Тео с ножами. Забини с подносом. Гермиону с огневиски. Малфоя с огневиски. И общую атмосферу домашнего убийства. Она несколько секунд смотрела на это молча, а потом громко, очень чётко, совершенно без стеснения выдала такое, что даже Гермиона на секунду моргнула. — Вы… — Джинни вдохнула, — вы совсем охренели?! Погоня прекратилась мгновенно. Нотт застыл. Ножи опустились. Он посмотрел на жену и вдруг стал похож не на профессионального аврора, не на язвительного засранца, не на неприступную стену. А на виноватого мальчишку, которого поймали за тем, что он пытался поджечь дом. — Родная… — выдохнул он. Джинни перевела взгляд на поднос. Потом на ножи. Потом снова на Тео. И её лицо сменилось. Злость ушла. Осталась усталая нежность. — Ужин готов, — сказала она, уже мягче. — Все. За стол. Это прозвучало как приказ, которому подчиняются даже убийцы. Забини первым выскользнул из-за кресла Гермионы и почти бегом пошёл за Джинни, намеренно держась рядом с ней. — Джинни, ты ангел, — быстро заговорил он. — Я всегда это говорил. Ты просто не слышала, потому что Тео… — Забини, — тихо сказал Тео, — ты будешь молчать за столом. — Конечно! — радостно ответил Блейз. — Я умею быть тихим. Грейнджер фыркнула. Малфой усмехнулся. Все потянулись к столовой. Гермиона и Малфой остались последними. Как будто невидимая сила удержала их на месте ещё на пару секунд. Они стояли рядом и в тишине вдруг стало слышно всё: как потрескивает камин, как где-то на кухне звенит посуда, как Гермиона слишком громко дышит. Она чувствовала его рядом. Слишком близко. Слишком знакомо. Она сделала шаг к выходу… И вдруг остановилась. Повернулась. И осторожно — почти невесомо — дотронулась до его руки. Пальцами. Коротко. Как будто проверяя: он настоящий или ей кажется. Малфой замер. Затаил дыхание. Его пальцы дрогнули под её прикосновением, но он не шевельнулся, не попытался перехватить её руку. Просто смотрел на неё так, будто боялся спугнуть. Гермиона сглотнула. Её сердце билось слишком быстро. Она не знала, зачем это делает. Не знала, зачем вообще говорит. Но почему-то… должна была. — Нет, — тихо сказала она. Малфой нахмурился. — Что «нет»? Гермиона смотрела прямо ему в глаза и, кажется, впервые за долгое время сказала правду без брони. — Между мной и Джеймсом ничего нет. Секунда. Его взгляд изменился. Будто он… выдохнул. Будто что-то внутри него, натянутое как струна, чуть ослабло. Он открыл рот, чтобы что-то сказать…но Гермиона уже отвернулась. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто испугалась того, что могла увидеть в его лице и вышла из гостиной, догоняя остальных. А Малфой остался на месте ещё на пару секунд. Смотрел ей вслед.***
Вечер, к удивлению Гермионы, действительно шёл спокойно. Не натужно-спокойно, когда все молчат и ждут, кто первый сорвётся. А по-настоящему — как будто кто-то на пару часов выключил вой сирен в её голове. Дом Ноттов был тёплым, живым, пахнущим специями, свежим хлебом и чем-то сладким, что Джинни, судя по всему, готовила «на случай, если мужчины начнут вести себя как дети» — то есть всегда. Столовая была освещена мягким светом — не ярким, не министерским. Свечи стояли в простых подсвечниках, а над столом висела старая лампа, которая давала ровный, домашний свет. На окнах — плотные шторы. За ними мог быть хоть апокалипсис, но здесь… здесь был ужин. И Гермиона, наконец-то, ела. Не «пару ложек, потому что надо», не «сухарик на бегу», не «кофе вместо всего». Она ела так, будто её тело вспомнило: о, да, мы вообще-то живые. Перед ней стояла тарелка с мясом в соусе, картофелем и зеленью, ещё один салат, и Джинни уже в третий раз пыталась подсунуть ей добавку. — Ешь, — сказала Джинни, накладывая ещё. — Ты выглядишь так, будто тебя неделю держали в подвале. — Я… — Гермиона хотела возразить, но запах был слишком хорош. — Я нормально. — Нормально, — фыркнул Нотт, поднимая бокал. — Она так говорит даже, когда у неё температура сорок и сломана рука. — И когда она влюбляется, — вставил Забини, не моргнув. Гермиона резко подняла взгляд. — Забини. — Что? — Блейз невинно распахнул глаза. — Я просто констатирую. Нотт тяжело выдохнул, как человек, который уже мысленно подсчитывает, сколько лет дадут за убийство на территории собственного дома. — Блейз, — произнесла Джинни опасно спокойно, — я предупреждаю. Второй раз за вечер я тебя спасать не буду. У меня ножи ещё на кухне. — Ах, вот оно как! — возмутился Забини. — Значит, он меня резать может, а я шутить — нет?! — Ты шутить не умеешь, — отрезал Малфой, даже не поднимая глаз от тарелки. — О! — Забини хлопнул ладонями по столу, как будто поймал добычу. — Драко Малфой, господа! Снова говорит, как будто у него есть чувство юмора. Малфой медленно поднял на него взгляд. — У меня есть чувство юмора, — сказал он. — Просто ты в него не входишь. Гермиона подавилась смехом — настоящим, коротким, неожиданным и тут же почувствовала, как у неё в груди что-то оттаивает. Чуть-чуть. Не до конца. Но достаточно, чтобы дышать стало легче. Забини за ужином был в ударе. Он говорил без пауз, как будто его рот работал от магического двигателя. Он успевал одновременно: — рассказывать, как он случайно оказался на закрытом приёме у каких-то французских дипломатов, — жаловаться, что в Министерстве «все одеваются как на похороны», — и давать советы Джинни, как правильно воспитывать Тео. Последнее звучало особенно абсурдно. — Ты просто должна быть строже, — наставительно сказал Блейз, размахивая вилкой. — Тео любит дисциплину. Он весь такой… скрытный, опасный, загадочный… — Я не загадочный, — лениво бросил Тео. — Я просто не люблю людей. — Вот! — победно сказал Забини. — Именно. И это прекрасно. Джинни закатила глаза, но улыбнулась уголком губ. — Ты хоть раз в жизни можешь не говорить? — Могу, — уверенно сказал Забини. — Но я против. Гермиона поймала себя на том, что снова тянется за хлебом. Ей было… хорошо. Это чувство казалось почти неприличным. Как будто она не заслужила. Как будто ей нельзя расслабляться, пока где-то в городе ходит человек, который… Она резко остановила мысль. Запихнула её глубже. Не сейчас. Не здесь. На столе стояли бокалы. Огневиски сменилось вином, потом снова огневиски — по инициативе Нотта и Малфоя, которые, как выяснилось, пили одинаково: спокойно, молча, без желания напиться. Нотт пил так, будто держал в голове две вещи одновременно: что он хозяин вечера и что он в любой момент может кинуть ложку в Забини. И Джинни, кажется, это знала. Она сидела рядом с Тео, и каждый раз, когда его плечи напрягались, просто клала ладонь ему на руку. И он расслаблялся. Сразу. Словно она была единственным заклятием, которое действительно на него действовало. Гермиона смотрела на это и чувствовала странное, тихое тепло. Она думала: вот так должно быть. Без боли. Без постоянного ожидания удара. Без оглядки. — Я, между прочим, — продолжал Забини, — считаю, что Джинни — гений. Джинни подняла бровь. — Продолжай. — Она готовит так, что я готов жениться, — торжественно сказал Блейз. Нотт замер. — Что? — Я сказал, — Блейз улыбнулся широко, — что если ты умрёшь на одном из заданий… Нотт медленно положил вилку. — Забини. — …то я, — продолжал Блейз с сияющим лицом, — с радостью женюсь на Джинни. Несмотря на то, что я против брака в принципе. Но Джинни — исключение. На секунду в столовой повисла тишина. Гермиона даже перестала жевать. Джинни застыла с бокалом в руке. Малфой поднял взгляд. А Тео…Тео сделал вдох. Очень глубокий. — Ты, — произнёс он тихо, — сейчас… И тут Джинни спокойно положила руку Тео на грудь — прямо на сердце и обняла его крепче, будто удерживая. — Тео, — сказала она мягко. — Нет. Нотт посмотрел на неё. Секунда. Две. И его лицо дрогнуло. Он зашипел, как кот, которому наступили на хвост, но всё-таки сел обратно. — Ты счастливчик, Забини, — процедил он. — Только потому, что Джинни не хочет отмывать кровь с ковра. — Я ценю это, — вдохновенно сказал Блейз. — Джинни, ты святая женщина. — Я не святая, — сухо сказала Джинни. — Я просто не хочу делать генеральную уборку. Она, казалось, не особенно радовалась присутствию Малфоя за столом. Гермиона видела это. Джинни была слишком хороша в том, чтобы скрывать неприязнь. Она не делала сцен. Не бросала взглядов, не показывала демонстративного презрения. Но… иногда её язвительность была направлена точно в цель. — Малфой, — сказала она в какой-то момент, когда тот спокойно разрезал мясо, — ты вообще умеешь улыбаться? Или это запрещено в твоей семье? Малфой даже не поднял головы. — Я улыбаюсь, — ответил он. — Когда? — спросила Джинни. — Когда вижу, как люди делают глупости, — спокойно сказал он. Забини фыркнул. — О, так ты улыбаешься постоянно, да? Малфой наконец посмотрел на него. — С тобой — да. Гермиона снова едва не рассмеялась. Она даже вступала в разговор. Отвечала. Кивала. Порой вставляла замечания. Порой язвила в ответ. Порой улыбалась — редко, но искренне. Она поймала себя на том, что в какой-то момент разговаривает с Малфоем. Обычной фразой. Без яда. Без защиты. Просто — разговаривает. И от этого внутри что-то кольнуло. Опасно. Сладко. Слишком знакомо. Иногда она ловила его взгляды. Не постоянные. Не навязчивые. Но точные. Будто он проверял: Ты здесь? Ты настоящая? Ты не исчезнешь? Гермиона делала вид, что не замечает. Но замечала. Каждый раз. И каждый раз её сердце делало маленький, глупый скачок. Она ненавидела это. И одновременно… Нет. Она не могла назвать это ненавистью. К концу ужина Гермиона почувствовала то, чего не чувствовала уже давно. Спокойствие. Не полное. Не безопасное, но настоящее. Как глоток воздуха. Как одеяло на плечах. Как ощущение, что тебя не оставили одну. Она смеялась над Забини. Смотрела, как Нотт снова пытается кинуть ложку, а Джинни спасает его одним взглядом. Слушала, как Тео с сухим выражением лица выдаёт очередную фразу, от которой Забини возмущённо хлопает руками. И… ела. И пила. И почти верила, что на один вечер всё действительно забыто. Почти. Гермиона заставила себя улыбнуться, когда Забини снова начал рассказывать о каком-то «безумно красивом парне из итальянского отдела». Она даже кивнула. Даже поддакнула, но пальцы под столом сжались в кулак. Сильно. До боли. Потому что она могла делать вид сколько угодно, но внутри всё равно знала: в этом доме тепло, а в её жизни — всё ещё холодно. И она просто очень хорошо притворяется, что не боится.***
После ужина Гермиона почти автоматически поднялась со стула, будто бы ей нужно было чем-то занять руки, иначе мысли снова полезут наружу. — Я помогу убрать, — сказала она и уже потянулась к тарелкам. Джинни посмотрела на неё так, словно Гермиона предложила не помочь, а совершила маленькое чудо. — Спасибо, — тихо ответила она. — Правда. Мужчины поднялись почти одновременно. Тео хлопнул ладонью по столу, будто объявляя конец заседания. — Так, — протянул он, — идём. Я вам кое-что покажу. — Если это снова твоя коллекция «как я чуть не умер на задании», — лениво заметил Малфой, — то я лучше останусь и буду мыть посуду. — Ты не умеешь мыть посуду, — хмыкнул Тео. — Я умею всё, — отрезал Малфой. — Ты умеешь бесить людей, — вставил Забини, поднимаясь так медленно, будто его суставы сейчас развалятся. Он держался за живот и драматично выдыхал. — Я, кажется, умираю. И если я умру… запомните… я умер счастливым. — Ты не умрёшь, — холодно сказал Нотт. — Я тебя убью. Это будет принципиально. — О, Тео, — Забини прижал ладонь к груди. — В этом доме такая любовь. Джинни, проходя мимо мужа, легонько хлопнула его по плечу. — Тео, — предупредила она голосом, в котором не было угрозы, но было что-то хуже. — Не начинай. Нотт моментально замолчал. Забини победно ухмыльнулся и прошептал Гермионе, наклоняясь к её уху: — Видишь? Вот это власть. Я тоже хочу такую жену. — Ты хочешь умереть, — ответила Гермиона без улыбки, но не зло. Забини закатил глаза. — Я и так умру. От голода. Потому что Тео скоро перестанет пускать меня в дом. — Это будет лучший день в моей жизни, — бросил Нотт, уходя в кабинет. Малфой прошёл следом, не глядя на Гермиону, но она почувствовала его присутствие — как всегда. Слишком отчётливо. Дверь кабинета закрылась. В столовой остались только они втроём: Гермиона, Джинни и куча посуды, которая выглядела так, будто здесь был пир на весь Орден Феникса. Гермиона взяла стопку тарелок и направилась к кухне. Джинни подхватила салатницы и столовые приборы. И всё это — без лишних слов, без пафоса. Будто бы они делали так сотни раз. Как раньше. И от этого у Гермионы что-то сжалось в груди. Она сделала вид, что не заметила. Джинни тоже. Джинни вообще делала вид, что всё как обычно. Как будто они всё ещё встречаются не «когда удаётся», а потому что хотят. Как будто не было этой тянущейся пустоты между ними. — Ну, — Джинни включила воду и начала мыть бокалы. — Как дела у Гарри? Гермиона на секунду зависла, раскладывая тарелки по раковине. — У Гарри? — она усмехнулась. — Он живёт в Министерстве. Пьёт кофе литрами. Пытается не выглядеть так, будто готов задушить министра собственными руками. Джинни фыркнула. — То есть всё по-старому. — По-старому, — согласилась Гермиона и, помолчав, добавила: — Но… мне кажется, у него кто-то есть. Джинни медленно повернула голову. — Кто? — Я не знаю, — Гермиона пожала плечами. — Он стал… меньше злиться. И больше улыбаться, когда думает, что его никто не видит. Джинни хитро прищурилась. — Этот засранец вряд ли вообще кому-то признается. — Да, — Гермиона улыбнулась шире. — Скорее умрёт. — Или будет отрицать до последнего, пока его не поймают за руку. — Гарри? — Гермиона прыснула. — Его можно поймать за руку только если он сам протянет её. Они обе засмеялись. И этот смех был таким лёгким, что Гермиона на секунду почувствовала, будто её плечи перестали быть каменными. Они говорили о мелочах. О том, что у Джинни на работе опять сменили начальство. О том, что Тео стал слишком много задерживаться в Министерстве. О том, что Забини однажды умудрился прийти к ним домой с цветами, которые предназначались вообще-то Джинни, но он перепутал и отдал их Тео. — И знаешь, что сказал Тео? — Джинни прижала ладонь ко лбу, сдерживая смех. — Что? — «Спасибо. Я поставлю их на могилу твоего здравого смысла». Гермиона рассмеялась громче. — О, Мерлин… — А Блейз ответил: «Не ставь, она слишком маленькая, цветы не поместятся». — Я не могу, — Гермиона опёрлась на стол, вытирая руки полотенцем. — Он невыносим. — Но без него скучно, — тихо сказала Джинни. И на секунду они обе замолчали, потому что это было не только про Забини. Когда они закончили, кухня стала чистой. Тарелки — вымыты. Стол — вытерт. И тишина снова вернулась. Не напряжённая, но честная. Джинни поставила последнее блюдо в сушилку, сняла перчатки и вдруг сказала: — Мы стали так мало проводить времени вместе. Гермиона застыла. Её пальцы сжали край полотенца. Она не повернулась. Не потому что не хотела. Потому что боялась увидеть в глазах Джинни то, что уже давно знала сама: обиду. — В последнее время… много работы, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — мягко ответила Джинни. — Я знаю. Это «я знаю» было хуже, чем любой упрёк. Потому что оно означало: я не обвиняю. Но мне всё равно больно. Гермиона проглотила ком в горле. — Я… — она выдохнула. — Я обещаю. Как только закончу это дело — мы устроим девичник. Джинни подняла голову. В её глазах вспыхнуло что-то живое. — Девичник? — переспросила она, уже улыбаясь. — Такой, — Гермиона тоже улыбнулась, — после которого Нотт будет хвататься за голову и спрашивать, почему он женился. Джинни довольно рассмеялась. — Он и так это спрашивает. Просто тихо, в подушку. Гермиона хмыкнула. — Тогда пусть готовится. Джинни налила им обеим огневиски. Не много — ровно столько, чтобы стало теплее внутри. Она протянула Гермионе бокал. Гермиона взяла и только тогда заметила: Джинни выглядит… задумчивой. Не грустной. Просто… как будто она что-то прокручивает в голове. Джинни на минуту замолчала, глядя в свой бокал. Уголки её губ приподнялись. Гермиона насторожилась. — Что? — спросила она. — Что ты опять задумала? Джинни подняла на неё взгляд. — Ты только пообещай… не убивать меня после того, что я скажу. Гермиона выгнула бровь. — О, это звучит плохо. — Не то слово, — тихо сказала Джинни. Она сделала глоток. Потом ещё один и наконец произнесла: — Я смотрю на тебя… и вижу в тебе Малфоя. Гермиона замерла прямо посреди кухни. С бокалом в руке. Её тело будто бы на секунду перестало существовать. Словно слова Джинни ударили не по ушам, а прямо по нервам. — Что? — выдохнула Гермиона. — Я серьёзно, — Джинни смотрела на неё внимательно, без издёвки. — Когда-то, когда всё было… ну, нормально, я видела, как Малфой и Тео сидели ночами в кабинете. Разбирали дела. Пили кофе. Срывались. Злились. Не ели. Не спали. Она чуть усмехнулась. — И я помню, как орала на них. На обоих. Как сумасшедшая. Гермиона молчала. Она не знала, что сказать. Джинни продолжила: — А теперь Малфой… другой. И это меня настораживает. Я не понимаю, чего от него ожидать после того, как он внезапно появился. Не понимаю, что у него в голове. Что он делает. Почему он вообще рядом. Гермиона почувствовала, как в груди поднимается что-то колючее. Она сделала глоток огневиски. Слишком большой. Слишком быстрый. Горло обожгло, но она даже не поморщилась. Джинни повторила за ней — тоже сделала глоток и потом сказала тише: — Но когда я смотрю на тебя… я вижу его точную копию. Пять лет назад. Такой же колючий взгляд, сарказм, повадки. Так же скрываешь эмоции. Гермиона шумно выдохнула. Как будто её ударили в живот. Как будто у неё выбили воздух. Она посмотрела в бокал, словно там мог быть ответ. — Я… — она начала и остановилась. Потому что не знала, что сказать. Потому что Джинни, чёрт возьми, была права. Гермиона подняла бокал к губам. Сделала ещё один глоток и только потом смогла выдавить: — Не сравнивай меня с ним. Голос вышел слишком тихим. Слишком уязвимым. Джинни не отступила. — Я не сравниваю тебя, чтобы сделать больно, — сказала она мягко, с улыбкой. — Я просто говорю то, что вижу. Ты его копия. Гермиона сжала бокал сильнее. Так, что костяшки побелели. И впервые за весь вечер её улыбка исчезла полностью. Она сидела в тишине, слушая, как где-то в доме смеются мужчины. Как Нотт, видимо, опять ругается на Забини. Как Малфой что-то сухо отвечает. А в кухне было тихо. Только они две. И слова Джинни, которые Гермиона не могла выбросить из головы. Она снова выдохнула. И сделала глоток. Потому что это было единственное, что она могла сделать, чтобы не развалиться прямо здесь. Кухня после их разговора будто стала тише. Не потому что звуки исчезли — где-то в доме всё ещё доносились голоса мужчин, смех Забини, редкие короткие фразы Малфоя — а потому что между ними повисло то самое напряжение, которое не распадается само. Гермиона стояла у стола, пальцами обхватив бокал так крепко, что стекло казалось вот-вот треснет. Джинни опёрлась бедром о столешницу, скрестив руки, и смотрела на неё не так, как обычно смотрят друзья — легко, привычно, без лишнего. А так, как смотрят, когда знают: сейчас сказанное может что-то сломать. И всё же Джинни заговорила. — Я… — она прочистила горло. — Я видела, как Малфой на тебя смотрел. Гермиона даже не моргнула. Сделала вид, что её больше интересует мокрое полотенце в руках. — Джинни… — Нет, подожди, — мягко перебила та. — Я не собираюсь читать лекции. Я не Гарри. И не ты. Гермиона коротко усмехнулась, но смех вышел сухим. Джинни продолжила осторожнее: — Я с трудом его выношу. Ты это знаешь. Гермиона подняла взгляд и увидела в глазах Джинни не злость. Не ревность. Не привычную гриффиндорскую прямолинейность. Там была… настороженность и честность. — После того, что он сделал, — добавила Джинни. — После того, как он просто исчез… я не могу относиться к нему нормально. Гермиона сглотнула. Бокал в её руке дрогнул. — Но, — Джинни чуть наклонилась вперёд, — то, как он смотрит на тебя… это видно. Даже мне. Даже если я не хочу это видеть. Гермиона резко отвела взгляд. — Я не понимаю, о чём ты. Джинни фыркнула. — Гермиона, — она произнесла её имя почти ласково, но с лёгким раздражением. — Ты — худшая лгунья в мире, когда дело касается любви. Гермиона сжала стакан ещё сильнее. — Ты же сама сказала, что не доверяешь ему. — Я не доверяю, — кивнула Джинни. — Но это не отменяет того, что этот засранец смотрит на тебя так… как смотрел всегда. Гермиона замерла. Слова Джинни легли на неё тяжело, как мокрая мантия. — Как будто, — Джинни сделала паузу, подбирая формулировку, — как будто никто вокруг не существует. Как будто ты — единственная точка в комнате. Единственный звук. Единственная мысль. Гермиона сделала глоток огневиски. Он обжёг горло, но не помог. — Ты преувеличиваешь. — Я? — Джинни усмехнулась. — Я, которая терпеть его не может, сейчас тебе говорю, что он смотрит на тебя так, будто готов сорвать с себя кожу, лишь бы не потерять тебя снова. Гермиона резко вдохнула. И на секунду ей показалось, что воздух в кухне закончился. — Джинни… — выдавила она. — Что ты собираешься делать? — тихо спросила Джинни. Этот вопрос прозвучал без давления. Без требования. Он был как осторожно протянутая рука. Гермиона долго молчала. Потом выдохнула. — Я… не знаю. Она сказала это честно. — Всё очень сложно. Джинни не закатила глаза, не усмехнулась. Не сказала: «Ничего не сложно, просто признайся». Она просто улыбнулась. Тепло. Понимающе. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я понимаю. И больше ничего не спросила. Гермиона почувствовала, как в груди что-то отпускает. Как будто кто-то наконец перестал давить пальцами на старую рану. Через несколько минут они пошли в гостиную. Дом Ноттов был освещён тёплым светом: не ярким, не холодным, а таким, от которого кажется, что стены тоже умеют обнимать. Из гостиной доносились голоса — Тео что-то рассказывал, Малфой отвечал короткими фразами, Забини громко смеялся. Когда Гермиона и Джинни вошли, всё выглядело почти… нормально. Джинни сразу направилась к Тео. Она не просто села рядом — она вплелась в него, как будто это было самым естественным. Села к нему на колени, обняла за шею. Нотт машинально прижал её к себе, будто защищая, и наклонился, поцеловал в шею, не прекращая говорить с Малфоем. Гермиона поймала себя на мысли, что это выглядит слишком интимно для чужих глаз, но… им всем было плевать. Это был их круг. Их пространство. Их редкая безопасность. Забини, развалившись в кресле, достал пачку сигарет. Ловко. Будто он всегда носил их как аксессуар. — Кто-нибудь хочет? — протянул он, и в его голосе звучала чистая провокация. Гермиона даже не задумалась. — Да. Она взяла сигарету почти жадно, как будто это была не сигарета, а маленькая передышка, которую ей задолжала жизнь. Блейз посмотрел на неё с удовлетворением. — Я знал, что ты сдашься. Гермиона сухо усмехнулась. — Свои я скурила ещё в начале недели. — Я так и понял, — сказал Забини, щёлкнув зажигалкой. — По твоим глазам. Гермиона закурила. Дым заполнил лёгкие и впервые за долгое время она почувствовала, что её плечи чуть опустились. Когда Забини уже собирался убрать пачку обратно в карман, Джинни вдруг сказала: — Я тоже буду. В комнате наступила такая тишина, будто кто-то бросил заклятие Силенцио. Сигарета в руках Забини застыла в воздухе. Малфой медленно повернул голову. А Нотт смотрел на Джинни так, будто она только что сообщила ему, что завтра они переезжают жить к драконам. — Что? — очень тихо спросил Тео. Джинни улыбнулась ему ангельски. — Что слышал. Гермиона и Джинни обменялись коротким взглядом. И Гермиона вдруг поняла: Джинни делает это специально. Не потому что ей хочется курить, а потому что ей хочется устроить хаос. Просто… ради веселья. Ради того, чтобы хоть раз все перестали думать о смерти. Забини, сияя, протянул ей сигарету. — Моя королева. — Не называй меня так, — лениво сказала Джинни, взяла сигарету и поднесла к губам. Нотт не двигался. Он выглядел как человек, который сейчас переживает собственные похороны. Джинни прикурила. Вдохнула. Выпустила дым медленно, демонстративно. И только потом, с довольной улыбкой, добавила: — Это действительно хорошо. Гермиона не удержалась — закурила снова, чуть глубже. Забини тоже, наблюдая за Тео с таким восторгом, будто смотрел спектакль. Нотт всё ещё молчал. Его глаза были огромными. Шокированными. Оскорблёнными. Малфой наконец нарушил тишину, чуть хрипло усмехнувшись: — Мне нравится, что только Джинни умеет заставить Тео впасть в оцепенение и вызвать у него сердечный приступ. Забини расхохотался. — Да! Посмотрите на него! Он сейчас либо заплачет, либо пойдёт писать завещание! Тео всё ещё смотрел на Джинни так, будто надеялся, что это сон. — Родная… — наконец выдавил он. — Ты… ты же… ты же не куришь. — А теперь буду, — сладко сказала Джинни, откидываясь в его руках. Она выглядела слишком довольной собой. Нотт резко очнулся. Слишком резко. Он аккуратно, как будто боялся сломать её, забрал сигарету из её пальцев и потушил её в пепельнице. Потом посмотрел на неё снизу вверх — жалобно. — Обещай, — глухо сказал он. — Обещай, что больше не будешь. Джинни невинно моргнула. — Ты тоже обещал, что больше не будешь, — напомнила она. — Я обещаю, — быстро сказал Нотт. — Я клянусь. Я вообще больше никогда… — Отлично, — Джинни улыбнулась. — Тогда теперь буду я. Нотт издал звук, который был где-то между стоном и угрозой. — Джинни… пожалуйста… — Ой, Тео, — протянула она. — Ты же не хочешь быть контролирующим мужем? — Я хочу быть живым мужем! — сорвалось у Нотта. Забини захлебнулся смехом. — Тео, — выдохнул он, вытирая глаза, — это лучший вечер в моей жизни. — Это твоя вина! — Нотт ткнул пальцем в Забини. — Ты! Ты притащил сюда эту гадость! — Я принёс искусство, — театрально поправил Блейз. — И свободу. — Ты принёс инфаркт, — процедил Нотт. Малфой молча наблюдал, чуть улыбаясь. Не зло. Даже не язвительно. Скорее… устало-удовлетворённо, будто ему тоже нужно было увидеть, что в мире всё ещё существует что-то нормальное. Что-то живое. Вечер действительно пошёл своим чередом — таким редким, почти невозможным чередом, когда никто не вспоминает про смерть, кровь и прессу, а в воздухе есть только огневиски, дым и дом. Гостиная у Ноттов была тёплой, уютной и… живой. Камень в камине мерцал мягким светом, огонь лениво облизывал поленья, отбрасывая на стены золотые тени. Где-то в углу тикали часы — не раздражающе, а как будто напоминая: время всё ещё идёт, и это нормально. На низком столике стояли стаканы, тарелка с остатками десерта, пепельница, уже наполовину заполненная окурками, и шахматная доска. Нотт, Малфой и Блейз устроились вокруг неё. Но «устроились» — это мягко сказано. Если бы кто-то увидел лица Тео и Драко, он бы подумал, что они решают судьбу министерства или планируют переворот. Оба сидели идеально прямо, с сосредоточенными выражениями, как два хищника, которые притворяются цивилизованными. Блейз, напротив, сдался почти сразу. Он сделал два-три бодрых хода, самоуверенно хмыкнул, а потом… — Ой. — Это был твой план? — холодно спросил Малфой, не отрывая взгляда от доски. Блейз моргнул, посмотрел на свою фигуру, потом на Малфоя. — Я просто… хотел посмотреть, как ты будешь играть, — выдал он, будто это было задумано с самого начала. Нотт медленно поднял голову. — Забини, ты проиграл за семь минут. — Это рекорд, — с достоинством сказал Блейз. — Между прочим. Малфой сделал ход, не глядя на него. — Рекорд по тупости. — А вот это было обидно, — возмутился Блейз и тут же, не выдержав, бросил фигуру обратно в коробку. — Всё. Я ухожу к нормальным людям. И, конечно, «нормальные люди» — это были Джинни и Гермиона. Гермиона сидела на диване, вытянув ноги, поджав одну коленку к груди. Она уже давно сняла с себя напряжение — по крайней мере настолько, насколько это было возможно. Она пила огневиски маленькими глотками, курила очередную сигарету и впервые за долгое время ощущала себя… не аврором. Просто женщиной. Просто Гермионой. Джинни устроилась рядом, почти развалившись, и рассказывала сплетни с таким вдохновением, будто это было главное расследование века. — Ты знаешь, кто расстался? — заговорщически прошептала она, наклоняясь ближе. Гермиона лениво подняла бровь. — Кто? — Падма и тот её… — Джинни щёлкнула пальцами, вспоминая. — ну, который был такой «я весь из себя дипломат». Блейз, усевшийся с другой стороны от Гермионы, тут же оживился. — О, да! Я слышал! Он же ей изменил с какой-то… — он поморщился, — невыносимо милой француженкой. Гермиона фыркнула. — Не существует милых француженок. — Грейнджер, — Блейз прижал руку к груди, — ты ранишь мою душу. — У тебя нет души, — спокойно сказала Гермиона и затянулась. Джинни прыснула. — О, а ещё! — она подняла палец. — Помнишь Кэти Белл? — Конечно, — кивнула Гермиона. — У неё двое детей. Двое! И она выглядит так, будто ей двадцать. Блейз застонал. — Это несправедливо. — Это называется «счастливый брак», — сладко сказала Джинни. Блейз сделал вид, что его сейчас стошнит. — Не произноси это слово рядом со мной. — Счастливый? — невинно уточнила Гермиона. — Брак, — уточнил Блейз с ужасом. Тем временем за шахматной доской шла война. Нотт и Малфой сидели друг напротив друга, и если бы не тёплый свет и домашняя атмосфера, можно было бы подумать, что сейчас они друг друга убьют. — Ты не видишь очевидного, — спокойно сказал Малфой, делая ход. Нотт прищурился. — Я вижу, что ты пытаешься сделать. — И? — И ты переоцениваешь себя. Малфой чуть наклонил голову. — Я переоцениваю тебя. Ты слишком предсказуем. Нотт хмыкнул. — Это ты так себя успокаиваешь? — Нет, — Малфой лениво посмотрел на доску. — Я так себя развлекаю. — Слизеринская мерзость, — пробормотал Тео. — Сказал слизеринец, — ответил Малфой. — Я — слизеринец с принципами, — сухо сказал Тео. — Ты — слизеринец с женой, — невозмутимо поправил Малфой. И в этот момент Джинни громко хихикнула, потому что Нотт мгновенно напрягся и бросил на Малфоя убийственный взгляд. — Не смей, — процедил Тео. — Не смей что? — спросил Малфой. — Упоминать мою жену так, будто она — твой козырь. — Она и есть козырь, — сказал Малфой и даже не улыбнулся. Гермиона сделала глоток огневиски. Блейз шепнул ей на ухо: — Они сейчас начнут драться. Я чувствую. — Это не драка, — спокойно сказала Гермиона. — Это их способ дружить. Джинни кивнула. — Да, они так выражают любовь. В какой-то момент Джинни упомянула Гарри. Совсем случайно, в контексте очередной сплетни. — А Гарри, кстати, недавно снова пропал из радаров на неделю, — сказала она. — И вернулся с таким лицом, будто… — Нет, — резко перебил Нотт. Джинни моргнула. — Что «нет»? Тео скривился так, будто услышал слово «слизняк». — Не надо. Я не хочу слышать про Поттера. — Тео, — Джинни сладко улыбнулась, — ты ревнуешь? — Я не ревную, — процедил Нотт. Малфой, не поднимая головы от доски, сухо вставил: — Он ревнует. Нотт повернул к нему голову. — Малфой. — Что? — спокойно спросил тот. — Я тебя сейчас ударю. — Ты меня не ударишь, — сказал Малфой. — У тебя рука занята — ты держишь ферзя, чтобы не заплакать. Джинни рассмеялась. Нотт зашипел. — Джинни, не поощряй его. — Ты милый, когда ревнуешь, — сказала Джинни и, не стесняясь, потянулась к нему. Нотт не выдержал. Он притянул её к себе сильнее, поцеловал в висок, потом в щёку, потом в шею, и что-то прошептал ей на ухо. Улыбка Джинни стала шире, ярче. Почти неприлично довольной. Гермиона наблюдала за этим с тёплой улыбкой. Она видела их любовь как живую вещь — не как красивую картинку, а как нечто реальное, крепкое, как корни дерева. И это было… невероятно. Тео мог быть язвительным, холодным, опасным, но рядом с Джинни он становился другим. И Джинни, которая всегда была сильной, резкой, бесстрашной, рядом с ним становилась мягче. Они принадлежали друг другу, и это было видно даже слепому. Гермиона улыбнулась. И вдруг, как будто кто-то осторожно открыл дверь в прошлое, в голове всплыли воспоминания. Не болью, не обидой. А… тёплым светом. Она и Драко — где-то далеко, когда всё было иначе. Как он сидел рядом. Как обнимал её так, будто она была единственным, что держит его на плаву. Как целовал в шею — медленно, почти лениво. И как шептал ей на ухо, будто признание было чем-то запретным: — Мне нравится, что никто не знает, кроме тебя, что я умею любить. Гермиона медленно повернула голову и посмотрела на Малфоя. Он сидел напротив Нотта, но взгляд его был не на доске. Он смотрел на неё и в этом взгляде не было напряжения. Не было того холодного щита, который он держал всё это время. Там было тепло. Там была тоска. И что-то настолько личное, что у Гермионы на секунду пересохло в горле. Она поняла. Он тоже вспомнил. Они смотрели друг на друга долго. Слишком долго. И в этот момент казалось, что мир вокруг становится тише, как будто дом Ноттов уважительно замолкает, давая им эту секунду. Секунду ностальгии. Секунду любви. Секунду того, что когда-то было их. Гермиона поймала себя на мысли, что вспоминает всё это не с болью, а с мягкой улыбкой. Как будто прошло так много времени, что воспоминание стало не раной, а старым шрамом — заметным, но уже не кровоточащим. И, конечно, этот момент не мог длиться долго, потому что в мире существовал Блейз Забини. Он внезапно уронил голову Гермионе на плечо и протяжно застонал: — Фу-у-у… меня сейчас стошнит. Гермиона вздрогнула, чуть не уронив сигарету. — Забини! Он ткнул пальцем в сторону Нотта и Джинни. — Посмотри на них. Они опять целуются. Опять. Я не могу. Это нарушает мои права. Гермиона фыркнула. — Твои права? — Да! — драматично сказал Блейз. — Я пришёл сюда, чтобы пить и страдать красиво, а не чтобы наблюдать эту… эту… семейную идиллию. Нотт, не отрываясь от губ Джинни, показал ему средний палец. Прямо, чётко, с абсолютной уверенностью. Блейз ахнул. — Меня унижают в этом доме. — Тебя терпят, — лениво сказала Гермиона, выпуская дым. — Вот! — Блейз ткнул в неё пальцем. — Даже ты на их стороне! — Потому что ты нытик, — сказала Гермиона. Блейз снова застонал, но уже тише. — Я просто… хочу любви. — Ты хочешь внимания, — поправила Джинни, не скрывая улыбки. — Это одно и то же! — возмутился Блейз. Малфой наконец отвёл взгляд от Гермионы, вернулся к доске и сухо сказал: — Забини, ты мешаешь. Мы играем. — Вы не играете, — с ужасом сказал Блейз. — Вы воюете. Вы два психа. Нотт хмыкнул. — Ты проиграл за семь минут. — Да, и теперь я морально травмирован, — простонал Блейз и снова уткнулся Гермионе в плечо. Гермиона не оттолкнула его. Просто сидела, улыбаясь, слушая их. Смотрела на огонь в камине. На Джинни и Тео. На Малфоя.***
Гермиона поняла, что её неотвратимо клонит в сон, в тот самый момент, когда сигарета в пальцах догорела до фильтра, а голова стала тяжелее, чем всё, что она держала в руках за последнюю неделю. Она моргнула раз, второй — и вдруг поймала себя на том, что почти не слышит, что говорит Джинни. Это было… опасно. Потому что если она сейчас закроет глаза хотя бы на секунду, то просто отключится прямо на диване, а проснётся уже утром — с головной болью, липким чувством стыда и очередным днём, который она снова проведёт как тень. Она резко поднялась. — Я… — она прокашлялась, потому что голос сел от сигарет и усталости. — Я пойду. Джинни тут же повернула голову. — Гермиона, ты уверена? Оставайся у нас. — Уверена, — Гермиона попыталась улыбнуться. — Мне надо домой. Живоглот… и… — она махнула рукой. — Я всё равно завтра в министерстве. Нотт прищурился, будто хотел сказать что-то язвительное, но впервые за вечер не сказал. Малфой просто смотрел. Спокойно и слишком внимательно. Как всегда. И от этого взгляда Гермионе стало неловко, как будто он видел больше, чем она сама позволяла себе признать. И, конечно же, в этот момент Блейз оживился. Он лениво поднялся, потянулся так, будто находился в собственном доме, а не в гостиной Ноттов, и объявил: — Отлично. Тогда я пойду с тобой. Гермиона резко повернулась к нему. — Нет. — Да, — уверенно сказал Забини. — Я пойду с тобой. Потому что я хороший друг. — Ты — паразит, — сухо сказала Гермиона. Джинни прыснула в ладонь. Нотт хмыкнул. Малфой даже не попытался скрыть, как у него дёрнулся уголок рта. Блейз сделал вид, что его смертельно оскорбили. — Грейнджер, это больно. Я, между прочим, спасаю тебя от одиночества. — Я не просила. — Тебе не нужно просить, — заявил он, приближаясь к ней с таким видом, будто собирался торжественно взять её под руку. — Мне не нужны слова. Я вижу всё по твоим глазам. — По моим глазам ты должен увидеть, как я сейчас тебя прокляну, — с ледяной вежливостью сказала Гермиона. Блейз обиженно надулся. — О, ну конечно. Ты хочешь уйти домой одна, чтобы снова сидеть в темноте, страдать, смотреть в стену и делать вид, что ты не человек. — Я хочу лечь спать, — отчеканила Гермиона. — А ты идёшь к себе домой. Блейз резко сменил тактику, мгновенно становясь жалким, трагичным и невыносимым: — Гермиона… ну пожалуйста. Я буду тихо. Я просто… я просто буду смотреть твой телевизор всю ночь. И валяться на диване с Живоглотом. И разговаривать с ним. Он меня любит. — Живоглот тебя терпит, — поправила Гермиона. — Это почти любовь. — Нет, — сказала Гермиона и надела мантию. — Забини. Нет. — Но… — Нет. Блейз застонал так, будто его сейчас оставляют умирать под дождём. — Вы все бессердечные. Малфой лениво поднял бровь. — Забини, если ты не заткнёшься, я тебя лично аппарирую. — Тео, скажи ему! — Блейз указал на Малфоя. — Пусть он хотя бы раз в жизни будет романтичным и скажет: «Грейнджер, я провожу тебя». Малфой поднял взгляд. — Ты не провоцируй, Забини. Гермиона почувствовала, как в груди что-то неприятно кольнуло — будто кто-то провёл ногтем по старой ране. Она сделала вид, что не заметила. — Всем спокойной ночи, — быстро сказала она. Джинни встала и крепко обняла её. — Напиши мне утром, хорошо? — Напишу, — тихо ответила Гермиона. Нотт кивнул ей, как настоящий хозяин дома, и сказал: — Не исчезай. Гермиона кивнула. Малфой ничего не сказал. Только посмотрел на неё так, будто хотел сказать сразу тысячу вещей — и не сказал ни одной. Она резко развернулась, пока не стало поздно, и аппарировала.***
Аппарация вышла… тяжёлой. Гермиона почувствовала это ещё в процессе — как будто её магия была густой, вязкой, как мёд, и тянула её назад. Алкоголь, бессонные ночи и постоянное напряжение сделали своё дело. Её выкинуло в собственную прихожую чуть резче, чем обычно. Она качнулась, ухватилась рукой за стену, тяжело выдохнула. — Чёрт… Квартира встретила её темнотой и холодом. Той самой, которая всегда казалась ей нейтральной, рабочей, удобной… но теперь выглядела как пустая коробка, в которой слишком долго никто не жил по-настоящему. Беспорядок никуда не делся. Папки, разбросанные на полу, книги, которые она бросала где попало, чашки на столе, куртка на стуле, мантия на спинке дивана. Тишина и только слабый свет луны падал из окна в гостиной, рисуя полосы на полу. Гермиона медленно сняла обувь — точнее, то, что от неё осталось — и уже собиралась пройти дальше… как вдруг услышала шорох. Едва различимый. Тихий. Но такой, от которого тело реагирует быстрее мозга. Её кожа покрылась мурашками. Сердце ударило один раз — и тут же сорвалось в бешеный галоп. Она замерла. Её дыхание стало громким, слишком громким. — Живоглот? — позвала она тихо. Голос прозвучал жалко. Слишком тонко. Слишком неуверенно. Пальцы сами сжались, и палочка уже оказалась в её руке прежде, чем она осознала, что делает. — Живоглот… — повторила она чуть громче. Ответа не было. Она сделала шаг и увидела его. Живоглот спал на подоконнике. Лунный свет серебрил его рыжую шерсть. Он даже не пошевелился. Это был не он. Гермиона сглотнула. Её горло пересохло так, будто она не пила неделю. Ещё один шорох. Где-то дальше. В спальне. Она стояла, как вкопанная, несколько секунд, пытаясь заставить себя мыслить логически. «Ты устала. Ты пьяна. Это просто дом. Это просто сквозняк. Это просто…» Но страх не был «просто». Страх был живым. И он поднимался изнутри, липкий, чёрный, холодный. Гермиона сделала шаг в сторону спальни. Палочка дрожала в руке. Она ненавидела себя за эту дрожь. За слабость. За то, что внутри неё кричал кто-то маленький и панический, кто-то, кто не был аврором. Кто был просто женщиной, которой оставили букет у двери. Которая получила записку. Которая поняла, что её имя уже в списке. Она дошла до спальни и остановилась у порога. Тёмная комната. Тишина. Постель смята так, как она её оставила. На стуле висела одежда. На полу лежала книга, которую она не дочитала. Никого. Её грудь чуть отпустило. Но это облегчение было слишком коротким, потому что в следующую секунду она услышала звук. Из кухни. Странный. Как будто что-то… двигалось. Гермиона резко обернулась, вышла обратно в коридор и увидела тень. Она была у двери. Едва заметная. Как будто кто-то стоял за углом, и свет луны вырезал контур. Гермиона замерла. Её мозг отказался принимать это. Она моргнула. Тени уже не было. Потом она увидела её снова на кухне. Секунду. И исчезла. А потом ещё. И ещё. И ещё. Как будто кто-то двигался слишком быстро. Или…Как будто её сознание ломалось. Гермиона почувствовала, как у неё свело лёгкие. Она попыталась вдохнуть. Не смогла. Ком в горле стал таким плотным, что ей показалось, будто она сейчас задохнётся. Она открыла рот, чтобы произнести заклинание, но не смогла выдавить ни звука. Только сиплый, почти животный вдох. — Н-нет… Всё тело стало ватным. Дрожащим. Слабым. Гермиона резко развернулась и кинулась к Живоглоту. Она схватила его, прижав к груди так сильно, что кот возмущённо зашипел. — Тихо… тихо… — прошептала она, сама не понимая, кому это говорит — ему или себе. И побежала в ванную. Заперла дверь. Проверила ручку. Ещё раз. Ещё. Пока не убедилась, что она действительно заперта. Потом сползла на пол, прижимая Живоглота к себе. Её трясло так сильно, что зубы стучали. Она чувствовала, как слёзы сами подступают к глазам — не потому что она хотела плакать. Потому что тело уже не выдерживало. Она сидела на холодном кафеле, в тишине, слыша только собственное дыхание и стук сердца. Он здесь. Он пришёл. Он пришёл за ней. Гермиона закрыла глаза, и в голове вспыхнула мысль — ясная, как молния: «Я не успела.» Она крепче прижала кота. Живоглот наконец перестал шипеть и просто замер, тёплый, живой, настоящий. И в этот момент ей впервые за долгое время захотелось не быть одной. Не быть сильной. Не быть «той самой Грейнджер». Ей захотелось, чтобы рядом был кто-то. Кто угодно. Но первый, кто всплыл в голове, был… Малфой. Его имя даже не было мыслью. Оно было инстинктом. Гермиона не помнила, как подняла палочку. Не помнила, как вызвала патронуса. Не помнила, как её голос сорвался. Но серебристая фигура вылетела из палочки и метнулась в воздух — яркая, почти ослепительная в темноте ванной. И слова вырвались сами: — Прошу… ты мне нужен. После этого её будто выключило. Она свернулась калачиком на полу, прижав Живоглота к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Её плечи дрожали. И мокрые дорожки на щеках становились всё больше. Гермиона плакала. Тихо. Беззвучно. С отчаянием, которое копилось неделями. И впервые за долгое время ей было всё равно, что она «не должна». Ей было страшно. И она больше не могла делать вид, что справляется. Гермиона не знала, сколько прошло времени. Минуты? Час? Два? В ванной было всё так же холодно, кафель под щекой казался ледяным, а Живоглот — единственным тёплым пятном реальности. Она лежала, свернувшись в комок, дрожа так, будто её вывели на улицу без одежды. Слёзы давно высохли на коже липкими дорожками, но глаза продолжали жечь — как после дыма, как после боли, как после бессонных ночей. Она прислушивалась к каждому звуку. К тишине за дверью. К шороху в квартире. К своему дыханию — слишком громкому, слишком неровному. Иногда ей казалось, что она слышит шаги. Иногда — что кто-то шевелит что-то на кухне. Иногда — что это просто кровь шумит в ушах. И каждый раз сердце делало сальто и падало куда-то в живот, оставляя после себя пустоту. Живоглот недовольно шевельнулся, но не вырывался. Он был странно спокойным — будто чувствовал, что сейчас не время показывать характер. Гермиона прижимала его к себе так крепко, что сама боялась сделать ему больно. — Прости… — прошептала она, но голос сорвался и исчез. В голове всё смешалось в кашу. Маньяк. Розы. Записка. Тень. И мысль, самая страшная: «Я одна.» А потом… Ручка двери опустилась. Гермиона замерла. Не как человек — как зверь, который слышит, что рядом хищник. Кто-то снаружи пытался открыть дверь. Медленно. С нажимом. С проверкой. Живоглот резко дёрнул ушами. Гермиона не смогла даже поднять голову. Палочка лежала рядом на полу, но рука не слушалась. Её тело было ватным. Она хотела произнести заклинание — хоть что-то, хоть Коллопортус, хоть Протего, но язык будто прилип к нёбу. Горло сжалось. Вместо слов из неё вырвался только хриплый, жалкий вдох. Снаружи раздался голос. Мужской. Резкий. Слишком быстро. Она не разобрала ни слова. Звук будто проходил сквозь воду. Сквозь паническую пелену. — Гермиона! Открой! …это… Она слышала только отдельные куски, но мозг не мог сложить их в смысл. Стук в дверь. Один. Второй. Третий — сильнее. — Чёрт возьми, Грейнджер! — снова голос, громче. Гермиона сжалась сильнее. Сердце билось так, будто сейчас разорвёт грудную клетку. Она пыталась вдохнуть — и не могла. А потом…грохот. Дверь распахнулась с таким звуком, будто её выбили. Гермиона вскрикнула. Палочка выпала из пальцев и отлетела в сторону. Кто-то оказался рядом, наклонился к ней, протянул руку. И Гермиона сорвалась. Она ударила ногой. Потом рукой. Пыталась оттолкнуть, вырваться. Пыталась кусаться, царапаться, как будто это единственное, что у неё осталось. — Не трогай меня! — крикнула она, и голос был не её — это был крик паники, животный, рваный. Кто-то перехватил её запястья — крепко, но осторожно. — Гермиона! — прозвучало рядом, и теперь голос был уже ближе. Она билась сильнее. — Уйди! Не смей! Её трясло. Она не видела лица, не видела глаз. Только силуэт, только тень, только опасность. — Гермиона… — голос стал ниже. — Успокойся. Это я. Тон. Интонация. Та самая манера говорить — будто он держит себя железом, даже когда внутри пожар. Она замерла на долю секунды. — Это я. Драко, — тихо повторил он. Она резко подняла голову. Глаза были красными, опухшими, мокрыми. Волосы растрёпаны. Лицо в разводах слёз и пыли. Она выглядела… жалко. В другой день она бы ненавидела себя за это, но не сейчас. Сейчас она увидела его. Малфоя. Он стоял на коленях рядом, в тёмной ванной, тяжело дыша — будто аппарировал сюда на пределе. Пальто распахнуто. Волосы чуть растрёпаны от ветра. На лице — страх. Настоящий. И злость. Такая злость, которую он сдерживал только потому, что она перед ним ломалась. — Гермиона… — повторил он ещё раз, будто боялся, что она исчезнет. Она моргнула. И наконец выдохнула. — Драко… Это имя прозвучало так, будто она произнесла молитву и в следующую секунду Гермиона бросилась к нему. Вцепилась. Обняла так сильно, что сама не знала, как не сломала ему рёбра. Малфой на мгновение застыл — будто не ожидал, а потом его руки сомкнулись вокруг неё. Крепко. Надёжно. Как щит. — Тшш… — прошептал он ей в волосы. — Я здесь. Гермиона всхлипнула и начала говорить, захлёбываясь словами. — Он… он здесь… я видела… тени… я слышала… я… Драко, кто-то был в квартире, я клянусь, я… я не сошла с ума… Малфой качал её в объятиях, как ребёнка. Медленно, ритмично. Как будто хотел вернуть её в тело. Вернуть в реальность. — Я знаю. — его голос был тихим. — Я знаю. Она продолжала дрожать. Он наклонился и поцеловал её волосы, потом лоб, потом щёку — осторожно, почти невесомо. — Ты в порядке, — повторял он, будто заклинание. — Я здесь. Я пришёл. Ты не одна. Гермиона цеплялась за него так, будто если отпустит — он исчезнет. — Я… я не успела… — прошептала она. — Я думала, что это конец… — Не конец, — твёрдо сказал Малфой. — Не с тобой. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. Его пальцы скользнули по её щеке, вытирая слёзы. И его взгляд был таким… странным. Тёплым. Пугающе нежным. — Ты дрожишь, — сказал он, нахмурившись. Гермиона попыталась выпрямиться, сделать вид, что она может идти сама, но ноги не слушались. — Я… я могу… — Нет, — отрезал он. И поднял её на руки так легко, будто она ничего не весила. Гермиона вскрикнула от неожиданности, но тут же прижалась к нему ещё сильнее, уткнувшись лицом в его шею. Она почувствовала запах — дождь, холодный воздух и едва уловимый аромат его парфюма. И этот запах был таким знакомым, что её снова накрыло волной. Слишком много всего. Слишком долго она была одна. Малфой вышел из ванной, неся её, и Гермиона впервые за весь вечер открыла глаза по-настоящему. Коридор был тёмным. Тишина — давящая. Но рядом с ним тишина казалась… не страшной. Просто тишиной. — Драко… — прошептала она, снова. — Здесь кто-то был. Я видела. — Я проверю, — спокойно сказал он. — Но сейчас ты должна лечь. — Нет… — Гермиона сжала его плечо. — Не оставляй меня. Малфой остановился на секунду. Как будто эти слова ударили его куда-то глубоко. — Я не оставлю, — сказал он наконец, низко и твёрдо. — Слышишь? Она кивнула, но всё равно не верила до конца. Потому что страх — штука упрямая. Он отнёс её в спальню и уложил на постель. Гермиона села, не отпуская его, как будто её пальцы приросли к ткани его пальто. Её губы дрожали. — Я видела тень у двери… потом на кухне… потом снова… я… — она сжала виски. — Я не понимаю. Я не понимаю, что со мной. Малфой сел рядом. Взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на него. — Гермиона, — сказал он мягко. — Послушай меня. Ты не сумасшедшая. Ты на пределе. Ты вымотана. Ты напугана. Ты читаешь материалы по делу. Ты живёшь в напряжении. Он говорил так, будто раскладывал всё по полочкам, чтобы её мозг снова начал работать. — Но я проверю всё. Я поставлю защиту. И ты уснёшь. — А если кто-то правда был здесь? — прошептала Гермиона, и голос сорвался. Малфой на секунду замолчал. И Гермиона увидела, как его челюсть напряглась. — Тогда он пожалеет, — сказал он тихо. И это прозвучало не как угроза, а как обещание. Малфой поднялся, прошептал заклинание — и Гермиона услышала, как одно за другим закрываются окна. Словно по цепочке. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Тишина стала другой. Закрытой. Защищённой. Потом он провёл палочкой — и в гостиной вспыхнул камин. Тёплый свет разлился по квартире, и холод отступил. Малфой вернулся к ней, наклонился и прошептал согревающее заклинание. Тепло сразу поползло по её коже. Гермиона всхлипнула. — Должна поспать, — сказал он. Она резко схватила его за руку. Так сильно, что пальцы побелели. — Не уходи. Это было не требование. Это было почти мольба. Она ненавидела себя за этот тон, но остановиться не могла. — Мне… — Гермиона сглотнула. — Мне так нужен ты сейчас. Малфой застыл. И на секунду в его лице мелькнуло что-то… уязвимое. Будто он не ожидал услышать это вслух. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо. — Я с тобой. Он снял ботинки, пальто. Остался в рубашке, закатал рукава. Лёг рядом — осторожно, будто боялся её напугать, но Гермиона тут же потянулась к нему и улеглась на его грудь, прижимаясь щекой к ткани. Слушая его сердцебиение. Ровное. Тяжёлое. Настоящее. Это было единственное доказательство, что всё это не сон. Что он действительно здесь. Её пальцы судорожно сжали его рубашку. — Ты настоящий? — прошептала она почти беззвучно. Малфой наклонился и поцеловал её в макушку. — Да, — сказал он. — Я настоящий. Он прижал её к себе. Его ладонь медленно гладила её спину, перебирала волосы, как будто он успокаивал не только её — но и себя. Гермиона чувствовала, как сознание начинает проваливаться. Тело наконец отпускало, слёзы больше не текли. Осталась только усталость. И тепло. И дыхание рядом. Она уже почти уснула, когда прошептала, едва слышно: — Не бросай меня больше. Слова вырвались сами и она даже не успела пожалеть. Но Малфой услышал. Его рука на секунду остановилась. А потом он прижал её крепче. Так крепко, будто хотел вплавить в себя. — Я всегда буду рядом, — прошептал он ей в волосы. — Я же обещал тебе. Гермиона едва кивнула. Её веки закрывались. Она чувствовала его дыхание. Слышала сердце. Чувствовала руки. И это было всё, что ей нужно. Он был здесь. С ней. И впервые за последнее время ей было спокойно. Она провалилась в сон окончательно — тёплый, глубокий, без кошмаров. Под его дыхание. Под его ладонь на её волосах. Под ощущение, что теперь она не одна.
