Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

Комната в общаге пахла лавандой, стрессом и дорогим кондиционером для волос. Ши Цинсюань, уже три дня пребывавший в состоянии тихой истерики, метался между шкафом и зеркалом, выбрасывая на кровать горы шёлковых рубашек, галстуков и аксессуаров. Се Лянь, пытавшийся в этой обстановке апокалипсиса моды подготовиться к семинару по микроэкономике, смотрел на это представление с вежливым недоумением. — Цинсюань, — осторожно начал он, откладывая учебник. — Это… подготовка к очередному закрытому ивенту? Или ты решил эмигрировать в Милан через гардероб? — Хуже! — выдохнул Ши Цинсюань, прижимая к груди галстук с принтом в виде павлиньих перьев. — Гораздо хуже! Это экзистенциальный кризис! Кризис эстетический и… личный! — Личный? — Се Лянь насторожился. Опыт подсказывал ему, что «личные» проблемы Ши Цинсюаня обычно заканчивались необходимостью вызывать такси в пять утра или объяснять охранникам клуба, почему его друг пытался пронести внутрь живого фламинго (для «атмосферы»). — Да! — Ши Цинсюань рухнул на край своей кровати, закатив глаза с драматизмом, достойным мыльной оперы. — Я… я не могу перестать о нём думать! Се Лянь почувствовал лёгкий холодок. «О нём» в устах Ши Цинсюаня могло означать кого угодно: от нового дизайнера сумок до наследного принца Монако, чью фотографию он видел в журнале. — О ком именно? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. — О НЁМ! О Том Самом! О ходячем воплощении готической меланхолии, о мрачном ангеле в чёрном костюме, о… — Ши Цинсюань понизил голос до страдальческого шёпота, — …о твоём водителе! О Хэ Сюане! В комнате воцарилась тишина. Се Лянь медленно моргнул, обрабатывая информацию. Его мозг, привыкший к сложным логистическим схемам и оценке рисков, на секунду дал сбой. — О… Хэ Сюане? — переспросил он, убеждаясь, что не ослышался. — Да! — Ши Цинсюань вскочил и засеменил к нему. — Ты же видел его в тот вечер в «Логове»! Этот взгляд… Этот взгляд, полный бездонной скуки и презрения ко всему миру! Эта осанка, будто он несёт на плечах груз всех грехов человечества! Эта… эта аристократическая бледность! Он совершенен! Он как персонаж из декадентского романа, который материализовался и сел за руль «Майбаха»! Се Лянь с трудом подавил смех. Описание было настолько точным и одновременно таким невероятно далёким от реального Хэ Сюаня (который в этот момент, наверное, ворчал на Инь Юя из-за того, что печенье в буфете опять «не той хрупкости»), что это было гениально. — Цинсюань, — осторожно начал он. — Хэ Сюань… он не очень общительный. Он вообще неразговорчивый. Он, можно сказать, молчаливый. Крайне. — Это-то и прекрасно! — восторженно воскликнул Ши Цинсюань. — Он не будет болтать ерунду! Он будет… созерцать. Мрачно и красиво. Я уверен, под этой ледяной оболочкой бьётся пылкое, ранимое сердце, жаждущее понимания! Или, по крайней мере, достойного визуального сопровождения! Се Лянь закрыл глаза, представляя, как «пылкое, ранимое сердце» Хэ Сюаня реагирует на попытку Ши Цинсюаня стать его «визуальным сопровождением». Скорее всего, одной фразой: «Отстань. Я голоден». Или просто долгим, убийственным взглядом. — И что ты хочешь от меня? — спросил Се Лянь, уже чувствуя, к чему всё идёт. — Организуй мне с ним встречу! — Ши Цинсюань схватил его за руки, и в его глазах загорелись звёзды надежды. — Ненавязчиво! Случайно! Может, в тот момент, когда он тебя забирает? Я «случайно» буду проходить мимо! Или… или мы все вместе сходим куда-нибудь! Ты, я, твой грозный Сань Лан и моя мрачная муза! Мысль о «совместном выходе» вчетвером, где Хуа Чэн будет ревниво впиваться взглядом в Се Ляня, Хэ Сюань — с тоской смотреть в пустоту, а Ши Цинсюань — пытаться завязать беседу о поэзии символизма, была настолько сюрреалистичной, что у Се Ляня закружилась голова. — Цинсюань, — сказал он как можно мягче, высвобождая руки. — Я не уверен, что это хорошая идея. Хэ Сюань… он работает. Он не для светских бесед. И Сань Лан… он не очень любит делить внимание. — О, я понимаю! — кивнул Ши Цинсюань с неожиданной серьёзностью. — Твой Сань Лан — собственник. Это очевидно. Но я же не на его собственность посягаю! Я просто хочу… познать красоту мрачного одиночества! В его самом чистом воплощении! Скажи ему, что это… что это для моего нового арт-проекта! «Лики урбанистической меланхолии»! Се Лянь понимал, что отделаться не удастся. Ши Цинсюань в состоянии вдохновения был подобен урагану в стразах. — Ладно, — вздохнул он, сдаваясь. — Я… передам ему, что ты хотел бы с ним познакомиться. Но только передам. Никаких гарантий. И, Цинсюань, будь готов к тому, что единственный ответ, который ты получишь, — это ледяное молчание. Или взгляд, от которого вянут цветы. — Прекрасно! — Ши Цинсюань закружился по комнате, подхватив галстук-павлина. — Это будет начало! Молчание — это ведь тоже диалог! Особенно такое… насыщенное, многогранное! О, мне нужно срочно подобрать образ! Что-то одновременно элегантное и трагическое! Чёрное? Нет, слишком банально. Тёмно-фиолетовое? Да, оттенок увядающей фиалки… Пока Ши Цинсюань погружался в пучину творческих мук, Се Лянь отправил Хуа Чэну сообщение: «Твой водитель завоевал пылкое сердце моего соседа. Готовься к возможной осаде. И предупреди Хэ Сюаня, чтобы он не пугал его насмерть. По крайней мере, намеренно.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Хэ Сюань? Серьёзно? У него лицо, как у человека, который только что съел лимон. И обнаружил, что это был не лимон. Твой сосед обладает… уникальным вкусом. Передай, что Хэ Сюань ценит его интерес, но его сердце уже принадлежит… печенью «Орео» и тишине. В этом порядке.» Се Лянь улыбнулся и показал ответ Ши Цинсюаню. Тот прочитал и замер. На его лице расцвела улыбка неземного блаженства. — «Печенью «Орео» и тишине»… — прошептал он. — Какая поэзия! Какая глубина! Он не просто мрачный… он ещё и с тонким вкусом к простым радостям жизни! Это… это идеально. Моя миссия ясна. Я должен подарить ему коробку самого изысканного печенья в мире! И научиться ценить тишину! Ненавязчиво! Се Лянь понял, что на этом история не закончится. Она только начинается.

***

И где-то в «Логове Игрока» Хэ Сюань, ничего не подозревая, в очередной раз вздыхал над отчётом, даже не догадываясь, что стал объектом самой нежной (и самой эксцентричной) охоты в истории университета «Сяньлэ». А Хуа Чэн, получив следующее сообщение от Се Ляня, просто положил лоб на стол и тихо застонал от смеха, представив лицо своего водителя, когда тому вручат коробку печенья с золотым тиснением и объяснят, что это — «символ их будущей безмолвной связи». Новая «операция» Ши Цинсюаня обещала быть не менее эпичной, чем все предыдущие. И, как ни странно, это добавляло серым будням студента и правой руки мафиозного босса именно той лёгкости и абсурда, которых им иногда так не хватало.