Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

Лекции кончились, но внутренняя пружина в Се Ляне была всё ещё заведена до предела. День, разорванный между тонкостями налоговых вычетов и срочными шифрованными поручениями Инь Юю, требовал выхода. Вернувшись в комнату, он с облегчением снял очки, мечтая о тишине и учебниках. Тишину нарушил Ши Цинсюань. Он напоминал встревоженную райскую птицу в новом наряде — струящийся жакет цвета молодой листвы поверх рубашки нежно-голубого, почти аквамаринового оттенка. Его энергия вибрировала в воздухе. — А-Лянь! — воскликнул он, словно делая открытие. — Твоё возвращение — как первый луч солнца после долгой зимы в библиотеке! Смотри, что судьба нам послала! — Он грациозно развернул перед носом Се Ляня два перламутрово-белых приглашения с изумрудным тиснением. — Закрытый предпремьерный вечер в «Оазисе»! Абсолютный эксклюзив! Говорят, там соберётся вся элита, а атмосфера… будто само дыхание весны в сердце ночи! Се Лянь, чувствуя нарастающую усталость, опустил рюкзак. — Цинсюань, мне правда нужно… — Готовиться? — перебил его сосед, изображая глубокую скорбь. — Знания подождут! А такой шанс окунуться в самый источник вдохновения — ускользает! Музыка, которая оживляет душу, красота, которая услаждает взор! Ты же не позволишь мне идти одному? Меня сочтут за потерянного птенца или, что невыносимее, за человека без вкуса! Се Лянь сдался. «Оазис»… Одно из самых изысканных и бдительно охраняемых мест в империи Хуа Чэна. Соваться туда без нужды было верхом безрассудства. Но в глазах Ши Цинсюаня светился такой искренний восторг, а его собственное тело, зажатое в рамки дисциплины, жаждало хоть миг иной, буйной жизни. Искушение, приправленное острым любопытством, перевесило. Увидеть Сань Лана в его стихии, не как партнёра по переговорам, а как владыку этого ночного царства. Инкогнито. — Пару часов, — произнёс он, наблюдая, как лицо Ши Цинсюаня озаряется триумфом. — И клянись своим гардеробом — только наблюдение. Никаких фонтанов, перформансов и попыток осчастливить диджея букетом из живых орхидей. — Клянусь эстетикой! — торжественно заверил Ши Цинсюань, уже листая на телефоне каталог. — А теперь о главном — нашем сиянии!

***

Час спустя Се Лянь, слегка смущённый, стоял перед зеркалом. Талант Ши Цинсюаня к стилю оказался гениальным. Образ был безупречен: чёрные кожаные брюки, идеально сидящие, подчёркивающие длину ног, и свободная рубашка из тёмно-серого, почти чёрного, мягкого кашемира. Расстёгнутый ворот открывал серебряную цепочку с крошечной бабочкой. Без очков, со слегка растрёпанными волосами, он выглядел опасно и небрежно-роскошно — как успешный арт-куратор или композитор, чья слава ещё впереди. Ши Цинсюань же парил в облаке своих весенних тонов: жакет цвета молодой зелени, голубая шёлковая рубашка, в тон к ней шёлковый платок в нагрудном кармане. Он был воплощением изысканной, дорогой свежести. — Идеальный контраст, — с удовлетворением констатировал он, поправляя прядь волос у виска Се Ляня. — Ночная глубина и утренняя прохлада. Поехали творить легенды!

***

«Оазис» встретил их не грохотом, а мелодичным, гипнотическим гулом. Интерьер напоминал футуристичный зимний сад: стены, покрытые живым мхом и вертикальными садами, мерцающие акварельные проекции на потолке, лёгкий, свежий аромат дождевого леса и цитрусов. Музыка была сложной, многослойной, обволакивающей. Их пропустили мгновенно — Ши Цинсюань с лёгкостью предъявил приглашения, а охранник, бросив на Се Ляня быстрый, проницательный взгляд (остановившийся на цепочке), почти незаметно кивнул. С антресолей открывался вид на центральный танцпол, похожий на пульсирующий био-светильник. Ши Цинсюань загорелся. — Это волшебство! А-Лянь, мы должны спуститься вниз! Впитать этот ритм всем существом! Се Лянь, увлечённый редким порывом и волной звука, накрывшей его, позволил увести себя в гущу толпы. Здесь, среди мелькающих тел и переливов света, маски держались крепко. Можно было забыться. Се Лянь отбросил мысли и отдался движению. Его тело, обычно сдержанное, двигалось с естественной, хищной грацией, которую он никогда не позволял себе в университете. Ши Цинсюань парил рядом, излучая чистую, беззаботную радость. Именно в этот момент, когда ритм проник в самое нутро, а луч света скользнул по линии его челюсти, Се Лянь почувствовал... Сначала — плотное, неумолимое тепло, прижавшееся к его спине. Затем — железная хватка знакомых рук на бёдрах, властно притянувшая его к твёрдой, горячей поверхности. Губы обожгли кожу на шее чуть ниже уха, и низкий, заглушённый музыкой голос прошипел прямо в кровь: — Танцуешь так, будто бросаешь вызов всей моей выдержке, А-Лянь. Се Лянь вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, он запрокинул голову, позволив затылку упереться в твёрдое плечо Хуа Чэна. Сквозь тонкую ткань брюк он отчётливо чувствовал, как к его ягодицам прижимается массивный, напряжённый бугорок — твёрдый, словно сталь, и обжигающий жаром. Хуа Чэн намеренно вдавился в него, совершив медленный, давящий толчок бёдрами в такт музыке, не оставляя никаких сомнений. — Сань Лан… — выдохнул Се Лянь, и это прозвучало скорее как стон, чем как имя. — Молчи, — губы Хуа Чэна заскользили по шее к уху. — Ты пришёл в моё место, в таком виде… и позволяешь себе это. Это не вызов. Это объявление войны моему самообладанию. Его руки скользнули с бёдер на живот, прижимая ещё плотнее. Се Лянь чувствовал каждое движение его бёдер в такт музыке, каждый резкий вдох у себя за спиной. Это было дерзко, публично и невыносимо.. возбуждающе. — Твой «весенний ветерок» только что увлёк моё личное воплощение депрессии куда-то в сторону, — прошептал Хуа Чэн, покусывая мочку уха. — Значит, ты полностью мой. Сейчас. Он не стал ждать. Одной рукой продолжая держать его за талию, другой он взял Се Ляня за запястье и властно повёл прочь с танцпола, сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как вода перед клинком. Се Лянь не сопротивлялся и не оглядывался. Спиной он чувствовал жар Хуа Чэна, его массивное возбуждение, которое даже через несколько слоёв одежды давило на ягодицы с недвусмысленной твёрдостью. Каждый шаг Хуа Чэна, каждый толчок бедрами вперёд заставлял этот твёрдый, горячий член сильнее тереться о него. Это было грубо, первобытно и невероятно возбуждающе. Се Ляню казалось, что по его коже бегут электрические разряды, сосредотачиваясь внизу живота, заставляя его собственное скрытое возбуждение пульсировать и требовать внимания. Он попытался немного отстраниться, но железная хватка на его талии только усилилась, впиваясь пальцами в тело, и Хуа Чэн резче притянул его к себе, нарочно вогнав свой член в промежность с таким давлением, что у Се Ляня перехватило дыхание. — Не вырывайся, — прошипел Хуа Чэн ему в ухо, его губы обжигали кожу. Дыхание было горячим и неровным. — Ты это начал. Теперь доведёшь до конца. Их путь к скрытому лифту казался бесконечным и мучительно коротким одновременно. Каждый брошенный на них взгляд заливал Се Ляня волной стыда и дикого азарта. Все видели, как его, разгорячённого и покорного, властно уводит самый опасный человек в зале. Видели знакомую, полную обладания хватку Хуа Чэна на его теле. Наконец они достигли живой стены из папоротников. Охранник, встретивший взгляд Хуа Чэна, мгновенно приложил ладонь к сканеру. Потайная дверь бесшумно отъехала, открыв вход в лифт с матовыми стенами. Внутри, едва двери закрылись, их накрыла оглушительная тишина, контрастирующая с грохотом музыки. Воздух стал густым, наэлектризованным. Хуа Чэн резко развернул его к себе и прижал к холодной металлической стене. Его поцелуй был не просьбой, а захватом — грубым, безжалостным, полным голода. Язык немедленно вторгся в рот, властный и требовательный, сметая все мысли. Се Лянь ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в его пиджак, чувствуя под тканью стальные мышцы. Их тела прижались друг к другу. Се Лянь не мог игнорировать твёрдый, огромный член Хуа Чэна, который давил на его собственное возбуждение через тонкую ткань брюк. Его тело взбунтовалось. Бёдра сами по себе начали мелко, беспомощно тереться об эту выпуклость, ища трения, облегчения. Низкий, похожий на стон звук вырвался у него из груди прямо в губы Хуа Чэна. Хуа Чэн прервал поцелуй. Его единственный глаз в полумраке горел триумфальной, тёмной страстью. Он отстранился на дюйм, чтобы видеть его лицо: запрокинутое, с полуприкрытыми глазами, влажными, распухшими губами и румянцем на щеках. — Смотри-ка, — его голос был хриплым от желания. — Уж не мой ли примерный студент так распалился? Так жаждет? Он намеренно прижался к нему ещё сильнее, позволяя Се Ляню почувствовать весь масштаб его собственного возбуждения через тонкие ткани. — Терпи, А-Лянь. Терпи до самого верха. Каждая секунда будет для тебя пыткой. И наградой. Он не давал ему тереться, но и не отпускал, удерживая в жёстких, стальных объятиях, пока лифт бесшумно поднимался. Се Лянь был на грани, его тело дрожало от нетерпения, каждый нерв требовал продолжения, завершения. Это было мучительно и сладостно. Лифт доставил их в пентхаус-кабинет «Оазиса». Здесь царила иная эстетика: чёрный лакированный пол, тёмные стальные панели, единственным источником мягкого света была огромная акриловая карта ночного города, мерцающая изнутри. В центре, как трон, стоял массивный диван из чёрной матовой кожи. Хуа Чэн, не включая больше света, в полутёмной комнате подвёл его к этому дивану. Его движения были медленными, нарочито-медлительными, полными звериной уверенности. Он толкнул Се Ляня на прохладную кожу, и тот погрузился в её упругую глубину. — Эта рубашка… — прошептал Хуа Чэн, нависая над ним, его тень поглощала Се Ляня. — Слишком много скрывает. Он не стал расстёгивать. Он взял за ворот и с тихим, рвущим душу звуком рванул вниз. Тонкая ткань сдалась мгновенно, разорвавшись по швам, обнажив грудь, плоский живот, серебряную цепочку с бабочкой, которая холодным металлом легла на горячую, вздымающуюся кожу. Се Лянь, захлёбываясь от желания, помогал ему, сбрасывая кожаные брюки и последние преграды. Его тело, обычно скрытое, было прекрасно в своей мужественной стройности, а в тусклом свете казалось высеченным из бледного мрамора. На лице, на груди уже проступал лёгкий румянец страсти. Хуа Чэн был одет лишь в чёрные брюки и красную шёлковую рубашку, уже расстёгнутую, открывавшую рельефный пресс и серебряную цепь с парной бабочкой. Он скинул рубашку, и его тело — мощное, покрытое шрамами, словно летопись бурь, — предстало во всей своей устрашающей красоте. Он опустился на диван рядом, но не сразу набросился. Его взгляд, горячий и тяжёлый, скользил по обнажённому телу, будто осязая его. Затем его рука последовала за взглядом. Ладонь, шероховатая от оружия и работы, легла на живот Се Ляня, и тот вздрогнул от контраста. Пальцы медленно, с невыносимой нежностью, поползли вниз, чтобы крепко обхватить его и без того напряжённое, болезненно твёрдое возбуждение. — Видишь, что ты со мной делаешь? — хрипло спросил Хуа Чэн, глядя ему в глаза, его пальцы сжимались в ритмичном, неумолимом движении, большой палец втирал каплю влаги в чувствительную головку. — И что я делаю с тобой. Се Лянь выгнул спину, глухо застонав, впиваясь затылком в кожу дивана. Он был вне себя, его бёдра непроизвольно двигались навстречу этой нарастающей ласке. Но Хуа Чэн был безжалостен. Он отнял руку, увидев, как всё тело Се Ляня дёрнулось в предвкушении, и вместо этого наклонился. Его горячее дыхание обожгло кожу внутренней поверхности бедра, а затем его рот, влажный и искусный, обхватил его полностью. Язык Хуа Чэна кружил, сосал, давил на самые чувствительные точки, доводя до исступления. Се Лянь вскрикнул, его пальцы впились в чёрные волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать глубже. Он был на краю, мир сузился до этого жгучего, влажного огня внизу живота. И тогда Хуа Чэн отстранился. — Сань Лан! — крик Се Ляня был полон животной муки, мольбы и упрёка. — Не сейчас, — ответил Хуа Чэн, его голос дрожал от сдерживаемой страсти, губы блестели. — Потерпи. Он быстро, почти яростно освободил себя от последней одежды. В слабом свете его возбуждение казалось пугающе реальным — внушительным, напряжённым, с выступающими венами. Он не стал затягивать. Флакон с прохладной смазкой оказался в его руке будто из ниоткуда. Он густо нанёс её на себя, а потом его пальцы, смазанные и уверенные, вернулись к Се Ляню. Один палец вошёл легко, встретив жаркое, податливое сопротивление. Второй — растягивая, готовя, находя внутри ту самую точку, от которой у Се Ляня перехватило дыхание и из глаз брызнули слёзы. Он стонал, извиваясь, уже не в силах стыдиться этих звуков, этих мольб. — Готовься, — прохрипел Хуа Чэн, и это не было вопросом. Он наклонился над ним, встал между его широко разведённых ног. Когда он вошёл, это не было одним резким толчком. Это было медленное, неумолимое, разрывающее сознание погружение. Се Лянь чувствовал, как его внутренности приспосабливаются, обжигаются этим вторжением, этим безжалостным заполнением. Боль смешивалась с невыразимым блаженством. Хуа Чэн вошёл до конца и замер, его лоб упал на плечо Се Ляня, зубы сжались. Каждая мышца его спины была напряжена, как тетива. Се Лянь обвил его ногами, впился пальцами в его плечи, чувствуя себя полностью захваченным, подчинённым, разбитым и цельным одновременно. И потом началось. Хуа Чэн задал ритм — не бешеный, но глубокий, животно-мощный, каждый толчок заставлял диван скрипеть, а из груди Се Ляня вырываться приглушённые, хриплые крики. Он менял угол, вновь и вновь находя ту самую точку, и тогда мир взрывался для Се Ляня вспышками белого света за веками. Он не кричал, он выл, низко и бесстыдно, его ногти оставляли длинные красные полосы на спине Хуа Чэна. Хуа Чэн отвечал сдавленными рычаниями, его губы не находили покоя — они кусали губы Се Ляня, его шею, сосок, оставляя влажные, горячие отметины обладания. Он поднял его бёдра выше, вгоняя в него ещё глубже, ещё неистовее, и звук их соединённых тел — влажных, возбуждённых — наполнил тихую комнату. Воздух стал густым, спёртым, наполненным солёным запахом пота, кожи, секса. — Чей? — рычал Хуа Чэн, всаживая в него с такой сокрушительной силой, что у Се Ляня помутнело в глазах. — Твой… Сань Лан, твой, только твой! — выкрикивал Се Лянь в ответ, уже не помня своего имени, своего прошлого, ничего, кроме этого тела, этой боли, этого экстаза. Их движения стали беспорядочными, яростными, теряющими ритм по мере того, как волна нарастала внизу живота у каждого. Хуа Чэн одной рукой обхватил возбуждение Се Ляня, сжав его в такт своим толчкам — твёрдо, быстро, безжалостно. И этого оказалось достаточно. Оргазм нахлынул на Се Ляня сокрушительно, волна за волной, вырывая из него немой, разбитый крик, заставляя его тело выгнуться дугой и затрепетать в судорогах немыслимого наслаждения. Его внутренности сжались вокруг Хуа Чэна, и это пульсирующее сладкое удушье стало последней каплей. Хуа Чэн с глухим, животным стоном, в котором смешались его имя и проклятье, вогнал себя в него в последнем, глубоком толчке и замер, его тело охватила мощная дрожь, изливая в него всё своё напряжение, всю ярость, всю накопленную страсть. Они рухнули на чёрную кожу дивана, тяжело дыша, слипшиеся, блестящие от пота и других жидкостей. Се Лянь лежал, придавленный его весом, чувствуя, как сумасшедший пульс в ушах постепенно замедляется, а мир медленно собирается обратно из осколков. Через некоторое время Хуа Чэн перекатился на бок, не выпуская его из объятий, притянув к себе спиной к своей груди, к его всё ещё бешено бьющемуся сердцу. Его губы, нежные теперь, коснулись влажного затылка. — Больше никогда, — прошептал он, и в его голосе не было угрозы, лишь плоская, абсолютная констатация факта, звучавшая как самая страстная клятва. — Никогда не показывай это своё… нетерпение, эту жажду никому. Только мне. Се Лянь, всё ещё не способный на связную речь, лишь слабо кивнул, прижимаясь к нему, чувствуя, как их тела медленно остывают, но связь между ними всё ещё раскалена докрасна. Запах кожи, дорогого одеколона и секса витал в воздухе — знакомый и всё равно каждый раз новый. Но сегодня к нему примешивался другой, призрачный шлейф. Он возникал не извне, а изнутри, из глубин памяти, настигая с обжигающей ясностью. Запах того первого, неловкого и яростного волнения. Того вечера, когда всё началось. Не в роскошном пентхаусе, а в почти пустом, ещё пахнущем свежей краской кабинете «Логова». Он зажмурился, погружаясь в это воспоминание. Оно было таким же ярким, как вспышки стробоскопов на танцполе час назад. И таким же судьбоносным.