Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

... 1,5 года назад ... День его восемнадцатилетия утонул в цифрах. Не в праздничных, а в столбцах отчётности по только что запущенной схеме с нефритодобывающей артелью. Письмо из университета «Сяньлэ» лежало в портфеле, ещё пахнущее типографской краской, нераспечатанное. Он принёс его сюда, в новый, почти стерильный кабинет Хуа Чэна в «Логове», как некий амулет. Доказательство того, что одна часть его жизни — та, светлая, правильная — всё ещё возможна. Хуа Чэн вошёл поздно. Он был один, без Инь Юя, что уже было необычно. На нём не было пиджака, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, и он казался… усталым. Не физически. А той глубокой усталостью, которая проедает душу. — С Днюхой, — бросил он хрипло, швырнув на стол небольшой, твёрдый свёрток. Внутри, как Се Лянь позже узнает, будут дорогие часы. Не подарок, а инвестиция. «Чтобы ты всегда ценил моё время». — Спасибо, — пробормотал Се Лянь, даже не взглянув на него. Он чувствовал, как напряжение последних недель — экзамены, эта чёртова схема, вечный страх что-то упустить — клубится в нём густым, тяжёлым туманом. Он протянул Хуа Чэну письмо. Тот взял, распечатал молча, прочёл. Положил обратно на стол. — Поздравляю. Первый в рейтинге. Будешь учить их, как правильно воровать? — Я буду учиться управлению, — автоматически поправил Се Лянь, но в его голосе не было убеждённости. Все его настоящие знания об «управлении» были здесь, в этих стенах. — Управлению, — повторил Хуа Чэн. Он подошёл ближе. Слишком близко. Се Лянь почувствовал знакомый запах — дым, дорогой виски, что-то металлическое и опасное. — И чему они тебя научат, а? Строить графики? Читать учебники? А тому, как дрожат руки у человека, когда он подписывает бумагу, отдающую тебе его жизнь, — научат? Се Лянь поднял на него взгляд. И увидел в единственном глазу не привычную холодную насмешку, а что-то иное. Тёмное, бурлящее, голодное. И направленное прямо на него. — Меня уже научили. Ты, — выдохнул он, и это была чистая правда. Эти слова, кажется, сорвали последний предохранитель. Хуа Чэн наклонился, упёрся руками в стол по обе стороны от него, запер в клетке из собственного тела. Их дыхание смешалось. — Ты знаешь, каково это — хотеть чего-то так сильно, что готов сжечь всё к чёрту, лишь бы это получить? — его голос был низким, почти неразборчивым от напряжения. — Не схему. Не деньги. А… человека. Его внимание. Его… всё. Сердце Се Ляня забилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Этот голод в глазах Сань Лана… он был знаком. Он жил в нём самом все эти месяцы. Неназванный, запретный, пугающий. Голод не по одобрению. Голод по этому. По праву стоять так близко. По праву быть видимым не как инструмент, а как… — Я знаю, — сорвалось с его губ шёпотом, прежде чем он успел подумать. — Я тоже… хотел. Больше слов и не требовалось. Хуа Чэн сократил последнюю дистанцию. Первый поцелуй не был нежным. Это было нападение, захват, утверждение власти — но властью этой была та мучительная, долгая жажда, что пожирала его изнутри годами. Его губы были жёсткими, а язык требовал и брал с отчаянием человека, наконец-то добравшегося до источника жизни. И Се Лянь… ответил. Со всей яростью, всей накопленной тоской, всей немой преданностью, которую не смел выразить словами. Его руки впились в дорогую ткань рубашки Хуа Чэна, не отталкивая, а притягивая, сминая её в кулаках. Звук, вырвавшийся из его груди, был стоном и рычанием одновременно — звуком плотины, наконец прорванной. Когда они оторвались, чтобы перевести дух, мир перевернулся. Больше не было стола, кабинета, прошлого и будущего. Был только Хуа Чэн — его тяжёлое, сбитое дыхание, и глаза, пылающие теперь открытым, не скрываемым больше огнём. — Я не вынесу больше ни секунды этой пытки, — голос Хуа Чэна сорвался на низкий, сокрушённый шёпот, в котором дрожала вся боль ожидания. — Смотреть, как ты думаешь, говоришь, дышишь рядом… и не прикасаться. Ты сводил меня с ума. День за днём. Он отстранился ровно настолько, чтобы их взгляды встретились вплотную. В его единственном глазе бушевала не ярость, а отчаянная, обнажённая мольба. — Будь моим, — выдохнул он, и в этих словах не было приказа — лишь глубокая, бездонная просьба. Самая важная просьба в его жизни. — Не только твоим умом, который я так жадно крал всё это время. Всем. Каждой частицей. Дай мне всё, А-Лянь. И возьми взамен всё, что во мне есть. Только моим. Пожалуйста. В этом «пожалуйста», сорвавшемся с губ человека, никогда ни о чём не просившего, была такая хрупкая уязвимость, что у Се Ляня окончательно перехватило дыхание. — Я и так всегда был твоим, — прошептал он, и его собственный голос звучал хрипло от непривычки говорить такие вещи вслух. — С той самой первой встречи. Ты просто… наконец это увидел. Ответом стал новый поцелуй — ещё более жадный, ещё более властный, но теперь в нём сквозила отчаянная нежность. Хуа Чэн одной рукой вцепился в волосы на его затылке, другой бережно, но решительно поднял Се Ляня, усадив его на край стола. Он целовал так, будто пытался вобрать в себя каждую частицу его существа, глотая стоны, кусая губы до крови, но тут же зализывая ранки языком — будто не мог вынести даже мысли о причинённой боли. Его руки, дрожащие едва заметной, но непреодолимой дрожью, расстёгивали пуговицы рубашки резкими, но точными движениями — ткань он не рвал, не позволял себе испортить то, что принадлежало Се Ляню. Когда грудь открылась, Хуа Чэн на секунду замер, его взгляд скользнул по обнажённой коже с благоговением, смешанным с голодом. Он наклонился, и его губы, а затем язык и легкие укусы, коснулись чувствительной кожи. Каждый звук, сорвавшийся с губ Се Ляня, будто подстёгивал его, но даже в этом порыве он оставался внимательным, следя за каждой реакцией. Сняв с него одежду, а затем и свою, Хуа Чэн на мгновение прижался к нему всем телом, кожей к коже, и его сдержанный вздох прозвучал как освобождение. Он достал смазку, и его пальцы, такие уверенные всегда, теперь заметно дрожали. Накладывая смазку обильно, он не отрывал взгляда от лица Се Ляня, ловя малейшую тень дискомфорта. — Больно? — его голос был хриплым, сорванным от напряжения, в нём читался страх причинить вред. Услышав разрешение, он продолжил с почти болезненной осторожностью. Его движения по растягиванию были методичными, выверенными, но в них чувствовалась дрожь сдерживаемой силы — бури, которую он едва обуздывал. Когда он нащупал нужную точку, и тело Се Ляня дёрнулось, на лице Хуа Чэна мелькнуло не только торжество, но и глубокая нежность. — Вот… здесь… — прошептал он, как будто делая открытие. Смазав свой член, он приставил его ко входу, и его собственное тело было напряжено, как струна. — Дыши, — прохрипел Хуа Чэн, и это прозвучало не как приказ, а как просьба, как мольба, в которой смешались забота и нетерпение. — Расслабься… если сможешь. Он вошёл медленно, но не останавливаясь, пока не оказался внутри полностью, и тут же замер, почувствовав, как Се Лянь вздрогнул от боли. Капли пота скатились с его виска на грудь возлюбленного. — Готов? — его вопрос был больше похож на стон, полный сострадания и ожидания. И он ждал. Дышал тяжело, неровно, сдерживая каждый инстинкт, каждое желание рвануть вперёд. Он ждал, пока боль утихнет, пока кивок Се Ляня не дал ему разрешения. Даже начав двигаться, он делал это с почти болезненной бережностью — глубокие, вымеренные толчки, каждый раз выходя почти полностью, чтобы снова войти с той же внимательностью. Его руки лежали на бёдрах Се Ляня, большие пальцы водили по коже успокаивающими кругами. Его поцелуи, рассыпанные по шее, плечам, груди, были влажными, но не оставляли синяков. Он шептал обрывки фраз, спрашивая, проверяя, убеждаясь: «Так… вот так… ты чувствуешь?..» Но этого Се Ляню быстро стало мало. Чувствительность внутри нарастала, превращаясь в навязчивое, горячее требование. — Сань Лан… — он сам обхватил его бёдра ногами, притянул глубже. — Быстрее… пожалуйста. Хуа Чэн на мгновение замер, глядя на него сверху вниз. Его глаз вспыхнул тёмным огнём. — Ты уверен? — Да! Сильнее! И сдержанность Хуа Чэна рухнула окончательно. Он изменил угол, приподнял его бёдра выше и начал двигаться по-настоящему. Быстро. Глубоко. Жёстко. Каждый толчок заставлял стол скрипеть и сдвигаться по полу. Он уже не целовал — он кусал, его зубы зажимали кожу на плече, на ключице, оставляя красные следы. Его дыхание стало хриплым, как у зверя. Он держал Се Ляня за талию почти болезненно, впиваясь пальцами, и каждый его толчок был направлен точно в ту самую точку, доводя до исступления. Се Лянь кричал. Не стесняясь, не сдерживаясь. Его тело вздрагивало от каждого удара, его собственный член, твёрдый и протекающий, бился о живот Хуа Чэна. Он молил, сам не зная о чём: «Ещё… да, там… не останавливайся!» Хуа Чэн обхватил его член рукой, начав двигать в такт своим яростным толчкам. Это было последней каплей. Се Лянь кончил с длинным, срывающимся криком, сперма горячими струями выбрызгивала у него на живот и грудь. Его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Хуа Чэна, и тот, не в силах больше сдерживаться, издал низкий, гортанный рёв и вогнал себя в него в последней серии глубоких, беспорядочных толчков. Се Лянь почувствовал, как внутри становится горячо и влажно — Хуа Чэн заполнил его спермой. Они рухнули. Хуа Чэн, тяжело дыша, лбом упал на стол рядом с головой Се Ляня. Его член медленно выскользнул наружу, и тёплая сперма тут же начала вытекать, смешиваясь с смазкой. Минуту они просто лежали. Потом Хуа Чэн приподнялся. Его лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на липкий, перепачканный живот Се Ляня, на пятна спермы на собственном теле. Без слов, он снял со спинки стула свою рубашку. Аккуратно, почти бережно, вытер ей сначала живот и бёдра Се Ляня, затем свои. Рубашка стала липкой и грязной, но он просто бросил её на пол. Потом наклонился и легко, на руках, поднял Се Ляня. Тот слабо обвил его шею, не в силах говорить. Хуа Чэн пронёс его через кабинет к неприметной двери в глубине комнаты, которую Се Лянь раньше не замечал. Это был смежный кабинет, превращённый в нечто вроде личных апартаментов: небольшая ванная комната с душевой кабиной, диван, шкаф. Хуа Чэн поставил его на ноги в душе, включил воду — тёплую, почти горячую. Сам встал рядом. Мылись молча, тщательно, смывая с них обоих пот, сперму, запах секса. Его движения были практичными, без намёка на нежность, но и без грубости. Просто дело, которое нужно сделать. Когда они вышли, обёрнутые полотенцами, Хуа Чэн открыл дверь в основной кабинет ровно настолько, чтобы его было слышно, и сказал ровным, уже почти обычным голосом, но с новой, неизвестной Се Ляню интонацией — не приказной, а… констатирующей факт: — Инь Юй. Принеси сюда одежду. Всю. От носков до верхней одежды. И чтобы никто не беспокоил до утра. В тишине приёмной послышался едва уловимый звук — будто Инь Юй поставил чашку на блюдце. Потом его голос, бесцветный и чёткий: — Слушаюсь, хозяин. Хуа Чэн закрыл дверь, повернулся к Се Ляню. Его волосы были мокрыми, без повязки он казался уязвимым. Но в его взгляде была уже не безумная страсть, а что-то твёрдое, окончательное. — Ложись, — сказал он просто, кивнув на диван. — Отдыхай. И когда через десять минут Инь Юй, не глядя ни на кого, положил на столик у двери стопку свежей, тёплой от утюга одежды, Се Лянь уже спал. Хуа Чэн, лёжа на спине, одной рукой крепко прижимал к себе спящего Се Ляня. Другой рукой он натянул на них с ног до пояса большой мягкий плед. На лице Хуа Чэна не было привычной холодной маски. Было просто усталое, глубокое спокойствие человека, который наконец-то, после долгих лет тоски, обрёл свой дом, свой покой и своего человека — чтобы оберегать, лелеять и больше никогда не отпускать.