Реквием без оттепели

Тринадцатое октября, 2008 год.

Начался сезон дождей, и погода за окном максимально неблагоприятная до омерзения: сыро, мокро, неуютно, и дома находиться тоже желания никакого нет, — в этих стенах не скроешься от всего, что так беспощадно настигает и даже выбора не оставляет. Капли от ливня, словно бусинки, бьются о стекло оконное, издавая слышимые постукивания, которые еще сильнее отвлекают. Адаптация к осени проходит труднее обычного, когда в твоей голове так и пляшет тот самый червь, который напоминает о том, что ты навечно окутан в эту сеть апатии сжирающей. И это было последнее — бесконечное — лето, где заботы крутились лишь вокруг интересов с детской ностальгией, а учеба лишь дополнением являлась, как и прежде, в целом. Сейчас же все кажется пустым, и смысла в обыденности не сыщешь: дом-работа-каток, дом-работа-каток, каток-автобус-дом. Вынужденно варишься в этом первом кризисе своей жизни; и наступил он у меня крайне рано: обычно, сверстники в это время все еще отдают себя сполна развлечениям, ведь их не заботит вопрос о том, как же прожить завтрашний день, когда им прописана сюжетная линия без ведома. Точнее, они живут по существующему плану, ведь пока учеба не закончится — они и не обязаны даже задумываться о том, что и жизнь может резко оборваться. Эта детская стадия не умирает до тех пор, пока тебя не вышвыривают на улицу с картой-путеводителем в руках: на ней нет ровным счетом — ни-че-го. Только в твоих же интересах взять карандаш грифельный и начать заполнять ее; проводить каждую линию в расчете на то, что она приведет к главной цели жизни. А какой же у меня самой она должна образоваться, если я не успела осознать свое начало?.. Ебучая «Даша-путешественница», и каждый мой шаг походу не контролируется мной же. Изредка, но верно и метко у меня появляются навязчивые мысли, — они так противно шепчут, что хочется поверить им, лишь бы снова не слышать этот зов к неизбежности. Знаю, что нужно переждать, и все наладится; оно всегда нагоняет, пока само же не устает от вечной погони за мной. Не знаю, когда снова начало все стремительно приобретать серые краски, но по моим расплывчатым расчетам, именно в июне мама нашла замену папе снова — это не может не досаждать. Гарэт Тэтчер — странный выбор для Ребекки; достаточно… нетипичный. Ранее ей хоть не было стыдно выйти с другим мужчиной на улицу; они слабовато перебивали Винчесто по красоте и мужественности, но ни в коем случае не выглядели смешно рядом со своей «главной» женщиной. Скорее, именно она украшала их внешний вид, делая из них самых настоящих альфа-самцов; как минимум, маму я видела всегда именно такой: роковой, харизматичной, самодостаточной, с жирным тараканом в голове — все, что нужно нынешним мужчинам после вековых ожесточенных стандартов. Чем сложнее, тем интереснее, иначе они не привязываются, — а Ребекка Уокер любит забирать у таких все без остатка. Только сейчас что-то совсем она угасла… будто ей спокойнее, когда к ней нет тех самых чувств, которые душу рвут на клочья; а ее колба отборного счастья не заполняется ни на грамм, но и не убавляется из нее по количеству. Гарэт переехал к нам достаточно быстро, примерно на второй неделе от начала их отношений: помню, что мама его лишь пару раз коснулась за вечер знакомства с семьей и крайне сухо поцеловала в щеку — кажется, даже уже не касаясь, — перед сном. На вопрос: что он забыл в нашем доме — был дан такой же краткий ответ. Она сама и не знает; вроде, Тэтчер увидел в Ребекке «женщину мечты» или что-то похожее на эту версию, и ему сразу же захотелось сыграть свадьбу. Сэми в одно мгновение почуял в этом жесте нечто неладное, и каков был наш смех, когда новый жених узнал о том, что мама все еще не разведена со своим первым и единственным мужем. Гарэт промямлил немного: «Собирается ли?..», и ответ был немым и ясным только для детей, которые не один раз видели эти попытки разойтись документально; родители сходились перед расторжением брака. Ребекка — менеджер в частном турагентстве, и сейчас организация испытывает огромные убытки из-за ситуации в мире, поэтому мама засиживается на работе допоздна; это еще один повод для того, чтобы усомниться в ее искренности к Тэтчеру, ведь ранее, если даже вопрос касался нас — детей, она старалась не задерживаться, какими бы дела ни были срочными. Как минимум, весь офис боялся ее скандалов, поэтому начальство выпускало ее ровно за минуту до окончания рабочего дня. «Что?.. да вы знаете, сколько у меня хлопот по дому, и я еще не перечисляю опоздания на, между прочим, крайне важные тренировки своих дочерей! И все из-за вас, и вам еще повезло, что моя старшая дочь права водительские получила и может саму себя отвозить, а младшая — она как без меня вообще справится? Черти, блять.» — стандартные оправдания, которые отложились у нас с Грейс в памяти с недавних времен. Но сегодня что-то изменилось в ее поведении, и она больше не торопится домой, как раньше; и чем больше времени Ребекка проводит с Гарэтом — тем меньше я слышу ее крики в доме, — их попросту нет, как и ее самой. Тишина, свет почти везде выключен — видно его только сквозь дверную щель, а в самой комнате Грейс заперлась еще около часа назад. С первого этажа доносятся звуки включенного телевизора, и лишь шелест упаковки от чипсов, словно главный мой раздражитель на сегодня, выдает тот факт, что отчим все еще не уснул за просмотром очередной бесполезной передачи. Не то, чтобы меня смущало присутствие Гарэта, — нет, но лишний раз я старалась не попадаться в его поле зрения: все эти допросы — пытка, потому что каждый раз знакомиться с новым ухажером матери — уже как схожесть с неким колесом Сансары. Знакомишься раз, два, три; по кругу рассказываешь о себе, не имея никакого изначального желания подпускать к себе ближе, но делаешь это только ради счастья своей матери. Веришь, точнее, — точно хочешь так думать, что может и правда Винчесто не создан для Ребекки; или любовь ее не заслуживает просто… и ты подпускаешь через свою же любовь к отцу чужака, только чтобы убедиться в своих суждениях. Но с каждым разом новое лицо приобретает новую окраску, и сознание мое само ненависть прорисовывает жирным кругом на их лбах — новые кандидаты сразу были «на мушке», а после я делала контрольный выстрел в виде непроизвольной истерии: я не хочу никого более видеть в доме своего отца. И, естественно, полное отрицание привело к очередной несостыковке в общении с Ребеккой, — я против ее счастья, и именно моя вина будет лежать на крышке гроба матери, когда та умрет в полнейшем одиночестве. Именно такой вывод мне вбила в голову Ребекка в очередной стычке. В животе предательски урчит, и в глазах стало все чаще темнеть — кажется, очередной отказ от еды после первой половины дня подводит свои итоги; это тотальный крах, мне придется выпить литра два воды, чтобы обмануть собственный же желудок. Открываю дверь со скрипом, и полы издают такой же предательский шум, из-за чего я и вправду выгляжу, как мышь, крадущаяся втихую мимо объекта страха. Спускаюсь вниз, на цыпочках пробираюсь по коридору, быстро проходя мимо арки, которая вела в гостиную. Прохожу дальше; и взгляд бегает уже от газировки, которую купил себе Сэми еще пару дней назад, на бутылку с минеральной водой. В голове сразу помутнение: ну нельзя, нельзя тебе срываться, Вики, иначе тебя никогда не допустят к чемпионату; даже к пригородным стартам… потому что процентом жира в своем организме в итоге опозоришь фамилию, где все фигуристки похожи на самую хрупкую модельку, сделанную из хрусталя. Трясу головой, пытаюсь прийти в себя, а после хватаюсь за пластиковую бутыль, но руки так сильно дрожат от голода, ведь утром я съела только… творог?.. не помню даже, память совсем отшибает от стресса вокруг себя. Слышу оглушительный звук сирен, и исходит он из программы по телевидению, но так сильно пугаюсь, из-за чего роняю бутылку с водой на пол. Выругиваюсь кратко, а сама уже направляюсь в бойлерную комнату, ведь мама хранит все уборные принадлежности в ней; забегаю в темноту, ведь нет смысла включать свет ради того, чтобы рукой дотянуться до полки с тряпками сложенными. Рукой одной опираюсь о стиральную машинку, а сама на мысах пытаюсь достать хоть какую-либо ткань ненужную. — Помочь? — руки жесткой хваткой хватаются за мои бедра, и я понимаю, что ни голос, ни повадки, ничто иное не похоже на поведение моего брата, и он бы никогда не сделал что-то подобного. Очередной испуг снова приводит к ступору, и я действительно на секунду забываю, что в нашем доме живет новый человек. Быстро оборачиваюсь, и мне уже не нужна эта чертова тряпка; я не понимаю, что Гарэт забыл сейчас со мной в одной комнате, и почему он решил, что может переступать грань между словесным и физическим контактом? Но он все еще не отпускал, и, несмотря на то, что я несколько раз пыталась соскочить с места, на котором стою, — его пальцы только сильнее вжимались в тазобедренные кости. — Гарэт, что ты?.. — воздуха как можно больше набираю в легкие от тревоги, а сама чувствую запах перегара, который исходит от Тэтчера. — Ты пьян. Но ему как будто и нет дела до того, что сейчас он допускает абсолютно неверное действие: Гарэт себе отчета и не дает, кажется, и лишь знает, что дома нет никого кроме меня и младшей сестры моей. Лицо щетинистое ближе склоняет, пока я молча свое отворачиваю от него; шершавыми пальцами касается моей шеи, гладит ее небрежно, волосы поправляет, а взгляд настолько иступлен — хочется верить, что Тэтчер просто спутал меня с Ребеккой, что сделать, конечно же, — трудно. — Отпусти, пожалуйста, — шепчу тихо, не позволяю себе напугать Грейс, хоть та и навряд ли услышит меня за закрытой дверью. — Гарэт, я тебя по-хорошему прошу… — Вики… — произносит хрипло в ответ, и я чувствую, как ладонь его опускается ниже, каждый раз задевая ткань домашних шорт. — …мне не нравится, что между нами дистанция, понимаешь?.. — говорит с такой отдышкой слышимой, из-за чего я четко убеждаюсь в том: Гарэт осознает, что делает. Он произносит мое имя; волнуется, что его застанет кто-либо врасплох; движения его грубые и торопливые — мужик, блять, дает отчет своим действиям, и это вовсе не пьяный бред. — …ты избегаешь меня, и это не нравится ни мне, ни Ребекке. Знаешь, мне всегда казалось… если человек не идет на контакт, но и не противится ему принципиально, значит, — у него мысли иные, да ведь? — Заткнись, Гарэт… — впервые шиплю так едко в его сторону, хотя клялась, блять, и себе, и маме, что больше никогда не нахамлю в этом доме тому, с кем она пытается выстроить новые отношения любовные. — …что за херню ты мне сейчас мелишь? — в грудь широкую ладонями упираюсь, но пока не собираюсь драться лишь из мысли, что тогда все точно порушится; и мама будет расстроена, что снова все складывается не в ее сторону, и все не имеет более позитивной окраски. И вообще, я все себе выдумала, и на деле, это лишь проекция моей неприязни. — Не строй из себя дуру, Вики, все ты понимаешь, — в дымчатых радужках будто проявляется то самое сумасшествие, и Тэтчер вовсе не настолько пьян, чтобы себя не контролировать. Обыкновенная животная ярость уже расширяет черные зрачки до предела, а сам мужчина переходит все грани дозволенного. Телом прижимает меня к стене, и я затылком бьюсь о нее, но мне не больно. Адреналина сейчас так много в венах пробегает, из-за чего я, не думая, пытаюсь оттолкнуть от себя Гарэта, пока тот лишь ткань футболки приподнять пытается, изредка оголяя участки тела, но и этого ему достаточно, чтобы из-за сопротивления совсем из ума выйти. — Хватит ломаться, я же знаю, чего ты хочешь. Только настоящая дрянь желает увести мужика у своей матери. И ты правда дрянь еще та. Словно лезвием самым точеным режет мне эта фраза где-то в районе груди, и я понимаю, что пора спасать саму себя, пока совсем не поздно. Тэтчер своими шершавыми ладонями хватается за мое запястье, стараясь заломить мне руку, сквозь сопротивление тело пытается согнуть, сломить подчинить; я другой свободной рукой в надеждах ищу любой предмет потяжелее, который может лежать на поверхности стиральной машины, но ничего нет, просто не нахожу. Скулю от безысходности сквозь зубы, стараюсь глушить все то, что может выдать происходящее здесь. Никто не должен знать; никто, никто, никтониктоникто. Снова предательски начинает голос разноситься в голове, он ударяется о стенки моей черепной коробки, вызывая резкую пульсацию в висках. Все же было хорошо, черт, да почему мне снова приходится бороться с самой собой? Теряюсь из-за этого в пространстве, и Тэтчеру удается выловить меня, и рука его уже лежит четко на моей шее — придушивает, из-за чего сильнее заводится, и эта мерзкая потная туша сейчас навалится на меня еще сильнее, и тогда отпору более места здесь не будет. Думай, думай, думайдумайдумай. Клыками цепляюсь за толстую кожу у предплечья, из-за чего Гарэт кричит в полный голос, и это означает лишь одно — нас застанут; сейчас всему наступит конец, но я сильнее лишь вдавливаю зубы, оставляя на руке кровавый след. Он отстраняется, придерживая ладонью рану сочащуюся, а сам шипит мерзко. Пользуюсь случаем и выбегаю на кухню, глазами пробегаюсь по всей комнате в поисках того, чем можно оборониться, а сама слышу, как Тэтчер за мной же бежит. Хватка за волосы заставляет снова вскрикнуть, но уже меня, и я машинально хватаюсь за нож, который лежит рядом с раковиной, а после протягиваю его в сторону обидчика. Дышу рвано, но только острие ножа заставляет Гарэта отпустить меня. — Сука, я тебя прирежу сейчас… — на выдохе произношу достаточно рвано. Разъяренный взгляд падает на Гарэта, который кажется уже успел прийти в себя, когда увидел опасность в виде маленькой девчонки с холодным оружием в руках трясущихся. — А если ты хоть пальцем тронешь кого-то еще, то я в ночи тебе нож воткну в спину, ублюдок! Выбирай, блять, как тебя лучше убить: сейчас или позже?.. — рассудок настолько в помутнении, что уже верится, что и жизнь за решеткой — не такая плохая затея. Смотрю исподлобья на мужчину, у которого жизнь его никчемная перед глазами бежит, а я только и желаю одного, чтобы он просто напросто исчез из наших и только. Подхожу ближе, между нами дистанция лишь в вытянутую руку с ножом кухонным; тремор не сходит, он лишь увеличивается, когда понимаю, что готова сейчас проткнуть ему шею в одно мгновение. — …только попробуй прикоснуться к Грейс, и тебе конец. Хоть пальцем ее тронешь, Гарэт… я предупредила. Губы его не смыкаются до конца, словно слова пытается верные подобрать перед тем, как решится его судьба: сорвет ли у меня крышу окончательно от сказанного после или, может, все обойдется лишь бытовой ссорой, которая никогда не станет известностью для кого-либо еще. Серый взгляд бегает в изучении моего лица: нового, совершенно незнакомого для моей семьи. И Гарэт никогда бы и не подумал, что моя боевая готовность — не выдумка, и что я не стану противиться слезами; не такие мы здесь, ведь Ребекка не позволяет рыдать, слезы лить горькие, даже если ситуация иного выхода не позволяет. — Что здесь происходит? — тихий голос сестры заставляет прийти в себя моментально, и она стоит в пороге между коридором и кухней, руками держится за косяки, пальцами вдавливается в дерево выбеленное. — Вики, все хорошо?.. Тэтчер ловит мой взгляд, и он уже направлен полностью в сторону источника звука, но голову я все еще не поворачиваю к сестре — не должна была она видеть этого всего. Отрезвляет моментально, а я только губы поджимаю сухие в раздражении на саму себя. Головой киваю в утверждении, все и правда хорошо сейчас; теперь. Стыд, стыд, ебаный стыд. — Все в порядке. Вранье же очевидное, и Грейс совершенно не дурочка, чтобы не знать, что человек с ножом в руках не означает ничего хорошего, а тем более, если это твоя сестра. Бросаю острие на кухонный стол, и руки все еще предательски дрожат, но я не боюсь, если вдруг Гарэт схватит мое оружие — ему же будет хуже, да и не способен он на нападение такого характера. А если я и ошибаюсь, то у Уокер-младшей будет шанс хотя бы сбежать; и дай Бог ей хватит мозгов не бросаться в огонь. — Т-точно?.. — еще тише задает вопрос, но ступать полностью на кухню не пытается, она знатно испугалась; черт, и кажется сильнее, чем я сама. — Грейс, иди в свою комнату, — едкий приказ, и все еще спиной к ней стою, — сестра не должна видеть всю ту агонию на моем лице, тогда же точно не уйдет. — Грейс! Мелкая дрожь проходит по ее спине, но теперь сестра четко понимает, что лучше и вправду удалиться из моего поля зрения; все равно я ей ничего не расскажу, потому что не позволю об этом узнать своей матери. Она не поверит, не простит; послушает Тэтчера, сравнит все мое отношение к предыдущим и нынешнему, решит это блядское уравнение, а после — лишь обвинит в том, что я разрушаю ее счастье. А, быть может, все происходящее — лишь галлюцинация, выдумка моего подавленного сознания, и мне пора либо изолироваться полностью ото всех, либо прыгнуть в пропасть, откуда меня больше не достанут. Не могу поверить в происходящее, это все схоже ближе к абсурдности. Не бывает такого, точно не в моем мире поломанном; и, кажется, — я снова схожу с ума. Гарэт все так же стоит поотдаль, держит теперь дистанцию, потому что просто-напросто остерегается последствий; если и не верить моим словам и угрозам, то, как минимум, нас застал младший ребенок семьи, и несмотря на ее достаточно зрелый возраст — подросток может растрепать все произошедшее со страху. И она не знает о том, что конкретно вызвало у меня приступ, но то, что он был, и я грозилась Гарэту тем, что прирежу его как самую толстую свинью на ферме — очевидный факт. Грейс испугалась меня. Черт, черт, черт, блять, блятьблятьблять. Так быстро поднимаюсь по лестнице на второй этаж, а сама голову не перестаю оборачивать в паранойи: Тэтчер просто так это не оставит, ну не может же. Либо, это все выдумка: пустая, бесполезная, больная и способная только для моей головы. И на самом деле меня не трогали эти чертовы чужие руки, не чувствовала я на своей коже ожоги после каждого прикосновения неразрешенного, не было болезненного ощущения на костях, которые пытались проломить хваткой настырной. Все это бред, потому что я не могу принять счастье матери своей, и я буду вечно желать ей обратного, потому что нет папы рядом. Его нет, его нет, нетнетнетнет. Я чувствую стыд, но он не такой, каким должен быть: именно в момент, когда осознание пришло окончательно, а за ним и Грейс, дышащая мне в спину, — чувство притупилось, и все выкорчевало без остатка, но эта саднящая ранка внутри напоминает о произошедшем. Все точно идет не по плану моей жизни, и я не могу и представить себе тот день, когда все наконец-то перевернется в обратную сторону: но хочу ли я, чтобы все были несчастны, кроме меня самой? Хлопаю дверью в надежде, что все услышат, что я закрылась именно в своей личной тюрьме — самостоятельно. Не надо меня бояться, ведь я не выйду отсюда более, пока не приду в себя. Черт, да что же со мной происходит? Почему мне не больно, но я чувствую, как снова все поле во мне — цветное выросшее — вянет? Все гибнет, каждый цветок, который я поливала хоть единственными хорошим воспоминанием; все старания прийти в норму и быть как все — умирает, гибнет, гниет уже, мне кажется, что точно черви поедают плоть всего счастливого. И я сама не понимаю, что конкретно вызвало во мне такой триггер, но знаю точно, что все имеется свойство скапливаться. Но я не могу перечислить ни одного фактора из своей жизни, который меня так сильно досаждал; неужели и это все неправда? Сажусь на пол, ноги поджимаю как можно ближе к себе, руками обхватываю колени — теперь я саму себя посадила в клетку, можно не пытаться вырваться, не получится. Ногтем царапаю кутикулу на пальце, пытаюсь оторвать заусенец, который каждый раз появляется на этом месте, потому что беспощадно отдираю кожу в кровь, а ранка не заживает должным образом. Тишина — опять она, как же меня раздражает этот звук на частотах, которые, видимо, способна расслышать только я. Вечный шепот совести, он настолько вгрызающийся в подкорку, что так и до белой комнаты совсем недолго осталось. Хватаюсь за телефон, который лежит на краю матраса, пальцем быстро щелкаю по кнопкам, нахожу номер Винчесто. Смотрю долго с особым угрызением, нужно позвонить, рассказать о произошедшем. Попросить помощи не для себя, а остальных; спасти чертову маму, которая снова залезла в неприятности и тянет за собой остальных. И мне все равно, что меня коснулись все грязные мысли отчима: выплеснулись на меня безжалостно, потому что смог это сделать. Позволил себе Гарэт выместить на мне свои желания, потому что проблема во мне, — я грязь, вызывающая чувство животное внутри. Мое молчание — губит, приводит к тому, что люди сами додумывают за меня мои же желания, а я позволяю переходить грань. Большой палец мечется между зеленой и красной клавишей, и мозг мой делает то же самое — очередная неопределенность. А если я сделаю этим поступком только хуже? А если он не поверит мне и скажет, что я, словно маленький ребенок, пытаюсь враньем вернуть отца в семью, из которой он сбежал? А, быть может, Винчесто сбежал и вовсе не из-за Ребекки, а потому что я — хуже: была, есть и буду, ведь она так и говорит мне. Рычу громко, с огромной долей досады в голосе, а после швыряю телефон обратно на кровать. Не могу я подставить маму снова; и не хочу быть виновницей разрушенного счастья — снова. Подхожу к окну широкому, оно находится прямо на изгибе дома, смотрю, как прохожие мимо торопятся поскорее попасть в дом, потому что ливень смывает все на своем пути. И я не удивлюсь, если увижу плывущего человека на этих затопленных улицах. Пытаюсь сыскать маму, но она все еще не возвращается со смены — становится страшно, а вдруг ей уже позвонил Тэтчер и рассказал во всех красках о том, как я напала на него с криками о том, что убью его обязательно. Переминаюсь с ноги на ногу, задеваю икрой свою кожу оголенную, становится до ужаса противно от самой себя. Стягиваю моментально шорты домашние, выкидываю их в другой конец комнаты, а сама уже достаю флисовые, плотные штаны до пола. Влезаю в них, а самой себе уже внушаю, что теперь я в безопасности мнимой, и что взгляды Гарэта на себе более не соберу. Трясет еще сильнее, чем до попытки успокоить себя фальшивыми мыслями. Так же судорожно несусь к тумбочке, где у меня лежат все лекарства, а после нахожу пластину с заканчивающимися антидепрессантами. И я не верю самой себе, что получится успокоиться, но если увеличить дозу — то я точно пропаду в пространстве. Это мне и нужно. Выдавливаю пальцами еще две круглые таблетки в гладкой белой оболочке, в рот закидываю и проглатываю, не думая даже о том, чем же запить их. Стою на месте, не шевелюсь, даю себе время на то, чтобы успокоиться. Нахожу на поверхности тумбочки вмятину, пытаюсь вспомнить: при какой же ссоре с Ребеккой она появилась? Именно когда я влетела в нее после очередной драки на выживание, либо, может, когда мама швырнула в стену мой видеоплеер, а тот от стены отрекошетил прямо в деревянную дощечку? Проверчиваю в голове все воспоминания, которые еще не вытолкнулись окончательно, но меня уже отвлекает новый звук в своем собственном безмолвии. — Не спишь? — Сэми понимал, что этот вопрос будет очевидно самым глупым, но зайти с порога правильно он не умел. Головой верчу в отрицании, волосы каштановые волнами трясутся, но сама же только и смотрю на палец, который я снова до крови разодрала. — Свет включен, и это странно. Обычно, у тебя темень, даже страшно заходить, — смеется тихо, а сам уже валится на мягкий матрас, и тело его чуть подскакивает на пружинах. — А это значит, что-то произошло. Рассказывай. Читает как книгу, открытую только для него; а еще взгляд его голубой оставляет красные отметки на моей спине, чувствую на себе мишень. Понимаю, что не смогу скрыть от Сэми все, что так хотелось, но нельзя болтать слишком много — я и его подставлю, ведь он сам лично придушит Гарэта за содеянное. — Сэми, я снова сошла с пути. И он прекрасно знал, что именно означает эта фраза, а еще четко понимал, что в такие моменты я теряю контроль окончательно. Каждая попытка выйти в новое ресурсное состояние — фатальный крах, и каждый раз, с разбитыми коленями, приходится вставать на ноги и стараться, стараться, старатьсястаратьсястараться. Поворачиваюсь к нему лицом наконец-то, и зрачки мои настолько расширены, из-за чего брат и сам начинает глазами разыскивать этот чертовый блистер таблеток. Знаю, что сейчас снова начнутся нотации, которые никогда не усваиваются у меня в голове, но Сэми действительно не любил мои припадки, где лишь в чем-то похожем на наркотическое опьянение я находила выход из всех ситуаций. — Серьезно?.. Черт, Вики… — веки чуть прикрывает и произносит на выдохе, но уже настолько уставшим голосом, что, кажется, и моралей следом не будет. — …что случилось? Уголок рта чуть едет вниз, но все еще улыбку пытаюсь выдавить, чтобы уж совсем не выдавать свое состояние, хоть оно и без притворства понятно для Сэми. Ловлю взгляд его на участке кожи разодранной, но Уокер не собирается жалеть сильно — он по-большей степени зол. Ложусь на кровать рядом с ним, смотрю в потолок и не могу себе позволить взглянуть на брата без стыда. Снова это чувство усиливается, но ничего большего не происходит внутри — одна лишь пустота, а меня наконец-то отпустило. Это то, чего я желала: одно единственное — покой мнимый, хотя бы. — Я очень сильно проебалась. Я… я не хотела. Голову чуть наклоняет вбок, и взгляд его уже нацелен четко на меня; ресницы мои содрогаются вместе с веками, но заплакать не могу — просто не получается. И выгляжу уже, наверное, как кукла пластмассовая — ни единой эмоции, только язык самого тела выдает хоть какой-то минимальный намек на жизнь. Я ненавижу себя за то, что позволяю своей болезни управлять моим разумом; если теряется контроль — теряюсь и настоящая я, даже за сотней масок не могу найти себя. Хоть и частый вопрос в голове проскальзывает о том — какой же я на самом деле должна была стать. И это только говорит о том, что ловлю я лишь призрак несуществующий, но очертания его минимальные знаю; а сейчас с радара и эта метка исчезла. — Что ты сделала? — Сэми, — губы поджимаю до боли, и они белеют в одно мгновение, потому что произнести не могу. Это сравнимо с грехом, нельзя мне совершать такую глубокую ошибку снова. — Прости, я не могу тебе рассказать. Впервые не могу… — глубокий вдох делаю, прежде чем даю брату шанс высказать все быстрее меня самой же. — …но это не значит, что я тебе не доверяю, просто пока не время. Наше доверие непрерывно ничем; просто не разрушить эту связь, которая создана между нами с самого детства. Даже если мы молчим и не позволяем себе сказать лишнего — оно все равно нагонит, даст прояснение, только не сейчас. И если кто-то позволяет себе утаить что-то, то душа все равно подскажет другой: что, зачем и по какой причине. И Сэми понимает отдаленно, что я давно уже проживаю тот самый кризис, когда и ментальное составляющее начинает сбоить, но, если я «схожу с пути», — значит надо быть просто рядом, этого куда более, чем достаточно. — Я скучаю по папе. Очень скучаю, — после этой фразы, Уокер действительно догадывается, что произошедшее сегодня опять напрямую связанно с появлением нового отчима в доме. И это не равняется обычной ревности; это значит, что, скорее всего, апатичность дала сбой во взаимоотношениях очередных, а далее — остается ожидать лишь ссору с мамой. База, которую заучил брат, но она никаким образом не подходит под данную ситуацию. Сэми кивает головой в ответ, и то, что он тоже считает, что дом без Винчесто опустел окончательно — сомнений нет. Скучает ли он таким же образом? Своеобразно, со злостью, но точно — да. — А еще… я напала на Гарэта с ножом. — Что?! — на локтях поднимается, телом переворачивается на живот, а на лице удивление не поддельное, — теперь-то он понял одну из причин моих переживаний по поводу срыва. — Вики… че за хуйня? — Это все, что тебе нужно знать. Он придурок. — Я знаю это, — трясет головой быстро, а глаза так и бегают в изучении моего безразличного выражения лица. — И теперь тебя надо прикрыть от мамы?.. — Гарэт не расскажет. Утверждение действительно звучит убедительно, а, значит, Сэми пора перебороть свое желание — узнать все «от» и «до», и лишь довериться словам; все под контролем, помимо моей головы и поступка, который вышел из-под контроля. Контроль, контроль, только и думаю сейчас о нем, стараясь не выпустить окончательно из рук, но кажется, что все стремительно начинает ускользать. Кладу подушку пуховую себе под голову, закрываю глаза, но слишком яркий свет пробивается сквозь веки, а если выключу свет — совсем из ума выйду. В свету начинают всплывать незажившие раны, и все они лишь в фрагментах своего собственного страха, который так стремительно притупился. Чувствую, как пружины в матрасе снова двигаются, и это Сэми уже собрался уходить обратно в свою комнату, а значит — я сожру себя заживо и навряд ли найду выход из собственной клетки, которую неосознанно создала. Брат сидит уже на краю, шею переминает, и видно — он сам ужасно устал, ведь в последнее время постоянно зависает на работе в своем автосервисе. — Не хочешь почитать мне на ночь… допустим, э-э… «Превращение»? Пожалуйста, я не… — и очередной стыд гложет и за то, что задерживаю Сэми, и что являюсь главной обузой для него; и за то, что просьба настолько глупая, прямо как в детстве нашем. — …я не смогу уснуть, если останусь сейчас одна. Только свет не выключай. Вижу профиль хмурый достаточно, и брови густые сейчас сдвигаются к переносице из злости ко мне, но нет; это вовсе не так, ведь Сэми никогда не злится на меня за такие просьбы, которые, может, даже и душу его согревают из-за того самого доверия, которого так сильно остальным не хватало. И честность с открытостью — лишь его личный ключ к моему всему внутреннему, потому что только он способен понять меня без лишнего осуждения. — Странный выбор для сказки на ночь, Вики, — смеется тихо, хрипло, но возвращается обратно на то место, с которого почти встал, а после берет с прикроватной тумбы мою книгу желаемую, в которой уже заплатка вставлена на последнем прочитанном фрагменте. Я же укладываюсь на бок лицом к Сэми, пока тот начинает строчки прочитывать монотонно, медленно, чтобы и вслушивалась, и в сон меня затягивало быстрее. И под прикрытыми веками теперь свет не кажется таким поглощающим, кажется, он стал даже мягче; и в нем не прячутся все собранные воедино кошмары, которые в ночи обязательно догонят. Все становится хорошо на единственное мгновение, пока осознание не пришло окончательно, и пока таблетки действуют вовсе не в пользу моего лечения.

━━━━━⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧━━━━━

Deftones — Xerces

С самого утра ледовая арена пустует, это редкость для тех, кто ежедневно борется за свободное пространство на льду ради того, чтобы хотя бы размяться. Чаще всего, места не хватает даже для того, чтобы программу легкую откатать без столкновений с другими фигуристами, которые точно так же решили прийти пораньше, лишь бы время вечернее не убивать окончательно на тренировку. В окнах, которые выходят на общественный холл — тоже ни души, а обычно там не протолкнешься через толпу мамочек, которые отводят своих детей на лед и после — такой же «лавочкой» сплетниц, — разгоняют сплетни друг о друге, пытаясь выставить свои вложения в чадо, как что-то более эффективное. А если выехать за пределы города, условно, в тот же Лондон или Шеффилд — береги свой мозг от нападков, тело уже прожжется от укоризненных взглядов соперников и… их родителей, конечно же. Сегодня же я решила не ставить Изабеллу в известность о том, что собираюсь тренироваться, ведь еще одно падение на ее глазах — буквальная казнь, она не шутила. И знает же Монтгомери, что взять меня на понт — проще простого, поэтому даже если это были слова брошенные в пустоту, для меня это только и оказалось подпиткой. Невозможно выбить из меня этот дух, даже если все вокруг кажется невозможным; я не могу позволить себе быть хуже Грейс, тогда на моей жизни можно сразу ставить крест, — продолжения не будет, все проебано безжалостно. И, несмотря на свой жирный минус — нескончаемый пессимизм, я не могу себе позволить уверовать в слова, которые произносит Ребекка изо дня в день. Проезжаюсь по свежему льду, оставляя на нем новые царапины от лезвий коньков, а сама разогреваю тело, чтобы, не дай Бог, не разорвать себе при очередном падении связки. Тогда я точно уеду на карете скорой помощи с медалью за место «самой главной лохушки Бристоля». Прокатываю еще несколько кругов в удовольствии от того, что в зале нет ни единой души, а значит — я могу полностью выдать управление своему телу, а также, отдаться музыке. Выбегаю за ограждение на скорости, коньками цепляюсь за покрытие специальное, но не падаю — выдерживаю очередной этап своей неуклюжести. Добегаю до сумки, достаю оттуда свой плеер, а после бегу к аудиопроигрывателю общему, чтобы включить музыку. Оглядываюсь по сторонам, молюсь, чтобы никто не нарушил мое уединение, а сама уже ищу песню, которая вдохновить меня сможет. И меня всегда отчитывала Монтгомери за то, что я не любила прокаты классические, и что «страдания Джульетты» — не моя тематика, хоть и пластика у меня всегда была визитной карточкой. Импровизация — именно та техника, для которой вдохновения у меня всегда было вдоволь, и чаще всего я не доучивала программу к сезону, потому что выдумывала многое на ходу; Изабелла никогда не пребывала в полной уверенности за откатанные тренировки, потому что знала, — Вики Уокер все равно удивит даже ее во время выступления. И я четко не знаю: стоит ли мне так рисковать на отборочных соревнованиях на более масштабный уровень, когда из соперников в лицо я буду знать только свою сестру? Понимаю, что душу колит что-то изнутри, а чтобы выплеснуть из себя все умения — нужен только альтернативный рок, и никак иначе. Дай волю своему артистизму под то, что так сильно заставляет сердце сжиматься — и любой взмах руки станет победоносным. Нажимаю на «плэй», и музыка разносится по всем углам пустого зала; а освещение слабое лишь придает приватность атмосфере, из-за чего раскрепоститься будет легче. Вслушиваюсь в мелодию, а сама снова шею разминаю, руки по бокам, но пора уже вдохновение хоть секундное словить. Прокатываю пару коротких кругов, а после вращаюсь, оставаясь в движении — и выглядело бы это так, словно я теряю центровку, но нет; только четкой траекторией можно понять, что это лишь очередной замысел художественный в голове, а равновесие у меня соблюдается, как у самого опытного космонавта. Выхожу из этих повторяющихся кругов плавно, мягко, руки в изгибе оставляю, и сама я уже похожа на потерянную балерину на льду, а не только на спортивного игрока среди огромной массы таких же. И, возможно, Ребекке стоило не скрещивать мои балетные навыки с фигурным катанием, и оставлять пальцы в кровь месить в пуантах, а не всю стопу в коньках. Может, это и была стезя, подготовленная для младшей Уокер в семействе. Мелодия становится куда более отчаянной для моего восприятия, а значит, и сознание полностью перестраивается на иллюзорные страдания; снова вращаюсь на одной ноге полусогнутой, спина прогибается по-кошачьему, а руки все так же — открыты в изящной позе. Прикрываю веки, и кажется, что вокруг меня одна лишь темень, а значит — рядом ни-ко-го, ни-че-го, ни единой души. Голову запрокидываю, и снова ухожу в полное расслабление, отдавая контроль над телом хрупким лишь своим эмоциям, — но внутри даже шторма нет. Впервые за последнее время. И даже если разобьюсь сейчас, то будет не так уж и страшно, ведь я полностью потерялась в чертогах своего разума. В этом же кружении присаживаюсь на ногу, а вторую — вытягиваю перед собой, но и этого недостаточно для передачи трагического, выдуманного в голове, уже давно мертвого лебедя, поэтому корпус склоняю вперед, грудью касаюсь выпрямленной конечности; и, кажется, если бы я сейчас уже выступала перед главной федерацией, то лишь решиться снова на тройной аксель — и первое место было бы моим; и несмотря на разовую уверенность в себе, мне приятно быть на данный момент той самой Вики Уокер, которая может разнести в пух и прах большинство фигуристок Британии. Думай, думай, думайдумайдумай. Снова внутри щекочет беспощадно, вспоминаю о том, что так сильно меня сейчас душит, и из-за этого не могу решиться на более сложный элемент. Встаю мгновенно на две ноги, в полной растерянности нахожусь, но все равно решаюсь на прыжок. И лишь непрерывные аплодисменты сбивают меня с толку окончательно, ведь звук ударов плоскости ладони все-таки перебивает песню. Оборачиваюсь на одном месте, а сама ребром конька шустро останавливаю свое тело расслабленное. Взглядом голубых сияющих радужек ловлю силуэт, стоящий меж трибунами; и несмотря на то, что ледовая арена в Бристоле крайне маленькая, — мне все равно приходится сощуриться, чтобы разглядеть четче то, что, кажется, не привиделось. Темно-каштановые волосы уложены назад, но сама их длина — отнюдь не короткая; такие же и глаза, но кажутся издалека совсем чернющими, как смоль, а взгляд — такой же прищуренный, только в изучении скорее, чем в обычной попытке развидеть перед собой запыхавшуюся фигуристку. Музыка стихает потихоньку, но наши взгляды наконец-то фокусируются четко друг на друге, а точнее, мой падает на очертания линии подбородка его, на пухловатые губы, темные густые брови. Лицо вытянутое, острое; губу нижнюю чуть прикусывает, а сам подбородок задирает кверху, и, — самое главное, — незнакомец не перестает хлопать в эти чертовы ладоши. — Не знал, что у нас здесь водятся талантливые фигуристки, — звучит, как некая издевка, но в ней сразу ловлю огромную долю кокетства. Голос — звонкий, но не менее басистый, и звучит все довольно гармонично, особенно, учитывая нестандартную внешность незнакомца для жителей Англии. Склоняю голову вбок, из-за чего передняя прядь волос предательски падает на лицо, улыбаюсь кратко, а сама уже оцениваю, что юноша довольно-таки высокий. Кажется, он хоккеист, потому что за спиной его висит чехол для клюшки, и, наверное, вратарь, потому что рост его достигает почти два метра. — Чего ты здесь забыл? — ехидность в голосе сразу улавливается им, поэтому улыбка его становится еще шире, раскрывая свои белоснежные ровные зубы. — Время сейчас раннее, и оно выделено явно не тебе. — У меня брат хоккеист, — добавляет, из-за чего на душе становится чуть спокойнее, потому что, как минимум, он не станет теперь преследовать меня после каждой моей тренировки. — Я лишь завез его сюда перед работой. Посидит, подумает над смыслом жизни, не знаю… — плечами широкими чуть заметно пожимает, и язык его упирается в верхний ряд зубов, — ходячая спесь, так и довольствуется собой после каждого слова, очевидно. — Ну и славно, — чуть отмахиваюсь рукой, а после продолжаю прокат, но еду исключительно задним ходом, — взора своего не спускаю с незнакомца, который так и продолжает следить за каждым моим движением. — Не хватало здесь еще одного дурного конькобежца. Заливается смехом сразу же, и его вовсе не обижают мои фразы, вкинутые необдуманно, — лишь забавляют и разжигают интерес с новым усилием. — Хоккеист он, еще раз повторяю. — Еще раз, не расслышала. — Хоккеист. — Да плевать мне. Закатываю театрально глаза, а сама разгоняюсь на все еще свободном — от чужих лезвий — льду, а после прогибаю корпус назад, ноги ставлю шире, стараюсь полностью абстрагировать себя от чужого внимания и продолжить тренировку; точнее, отдаться никчемному остатку времени, учитывая, что сейчас у меня с особым варварством украли его. Прокатываюсь мимо ограждения, а за ним — он, таинственный незнакомец, который уже ощущается грузом на плечах из-за своего настырного взгляда. Перехожу из заклона в бильман, а после завершаю вращение: останавливаюсь так резко, что лед под ребрами пробивается, образовывая маленькую ямку. Сверкаю таким же льдистым цветом исподлобья, всматриваюсь в сардоническое выражение лица незнакомца, и цепляет же моментально своим упрямством, — уходить он не собирается, хоть и не катается здесь вовсе. — Как тебя, выскочка, звать? — уголки рта снова дергаются в усмешке, но взгляд расслаблен теперь, и читается в нем лишь искреннее желание узнать меня поближе. — Миа, — вру, но произношу уверенно то, что первое в голову приходит. — Можешь не запоминать. Подъезжаю ближе к борту, руками хватаюсь за него, а сама пальцами тонкими постукиваю, — он и это подмечает. Читает ли не хоккеист в этом жесте интерес или волнение: совершенно не имеет значения, ведь навряд ли мы увидимся более. Кажется, мне придется тренироваться только по вечерам, несмотря на то, что было в юноше то самое «нечто», что влекло к бессмысленным передрягам без какого-либо намека, чтобы задеть друг друга. Наверное, тотальный эгоизм, перемешанный с показной свободой — именно это веяло от него, несмотря на большую дистанцию между нами. И не могу саму себя обмануть в том, что и во мне бушуют те же самые черты, которые я так сильно стараюсь глушить бесконечной работой: лед-работа-лед-работа. И цикл не прерываю, потому что опасно давать себе волю иную, где контроль значения не имеет. Снова прикусывает губу еле заметно, кивает кратко, из-за чего челка выбивается из его прически; рукой поправляет волосы выбившиеся, а после разворачивается к выходу. — Мальбонте, — говорит громко, а сам не разворачивается, только дверь открывает железную медлительно, ожидая хоть единую фразу вслед. — Что, прости?.. — Мальбонте меня зовут, выскочка. Хмыкаю в ответ, а сама понимаю, что теперь голова моя будет забита абсолютно ненужным размышлением о том, почему же Мальбонте решил заскочить именно сегодня в этот зал. И мне не нужно было лишнее внимание пристальных бурых очей, и они не должны были оставлять на мне метку, как на первостепенной новой цели, но я не стану отрицать тот факт, что мне было… приятно?.. просто старания мои приложенные, чтобы не повторить сценарий Ребекки — намного ценнее. Лишь восприятие поломанное дает сигнал опасности в виде действительно симпатичного не хоккеиста, и не конькобежца, и, слава Господу, не фигуристу; но что в его голове — тайна, которую мне даже и раскрывать не хочется. Возможно, жизнь столкнула нас в первый и последний раз… а значит, и зацикливаться на проявленном внимании… черт, какое странное имя — Мальбонте, мне не стоит. Лишь игра; очередное влечение к внешней оболочке, а что внутри — ему дела нет, и не будет. А может, в этом и есть тот самый плюс? Бушующий внутри ураган только набирает обороты, и только малейшее социальное воздействие от постороннего заставляет меня снова задуматься о том: какое же на вкус то самое чувство, когда тебе приходится делить свое время, тело, сердце?.. и ты делаешь это осознанно, без задних мыслей о том, что завтра уже забудешь обо всем, — и сколько тебя не разыскивай, не выйдет. Ты просто не откроешь эту чертову дверь снова для того, кто не смог прознать в тебе нечто большее, чем просто милое личико, и что за поступками в этот вечер кроется далеко не та оболочка — видимая; за ней — все разбито, выпотрошено, все изранено и не подлежит восстановлению. И чувствую я, что Мальбонте — такой же, ведь эта неестественная улыбка: она настолько понятна для меня, и скрывается за ней нечто похожее на… меня саму?.. Высаживаюсь из автобуса городского, оказываюсь уже на совершенно противоположной стороне Бристоля — на Саутмиде, и именно здесь находится закусочная, в которой мне приходится горбатиться лишь из-за того, что не хочу лишний раз просить деньги у Винчесто. Более, чем уверена, что папа ни за что бы не отказал в помощи, и наоборот выступил за то, чтобы я посвящала свое время фигурному катанию и только; но если проболтаюсь, что в нашей семье завелся троглодит, который живет полностью на деньги мамы — он вернется, и тогда будет плохо уже всем, а не только мне одной. Захожу в помещение, где центральная основная лампа всегда выключена, и лишь блеклая подсветка у барной стойки дает хоть какую-то ясность взору. Вижу Фло, которая на смену пришла с самого утра и уже протирает от капель стаканы, которые успели опустошить жители района. И выпивка по утрам — у них как норма, без этого день не пойдет в нужном русле, ведь тягость бытия слишком удушает в последнее время. Следующий их заход будет лишь вечером, а значит нам снова придется развлекать друг друга, чтобы просто не умереть со скуки среди пустого зала. Запах алкоголя и масла с кухни не выветривается даже за ночь, и вентиляторы, работающие сутками напролет — нисколько не помогают в улучшении ситуации. В поварской зоне ситуация обстоит не лучшим образом тоже, и сколько бы наш напарник Майк не баловался с включенными вытяжками, — все бестолку. Машу рукой в знак приветствия, а Флоренс уже мчится ко мне с полотенцем в руках, вертит им, выражая свою радость при виде меня, и значит это только одно — ей много чего рассказать мне нужно, и за несколько дней разлуки она точно скопила бесчисленное количество сплетен, как и с катка, так и из паба во время своих одиноких смен с Майком. Мы с Фло всегда ассоциировались, как инь и янь; как солнце и луна; как самый теплый свет и не менее пугающая тьма. И сколько бы мы не проводили времени вместе на рабочем месте за барной стойкой — все посетители подмечали нашу одновременную совместимость и — наоборот, полную противоположность друг другу. У Флоренс Харпер белоснежные, длинные, прямые волосы; и выглядят они на солнце, словно стекло — настолько гладкие и блестящие, что буквально слепят глаза. А если ей удается выбраться за пределы достаточно холодного лета Англии, то возвращается с отпуска она безупречно белокурой, поэтому красить волосы в ещё более светлые оттенки просто не нужно. Вздернутый маленький нос, лисьи янтарные глаза, и скулы сильно выделяются среди её маленького овала лица; ростом выше меня на пару сантиметров, руки — длинные и худые, и запястья настолько утонченны, что любое движение ими выглядит, словно танец, который не кончается никогда. Харпер буквально выглядит, как кукла, поэтому ее внешние данные на катке особо ценятся, а ее точеная фигура — бонус к тому, чтобы подобрать себе красивый костюм к выступлению, а этот пункт тоже стоит немалой оценки. — Ну наконец-то ты явилась, — обхватывает меня руками тонкими, но хватка сильнее, чем ожидаешь изначально от Флоренс. — Пожалуйста, не покидай меня больше. Тем более, один на один с… этим, — палец к губам прислоняет, а сама головой кивает в сторону кухонной зоны. — Я все слышу! — из-за двери, которая ведет в закрытую от посетителей зону, послышался баритон нашего коллеги, и сам он тарелки домывает в раковине, поэтому даже вылететь не может, чтобы надавать подзатыльников Фло. — Меня не было всего два дня на работе, — брови поднимаю слегка, но сам взгляд мой уже выдает одно недовольство из-за того, что Флоренс и вправду не может и дня без меня на работе прожить. Майк не самый лучший собеседник, и это, конечно же, по ее мнению; он конкретно так утомляется буквально за пару часов работы с той, у которой рот не затыкается даже на минуту. — В этом и проблема! — Харпер руки вскидывает кверху, а сама же в припрыжку бежит обратно за стойку, где ее ждут невысохшие от капель воды бокалы. — Тут мужик один докопался до меня, прикинь. Говорил, что ни за что не уйдет из паба, пока мой номер телефона не узнает. А еще лучше, говорит, мол, чтобы я с ним уехала, да сразу расписываться. — Надо было соглашаться. — Ага, стала бы нянькой для наших лысых детей? — Почему лысых? — Потому что он сам… бритоголовый… скинхед, походу. — Господи, Фло, — морщусь немного, закатывая глаза непроизвольно. — Это не значит, что ваши дети были бы лысыми. — И скинхедами! — снова выкрикивает Майк, а у меня уже улыбка едет по всему лицу, когда понимаю, что Харпер точно несет очередную пургу. Флоренс хмурится моментально, снова руки разводит вбоки, а в правой ладони лежит вытянутая кружка для пинты пива. Бровь тонкую поднимает, глаза сощуривает и стреляет ими каждому в лоб этим янтарным осуждением. Несмотря на то, что Флоренс всегда искала поддержку в своих даже мимолетных истериях — ей всегда было комфортно в тех взаимоотношениях, где один — превозносит свои новые проблемы за глобальное разрушение мира двоих, а другой — отрезвляет, давая понять, что это излишняя тревожная драматизация ни к чему. И частые рабочие проблемы — лишь новый шанс обмусолить все до косточек обидчиков, потому что на катке уже не до лишней пьесы, выдуманной Фло. Именно на льду у нее пропадают те самые лишние болты, потому что вкрутить им просто некому, — отвлекаться на это нельзя. В целом, наша «дружба» строится на том, что мое поведение хорошо сочетается с ярким характером Флоренс: она добрая, но безумно вспыльчива; разговорчива до такой степени, что, наверное, и спрашивать не надо у нее лишний раз за прошедший день — она сама все преподнесет на подносе, да так, что и узнаешь тонкости ее жизни с самого рождения. Харизма Фло заключается в ее неснимаемой улыбке до ушей, и ведь правда, даже за барной стойкой клиенты тянутся исключительно к ней, — первоначально уж точно. Гости нашего заведения, — «Zider & Fry-Up», — не один раз подмечали это «крышесносное» дополнение друг к другу, особенно, в таком заведении. И это неотъемлемая часть для привлечения клиентов, чтобы какой-нибудь мужчина лет сорока выбрал посиделку за пинтой пива в очередной лишний час вместо того, чтобы идти домой к своей жене, ведь не каждый день перед тобой красуется грудь барменши второго размера. И у Харпер не было комплексов для того, чтобы разодеться максимально открыто для работы в столь небезопасном месте. Главное — это поднятие своей самооценки за счет того, что местный контингент буквально слюни пускает тебе в лифчик, не то, как среди конкуренции в нашем общем спортивном увлечении. Ведь, и вправду, мужское фигурное катание заполнено крайне странными людьми, и, кажется, женщины в данном кругу не имеют какое-то высокое значение. Зато от хоккеистов отбиться фигуристкам крайне сложно, потому что Флоренс, — помимо игривых взглядов и комплиментов, — частенько получает хоккейной клюшкой по заднице, и ей от этого отнюдь не грустно. Просто среди них тяжело найти того самого, по мнению Фло, который сможет обуздать ее любовь к свободе и… вниманию. Пробегаюсь взглядом по грязным от пыли полкам, к ним, по всей видимости, никто не прикасался около месяца. И сколько бы я не убиралась — видимо, все восприняли эту общую обязанность за мою основную должность. Ставлю перед собой стул деревянный, хватаюсь за тряпку, которая висит на отдельном крючке — как раз для уборки. — Я хочу перейти в группу Монтгомери, — проговаривает с уверенностью барменша, пока я рукой тянусь к углам, запыленным у полки. Взгляд мой чуть сдвигается вбок, — туда, где стоит Флоренс, — но ненадолго, до следующего возгласа, но уже осторожного. Кажется, она все-таки уловила эту нотку вопросительную. — Изабелла сможет нагнать меня к отборочному туру. Она же сильный тренер, все дела… Киваю в утверждении, а сама не понимаю, почему Флоренс решила резко сменить тренера, когда ее же стоит на одном уровне с Изабеллой, а, может, даже будет поэффективнее. У матери Флоренс никогда не было финансовых проблем, из-за чего та всегда нанимала для своей дочери только самых лучших наставников; и уже как лет пять, точно, Харперы состоят в штабе у молодой и амбициозной тренерши — Кристин. Она только недавно закончила свою карьеру, как только добралась до международных соревнований; а за плечами ее куча побежденных стартов, золотые медали за Европейские турниры и признание лучшей фигуристки Великобритании. Казалось, Кристин лучше всех знает нововведенные нюансы фигурного спорта. Внутри появляется скользкое чувство, что Флоренс поняла — меня не будет на отборочном туре, а, значит, Монтгомери сможет уделить ей все свое внимание. Не то, чтобы я была лучшей ученицей, но с Флоренс у нас всегда отличались программы, ведь техника у каждой — абсолютно разная. Скорее, Харпер можно отнести технически к моей сестре — они обе выносливы, два стратега на льду по выносу гравитации. И кого ей нужно было всегда бояться, так это Грейс и ее перехода во взрослую лигу. — Фло, я буду участвовать в Национальном чемпионате, — встряхиваю тряпку, а сама смотрю в ее золотистые глаза с неким укором, потому что мне нравится это нелепое замещение меняя самой же. — Не думаю, что у Изабеллы будет время на подготовку двух участниц. Харпер хлопает зенками быстро, будто пытается забить на то, как мир новый внутри рушится постепенно, и все представления ее — миф очередной. Рот чуть приоткрывается, но и возразить против ничего не может — все-таки наша дружба с детства для нее имеет значение. И если даже яблоком раздора мог послужить спорт и навыки индивидуальные, — пока мы не выбрались за пределы страны, ссориться нельзя; разделяться, в целом, как табуированная тема, иначе нас сожрут с потрохами. Да и себе я самой клялась, что никогда не разорву общение с Флоренс только по той причине, что тогда в моей жизни не останется никого, даже такой назойливой подружки, у которой рот не затыкается никогда. — Если хочешь, то переходи ко мне в группу. Я не против, — не лгу, но у самой пока не устаканивается в голове вопрос о том, чем же ей не угодила Кристин. — Правда, Изабелла может брать с тебя двойную оплату. — Ее двойная оплата все равно меньше, чем у Крис… ты же знаешь. Щеки прикусываю, когда в голове голос снова проявляется и заставляет найти издевку в словах Флоренс. И даже если ее, как таковой, нет, — то литий пока не блокирует навязчивые мысли, как делал это ранее. — Я рада, что мы будем вместе участвовать на соревнованиях. Это наш новый этап, верно? — чувствую, как второй тряпкой меня уже бьет Харпер по икре, а сама хохочет, будто приняла факт за должное; перевернула все в самое положительное русло, поверив и в себя, и в меня. — Правда, я не рада, что твоя Грейс будет участвовать. Тебя я не боюсь… точнее, мы так давно вместе катаемся… я уже и привыкла к тому, что мы абсолютно разные на льду. А вот она… И снова это упоминание о сестре в том ключе, который и меня сбивает с толку не менее. Мне всегда приходилось защищать Грейс от нападков Харпер только по той причине, что ранее Фло слишком часто находилась у нас в гостях. А в не самые лучшие времена для Ребекки — та могла слишком много болтать, из-за чего ругань была чем-то родным даже для Флоренс. Осуждения, летящие стрелой мне в спину; восхваление младшей и, конечно же, возрастающий страх в широких глазах Харпер, — та, с каждым разом, все больше боялась появления Уокер-младшей на льду, как явление Христа. Выработанное клишированное успокоение для Фло уже выработано, ведь у страха глаза велики. Только собираюсь в очередной раз сказать ей ложь во благо, как кухонная дверь со стуком о стену открывается и глушит этим ударом. Вздрагиваю легонько, но и этого достаточно, чтобы пошатнуться на стуле. — Девочки, мне нужно сдать инкассацию, — хлопает в ладоши пару раз, а сам уже пробирается к кассе, толкая бедрами Флоренс. — Эллиот снова не успевает забрать конверт. — Я не удивлена, знаешь! — с издевкой вскрикивает Харпер. — Может, Эл уже на нас эту забегаловку перепишет? Скоро сами будем платить и за продукты. — Фло! — Майк ладонь выставляет перед возмущенным лицом коллеги, после чуть пальцем водит в знак того, что возмущение места быть не должно. — Не возмущайся, детка, не ты же этим занимаешься. Фыркает та с еще более надутым видом, а Майк только улыбку растягивает во все зубы, и видят же все — она ему нравится. Хоть и терпеть ее болтовню не может, но цепляет ее эта детская непосредственность, даже если в этом всем имеется некая наигранность. Вижу, как глазки ее забегали от простого слова — «детка», и они изучают так внимательно черты лица. Но знаю же Флоренс, и вздыхаю от очередного осознания, что теперь на протяжении недели, а может и двух, она рот не закроет в восхищении от того, что коллега на нее внимание особое обратил. Слышу, как шины от колес трутся об асфальт грунтованный, и скрип этот такой громкий, что заставляет всех обернуться в сторону панорамных окон. Машина черного цвета нелепо паркуется у входа в паб, и я уже успеваю пошутить у себя в голове о водителе, который так сильно торопится на ланч с жаренной сосиской. Замечаю, когда прищуриваюсь, что человек за водительским креслом выходить не собирается, и балаклава на лице — тоже черного цвета. Шучу снова нелепо про себя, прогоняя все дурные мысли подальше, и осознание медленное всегда подводит меня. Майк так и продолжает крупную сумму держать у себя в руках, ведь он застыл, словно статуя, и не сдвинуть его более с места, как он замечает двух высоких парней с масками на лицах, которые стремительно выходят из тачки. Быстро слезаю со стула, когда понимаю, что это не шутка, и, кажется, балаклавы означают нечто нехорошее; скорее, после увиденного, наши мозги должны через пару секунд разбрызгаться о стену. В одно мгновение, две фигуры влетают в заведение, и их взгляды направлены прямо на нас, более — никуда; ощущение, будто они изначально знали планировку паба, хоть каждый бар Бристоля особо ничем не отличается друг от друга. Флоренс руками рот свой прикрывает, лишь бы не вскрикнуть, что не похоже на нее, ведь она при любой возможности старается как можно больше звука из себя издать: визжит, пищит, орет, главное, чтобы заметили ее страх. Понимаю, что теперь ее поглотил настоящий ужас, раз уж Харпер более и не шевелится напару с Майком. — Деньги клади на стол, — грубый бас давит воздух, который наэлектризовался от паники, нарастающей среди нас троих. Дулом дробовика стучит о поверхность дубовую, а взгляд черных радужек уже, наверное, представляет, как оставит от побледневшего повара одно кровавое месиво. — Повторяю, блять! — еще сильнее ударяет стволом железным, из-за чего Харпер начинает скулить втихую, но и это слышимо для всех присутствующих. — Положил деньги на стол, иначе я тебе морду снесу к чертям собачьим! У Майка в глазах жизнь пробегает, и он завис надолго, кажется; возгласы преступника совершенно выбили его с толку, и коллега не осознает более опасности. С жизнью уже попрощался, как и Харпер, у которой слезы наворачиваются стремительно. Думайдумайдумай, черт, Вики, ты единственная все еще не осознала трагедию до конца. Хватаюсь за нож, который лежит у нас для того, чтобы лимоны резать, а после сталкиваю Майка с места, подставляясь под двухствольное дуло дробовика. Рука предательски дрожит, и меня снова накрывают флэшбэки, которые так назойливо пытаются пробраться обратно на свое законное место в моей памяти. Адреналина так много, из-за чего нервная система сама по себе расслабляется, а, значит, можно идти в защиту, лишь бы спасти хотя бы ребят. Немею от шока, но это не делает из меня бесполезную окаменелость; ноль фраз громких, но тишина говорит об обратном. Взглядом сталкиваюсь с преступником, и вижу лишь его темные глаза; белки тоже оттеняют достаточно густые, черные ресницы. А во взоре его — некая пустота неясная для меня, лишь радужка бегает шустро по моему лицу, будто в изучении. Этот краткий интерес проскакивает где-то внутри, душу слегка щекоча: что прячется за твоей чертовой маской? И почему в одной лишь бездне для меня открывается… необъятный глубокий мир, в котором я точно затерялась бы, дай нам немного больше времени. Понимаю, что мы оба сейчас зависаем на том, что просто смотрим друг на друга, и более действий не следует ни за кем. Легкий холодок пробегает, и все это вперемешку со страхом и чувством, как будто вижу перед собой его — не просто так. Ноздри чуть расширяются мои, когда я еще ближе выдвигаю руку с острием ножа, но коснуться не могу более. Радужки карие слишком завораживают, и если я углублюсь — мне настанет конец, так или иначе, любой. Выстрел оглушает всех в этом помещении, и звон стекла разбитого начинает резать уши. Веки прикрываю до боли, но понимаю, что нельзя отвлекаться; время обыграет нас, это будет очень злая шутка. Флоренс не выдерживает, ее плач навзрыд начинает заполнять пустоту, которая последовала после выстрела. Лишь дымка, исходящая из дула, заставляет снова осознать, что нас и правда могут прикончить. — Тебе как-то не так пояснили?! — голос подает второй нападавший, и я не сразу понимаю, что уже где-то слышала его. Пытаюсь перевести взгляд на стрелявшего, но меня снова перебивает тот самый, чьи глаза так прожигали кожу мою. — Малышка, я же выстрелю в тебя быстрее, чем ты меня проткнешь, — усмехается чуть, и голос смягчается немного, из-за чего хриплость становится приятной. Стоп, что… малышка?.. — Господи, Вики! Отдай ему уже деньги! — кричит во всю глотку Флоренс, и сразу же захлебывается в потоке своих же слез. Смотрю на руку свою, которая дрожит так сильно, что навряд ли сможет шевельнуться дальше, и о нападении и речи быть не может. Режет безжалостно момент из жизни травмирующий, заставляя напомнить себе о том, на что способно мое тело, которое так умело отделяется от разума. Понимаю, что не могу пойти на преступление сама же, ведь эти блядские черные радужки — в них даже зрачка не видно при тусклом свете. Один лишь взгляд по прямой — мне конец, ведь вижу один лишь блеф, несмотря на угрозу нашим жизням. И то ли передо мной не Тэтчер стоит, из-за которого у меня крышу срывает; то ли, все же, кровь моя почти смешалась с литием, из-за чего стабильность и ясность — теперь мои друзья, — не знаю. — Вики, блять! — уже Майк, как ему кажется, рискует своей жизнью, выходя вперед для того, чтобы отдать ему все содержимое из кассы. И купюры, которые были у него в руках, и монеты, которые оставались в ящике кассовом — все это выкладывается до полного нуля на стол. Слышу краем уха, что коллега молится втихую, пока соскребает остатки грошей. Сглатываю шумно, потому что осознаю, что, походу, у одной меня отсутствует животный страх, лишь щекотание нервишек — очевидно, да. И тот самый ужас отступил, лишь когда незнакомец умудрился расположить меня к себе, сам того не ожидая. Резко взгляд свожу вправо, когда слышу, как напарник его врезается в автомат с жевательными резинками, а после громко выругивается. Ловлю голубые радужки, которые так старательно избегали контакта со мной и, кажется, начинаю осознавать происходящее. Никто нас не убьет. Только если я — кое-кого — после.