Реквием без оттепели

Limp Bizkit — Break Stuff

В пабах нет смысла просиживать, если ты не ярый фанат футбольных игр; не любитель поиграть в дартс или, что требует больше логики — бильярд; ну, или просто не заядлый алкоголик, который так и претендует на бесплатную пересадку печени, ведь врачи точно не узнают о твоем пристрастии. И в таких заведениях действительно работники выкладываются во все свои силы, чтобы собрать с посетителей как можно больше чаевых: чемпионаты по игре в литрбол — тоже имеют свой плюс, а также способны соединить в себе сразу три круга по интересам. Мальбонте Рэйвенскрофт — собрал в себе свой личный выточенный куш. Неистовый болельщик «Манчестера Юнайтеда», любитель покатать шары по идеальному полотну, заместо игр в скучные настолки, ну… и настоящий профессионал в выпивке, да так, чтобы запомнили этот день все, кроме него самого же. И каждый раз, когда он собирает вокруг себя компанию из, как по его мнению, шумных друзей, — все на деле сбежать хотят, лишь бы не ввязаться в очередной конфликт. Мальбонте схож с энергетическим вампиром, только эта ипостась открывается в нем — примерно — через две пинты пива, да парочки ядерных шотов. Чтоб наверняка, иначе боится, что поход в паб будет зазря — и без того денег сейчас нет; а если и находятся, то нужно верно просадить. Зачем Рэйвенскрофт вступил в банду, если цели у него никакой не имеется: на что копить, зачем жить, для чего бороться своею несправедливостью к богатым за справедливость к бедным? Ответа в его голове не имеется; он просто плывет по течению, где за руку крепко держит лучший друг детства, а остальные — так, чуть пинают под задницу, чтобы мозг включал вовремя, да не давал себе отупеть окончательно. Нравится ли такой исход событий остальным? Они стараются принять его выбор — жить, как в последний раз, потому что смысл отсутствует искать цель, ради которой, скорее, умрешь, но все равно не добьешься ее. И, к слову, Сэми живет по похожему правилу, но все равно осуждает Мальбонте и даже не забывает напоминать ему о том, какой же он кретин; ведь два одинаковых мнения — вовсе не одна полярность в их собственных мыслях. И пока Маль предпочитает убить свой, возможно последний, день в абсолютной встряске, то Уокер загрызет за последний шанс, возможно в такой же крайний день, потому что если он не добьется желаемого — даже мертвым не простит себе упущение. Астарот явно имеет интерес к личности Мальбонте, потому что их связывает одно единственное — непонимание того, как двигаться дальше. К чему стремиться, когда никто не может оценить внутреннее составляющее по достоинству? Только если Хартфорд действительно является отщепенцем, от которого отказались самые близкие люди по причине того, что недостоин внимания должного; то Рэйвенскрофт, будто, сам себе придумал отмашку удивительного масштаба — «я не вышел лучшей версией тех, кто меня воспитал, и не хотел ею становится никогда; отъебитесь все от меня, если не можете прочувствовать мою уникальность». Две грани реальности, и во всех ему приходилось обитать: теплый отчий дом, из которого он самого себя все еще не прогнал, потому что хочет мозолить глаза своей не праведностью; пока его брата любят за учебу с отличием, за игру на скрипке ради друховного развития, за игру в хоккей, чтобы стать достаточно стойкой личностью, за веру в Бога, чтобы тот вел к верным деяниям, и жизнь по правилам, которую придумали христиане, — Мальбонте — словно пятно на целой родословной. И если ему говорят о той же любви слова упрекающие, является ли это истинной заботой и ценностью своего чада? А когда две семьи временно объединились — тогда и началась первая глава персонального ада в виде сравнения с тем, кто по всем параметрам оказывался лучше, умнее, первее; и Мальбонте сам себе это выдумал — идеальный образ идеального Люцифера, блять, из идеальной семьи образцовой. Некий бизнес по перегону иностранных машин из стран Азии — на самом деле маленькая цепочка между семьями Рэйвенскрофт и Де Анжелис, и протянулась она судьбой только для того, чтобы когда-то ненавистный для него Люцифер — оказался лучшим, мать его, другом. И лишь при одном упреке отца за то, что Мальбонте не соответствует ожиданиям, и его поведение оставляет желать лучшего, Люцифер только и сделал, что вступился, а не с таким же упреком взглянул. Ожидая от него высокомерия, Рэйфенскрофт быстро обжегся этой кислотой едкой своей же; но и учится быстро, спору нет — таким образом он сразу примкнул к тому, кто впервые не осудил, а только присоединился к затее о разгроме всего мира малолетними шкетами. Настоящая, мужская цель двух девятилетних детей, которые хотели быть похожими на своих отцов в будущем, да так, чтобы страх при виде них только усиливался, ведь от Сантино же дрожат ноги у Люцифера, когда тот в угол грозится сына поставить за разбитую вазу. И, казалось, их дружба строится как раз на разнице характеров: пока Мальбонте предпочитает шум, заместо молчания, — Люцифер восполняет ему тишину и покой; пока один предпочитает интуитивное выживание, другой же, — не подохнет от веры в Бога, поможет лишь одна выточенная схема. Пока Мальбонте выбирает существование во имя кайфа собственного, Люцифер не сможет жить, пока смысл хоть единый не обретется. И все в совокупности не замечалось ими же, пока возраст не дал по голове одним большим напоминанием, что они давно не дети; и спокойное принятие того, что лучше отдать другу роль военного под выстроенным шалашом, лишь бы не ныл — больше не прокатывает; просто последствия наступают на пятки, потому что во взрослом мире каждый человек несет ответственность за каждый проделанный шаг. Только эти следы, протоптанные неуклюже ногами Рэйвенскрофта — участь, несущаяся за Люцифером тоже. И сколько бы он не пытался оставить своего друга, отдать ему пульт управления в руки, чтобы тот наконец-то прознал самостоятельную жизнь, — не может выдержать и суток, глядя на то, как сразу же Маль приближает свою кончину: нелепо, неуклюже, ну и не должен же он сдохнуть в пьяной поножовщине. Если даже ему все равно, то Де Анжелис этого не может допустить. «Бавария» стремительно проигрывает английской футбольной команде, и, кажется, что счет с нуля более не сдвинется, сколько бы Томас Мюллер не пытался выбить мяч у противников — просто не их день, а жители Бристоля только и радуются этому событию. Лишь рядом сидящий немец томно вздыхает, руки вскидывает кверху, а после горе запивает пивом темным. Очередное вкинутое слово «Scheiße» в воздух, и смех звонкий вырывается стремительно из уст Мальбонте. Грудная клетка уже заметно поднимается при каждом смешке, и это заставляет немца каждый раз коситься в сторону того, кто за шута его воспринимает. — Что думаешь, не пора ли мне доебаться до него? — спрашивает тот у Астарота, который так внимательно наблюдает за матчем, что даже забыл про пинту пива, которую ему подали еще около получаса назад. — Он так много говорит о дерьме, что я уже на себя воспринимаю. — Отвали от него, иначе немецкой проституткой уедешь работать в Мюнхен, — посмеивается тихо Хартфорд, но глаза его все еще бегают по большому проектору, висящему на кирпичной стене бара. — Ты превращаешься в Люцифера, — морщится, смотрит с осуждением, а после допивает все оставшееся на дне бокала. — Повтори, — вкидывает указательно, а сам даже внимание не обращает на недовольную барменшу, которая взглядом его пилила осуждающим. — А еще что прикажешь сделать? — руки в боки ставит, но даже не собирается брать бокал до тех пор, пока Мальбонте хоть что-то приятное в ответ не скажет. Он лишь голову чуть склоняет, но все равно неуклюже, видно, что достаточно пьян. Сверлит темными зенками, бровь чуть изгибает, когда осматривает девушку, стоящую за баром: волосы темные, вьющиеся, глаза лисьи — глубокий зеленый цвет в радужках сияет. — Можешь еще отсосать мне, — улыбается уже широко, а сам из кармана достает пачку сигарет, в надежде закурить прямо в баре. Пропустить матч ради перекура — как что-то невозможное, ведь тогда он не увидит реакцию приезжего немца на очередной забитый гол в ворота «Баварии». — Если бы не смена, клянусь, я… — То ты бы лизала мои яйца сейчас под столом, я понял, да, — бесцеремонно перебивает барменшу, которая уже шипела от злости к нему. Астарот голову поворачивает, и взгляд его ошарашенный нацелен только на реакцию уже взбешенной барменши. Улыбается сам же, но в большей степени от шока, что аж щеки болят и ямочки на них слишком сильно впадают вовнутрь. — Йоу, чувак, закрой рот… — сквозь нервный смешок произносит Хартфорд, но Мальбонте обрывистыми движениями руки зажигалку пытается найти в карманах своего бомбера, а сигарета плотно зажата губами, из-за чего фильтр становится почти плоским. — Здесь не курят, — цедит барменша, намекая ему, чтобы бар покинул хотя бы на пару минут, лишь бы воздух между ними перестал быть настолько наэлектризованным, но Рэйвенскрофт все еще старательно ищет, чем подкурить сигарету, и чхал он на ее первые возгласы. — Выйди на улицу, придурок. — Ауч! — демонстративно ладонь ко рту подносит, глаза округляет, из-за чего полопавшиеся капиляры заметны даже при тусклом освещении. — Это что, оскорбление клиента за рабочим местом? — саркастично произносит, но барменша даже не поддается. Вид ее колкий, злобный, и, кажется, она сейчас бокал разобьет о голову Мальбонте быстрее, чем тот успеет покинуть «опасную» зону. Мальбонте исподлобья смотрит теперь на нее, и даже замер на мгновение, обдумывая все сказанное в свою сторону. Думает, думает, понимает, что перечить пора прекратить, — малышка и вправду ничего плохого изначально не сделала, да и немец для него все еще важен. Любовь уже к нему пробудилась, нельзя такой шанс упускать и променивать на драку с охранником. Встает демонстративно со стула барного, задвигает ближе к стойке, а после направляется к двери входной. — Я знаю, что ты меня хочешь! — вкидывает опять себе за спину, не думая вовсе о последствиях, а после выходит на улицу. Прохлада сразу бьет в лицо, и ветер так сильно обдувает, что волосы, чуть прилизанные назад, снова оттопыриваются и развеиваются в разные стороны. Челка спадает на лицо, когда Рэйвенскрофт прислоняется спиной к стене бетонной, а руки его все еще блуждают в поисках зажигалки. Уже тихо выругивается себе под нос, и раздражение берет вверх моментально. Смотрит в сторону от себя, замечая, по всей видимости, посетителя этого же паба, который вышел на перекур. На вид — какой-то хиппарь, потому что его радужная раста-шапка так и кричит о том, что он фриковатый, а значит с ним можно даже пообщаться; а еще, он не откажет в зажигалке, потому что такие фрики хотя бы всегда радушные, да без излишней мозгоебли. — Есть прикурить? Хиппарь откликается быстро, разворачивается резво, из-за чего его русого цвета дреды смешно догоняют движение головы. Если бы Мальбонте не был пьян, то точно бы уже сморщился, представляя себе выдуманную вонь от таких персонажей, будто вышедших из самой бестолковой компьютерной игры, по типу «Как достать соседа». Тот достает коробок со спичками, достает одну, а Рэйвенскрофт уже гогочет так громко, из-за чего его кадык видимо движется вверх-вниз. — Да ну тебя! — наклоняется с зажатой в зубах сигаретой, а после поджигает ее спичкой горящей, которая все еще находится в руках хиппаря. — Жесть ты тип интересный, конечно. — Фред, — протягивает ладонь для рукопожатия, и Мальбонте будто и не сразу понял, что тот представился и уже хочет познакомиться. — Маль, — головой качает, а глаз один уже закрывает на автопилоте, когда понимает, что фокус теряется, и у Фреда дреды двоятся, словно он Медуза Горгона. Ладони с хлопком слышимым ударяют друг о друга, а после трясут руками слишком долго, потому что хиппарь явно что-то в голове себе заприметил. Смеется слишком глупо, обрывисто, из-за чего Рэйвенскрофт поначалу теряется, но после за ним же подхватывает эту «смешинку». — Шмаль, — еще громче хохочет, и Мальбонте вместе с ним разносит с этой глупой, несуразной шутки. Казалось, если кто-то выйдет из дверей паба, то явно сочтут их за двух больных кретинов, сбежавших с психиатрической больницы… или с реабилитационного центра, так точно. — Будешь? Вот тут нужно было остановиться, тогда бы ситуация не имела обороты в виде разъяренного немца, приезда грозного друга, да и просто — жизнь была бы спокойнее. Мальбонте губу прикусывает, пытаясь хоть как-то сдержать свой хмельной восторг, но слишком трудно держать себя в руках, — он сейчас набросится на Фреда с объятиями удушающими, потому что этот хиппарь движется на нужной ему волне. Астароту передает огромную благодарность за сопровождение, но его духота портит ауру, которая выстраивалась годами руками Маля. — Чувак, я бы тебя трахнул, серьезно, — произносит резво, а после уже тянется к косяку скрученному, который достал Фред из кармана своей куртки. — Я не против, — смеется, но быстро обрывает, когда замечает, как Рэйвенскрофт напрягся и, кажется, окаменел на мгновение. Брови сдвигает только ближе к переносице, а взгляд черных радужек смотрит в лоб законченного хиппаря. — Нет, ну я же несерьезно. — Так серьезно или нет?.. — хиппарь шапку свою поправляет, но на лице у него теперь прописана такая же эмоция тотального непонимания. — Черт, я не долблюсь в жопу, — выхватывает косяк из рук, а после подкуривает его от тлеющей сигареты. Затягивается жадно, и ему уже все равно, что некий хиппи по имени Фред его за бесплатно угостил таким кушем приятным. В легких задерживает дым едкий, и запах вокруг них стоит нетипичный: резкий, приторно-сладкий, и так сильно в нос ударяет, из-за чего мозг сразу распознает, даже если никогда не употреблял, что этот косяк набит недурной шишкой. Выдыхает, и облако образовывается плотное, ведь из-за холода все сгущается вокруг сильнее. Фред наблюдает с тупым выражением лица за тем, как Мальбонте жадно скуривает его лично-выращенный каннабис, который он потом так старательно прессует, и рот сам по себе открывается в попытке как-то возразить. Но Рэйфенскрофт лишь головой машет, явно пытаясь вывести хиппаря на эмоции, и делает последнюю тяжку — долгую и издевательскую. Крошечные остатки виднеются прямо у фильтра самокрутки, и Мальбонте передает этот огрызок обратно Фреду, который — по принципам своего жизнерадостного стиля жизни — не может и слова против сказать; кажется, сейчас слеза скупая покатится из левого дергающегося глаза. — Хоть от тебя гомосятиной попахивает, Фред, но ты очень выручил меня, — кивает, а после смотрит на ошарашенного «спасителя», который слов подобрать не может. Когда тебя и хвалят, и дерьмом поливают — трудно с мыслями собраться, особенно если ты из чертового движения хиппи. Резво залетает обратно в паб, и ноги его слабовато держат — слишком ватно, хочется плыть по облакам, или на деле ползти по полу грязному, собирая все натоптанное чужими ботинками дерьмо, но только не идти. Хлопает в ладони, а после замечает своего друга снова, он все еще извиняется перед барменшей за неподобающее поведение Мальбонте. И, кажется, уже кадрит ее, черт возьми, что за сукин сын? Присаживается на стул обратно, а у Астарота уже две пинты с пивом стоят под рукой: одна ему, другая, по всей видимости, выпрошена для друга с языком без костей. Эта дамочка ни за что бы не налила более такому, как Рэйвенскрофт, а за счет любезности патлатого, дамского угодника — вуаля! И даже извиняться не придется. — Сюда-а-а… — протягивает, когда хватается за ручку стеклянного бокала. — Это не тебе, — смотрит с осуждением Хартфорд, намекая, что пиво явно куплено цыпочке за барной стойкой. — Услышал тебя, — кивает, а после бесцеремонно отпивает пенку, которая сейчас за край выльется. — На работе пить — грех большой, знали? Бог за такое не прощает. Мальбонте делает еще один глоток: большой, жадный, как и с косяком, который он скурил пару минут назад, а эти двое лишь уставились на него, — Астарот бровь изогнул от ступора, хотя удивляться, вроде, и не должен; их посиделки где-либо всегда заканчиваются чем-то подобным, а то и хуже. — Иди нахер, — слишком отстраненно произносит, как будто это уже обыденность — послать Мальбонте за его отношение к людям. Тот делает вид, как будто не услышал, потому что и вправду — такое в лоб летит ему на постоянной основе, и обиды никакой не таит. Взгляд слишком стеклянный, выдает лишь одно — Рэйвенскрофт дошел до той кондиции, где ему поможет только судьба предначертанная: уйдет ли он со спокойной душой домой или все же вечер не закончится на хорошей ноте? Очередной гол в ворота Мюнхенской команды, возгласы и свисты британских болельщиков в пабе оглушают, но не раздражают — это ликование буквальное. Один лишь немец рядом болеет за свою чертову «Баварию», и как он вообще очутился сегодня в Бристоле и именно в этом баре — неизвестность, которая вообще никак не колышет Мальбонте. — Scheiße! — снова выругивается громко на немецком, и это вызывает у Рэйфенскрофта очень сильный смех, а из-за того, что действие каннабиса сейчас только усиливается, то эффект сативы не дает долго ждать. Распирает так сильно, что бок правый начинает колоть сильно, но хохотать даже не думает прекращать. И его не слышно из-за криков в пабе, но все рядом сидящие — замечают, и особенно немец. — Ты очень смешной, — тот сидит уже в пол оборота к Мальбонте, взглядом свирепым пилит, и ноздри заметно расширяются. — Как будто задницу свою поставил за проигрыш. — Что ты сказал?.. — произносит с достаточно ломанным акцентом, слышно сразу, что приехал с запада Германии. Именно пара странных звуков в предложении доводят Маля до кондиции, когда смех переходит во что-то раздражающее и непрекращающееся, и грань совсем стирается, а у собеседника только один диссонанс в голове. Голову поднимает, чтобы взглянуть на немца, который уже покраснел от злости, и уже не столь важно — почему: из-за того, что команда проиграла с огромным разрывом или из-за раздражающего шкета рядом. И несмотря на то, что возраст Мальбонте уже, как минимум, подразумевает в себе полноценное формирование лобной доли, немцу уже явно за сорок лет, и его менталитет еще и подогревают взгляды взрослого поколения. — Не задницу? Ошибся?.. — осматривает сквозь пелену в глазах его внешний вид, замечает кольцо золотое обручальное на пальце. Зацепка. Конец. — …а, ты жену, наверное, проиграл, да? По кругу теперь пустят ради баварской сосиски? Астарот сильно напрягается, как только до его ушей долетает сказанное, и чуть привстает с места, чтобы начать разнимать этих двух. Веки прикрывает от стыда за своего друга, и они трясутся из-за повышенного адреналина, который так молниеносно ударил в кровь. Именно этого он и боялся, хотя всегда — зачем-то — слепо верит, что подобных случаев не повторится; и именно в такие моменты имя Люцифера проскальзывает в голове, да застревает в мыслях, впивается как заноза самая глубокая. Губа верхняя у немца дергается, и если бы кровь могла заливать глаза, то где-то в параллельной вселенной они явно горят алым пламенем, а Мальбонте большего не надо; главное — добить, доказать, показать самому себе, что у его страха глаза вовсе невелики, их вообще нет, как и боязни получить по морде. Наклоняется, и лица их почти вплотную, только Рэйвенскрофт голову склоняет и подбородок вниз опускает, и глаза его прячутся за густыми ресницами, что тенью затемняют их еще сильнее. Немец дышит обрывисто, тяжело из-за ярости, которая кипит внутри, да так и заставляет сорваться и накостылять падонку, сидящему напротив. — Могу и своей сосиской ей по гланды напихать, а ты посмотришь, — плюет язвительно, с самой слышимой насмешкой, и хватает лишь секунды, чтобы Астарот окончательно сорвался с места, чтобы оттолкнуть блядского немца от Мальбонте. Хартфорд хватает его за рубашку клетчатую, но тот отталкивает с силой, и Рэйвенскрофт теряется в моменте, из-за чего кулак стремительно ударяет ему в районе левой скулы. Секунда, и Мальбонте, шатаясь, чуть отходит назад. Растеряно кладет ладонь к щеке, которая притуплено, но горит, — везет лишь потому, что состояние опьянелое не сходит, а только усиливается. — Фашист ебучий, — шипит, но все с такой же издевкой, а после кидается на немца, хватаясь рукой за его шею. Пальцы давят так сильно, а сама ладонь вдавливается в кадык, что тот еще немного и удушится — губы его уже белеют, но никто не может оттащить разгневанного Маля; он вцепился так сильно, из-за чего его только вырубить можно, ударив по затылку, и то не факт, что сознание потеряет. — Маль, Маль, Маль… — Хартфорд, словно молитву читает, на деле лишь от недоумения повторяет имя, пытаясь отпихнуть друга от уже реально запуганного оппонента. — …отпусти его, отпусти! — уже с рыком вырывается, и осознание приходит — пора просить помощи. Рэйвенскрофт сам отталкивает немца от себя, а тот падает на пол, и самое странное, что весь бар, наполненный в основном одной мужской частью общества, лишь наблюдал, как будто футбольный матч превратился в нежданный бой без правил, — а народ и не против такого исхода, лишь бы насытиться зрелищем. — Слабак, блять, надеюсь, ты запомнишь мое имя на всю свою ебаную жизнь, урод! — выкрикивает тот, пока охранник хватает Мальбонте за плечи и пытается вывести на улицу. Продышаться или с концами — неизвестно, но он явно не должен сейчас сталкиваться с тем, кому пытается навалять весь вечер. — Меня Мальбонте зовут! — пытается сопротивляться, но слабо, и за улыбкой его бешеной кроется лишь удовлетворение. — Сука, я — Маль, блять! Пострадавшего сажают на стул обратно, тот облокачивается о барную стойку локтем, а другой рукой не забывает показать средний палец на правой руке — тоже не любит проигрывать с концами, а Рэйфенскрофт снова смехом заливается звонким, пока его уже вышвыривают из паба. Астарот выходит за ним, хоть его никто и не выгонял; смотрит, как друг, находясь в своей собственной зоне турбулентности, кое-как усаживается на подоконник наружный у окна, а после глаза закрывает — он либо сейчас вырубится, либо заблюет весь переулок. Отходит чуть дальше от него, а после хлопает по карманам своих брюк в поисках мобильного телефона; находит, в контактах быстро находит нужный номер, нажимает на вызов и томительно ждет, пока трубку поднимут с другого конца. На часах уже три ночи, и хотелось верить, что именно тот самый личный отрезвитель Мальбонте не спит, а если даже так, то услышит вибрацию с тумбочки прикроватной; проснется, выругается пару раз, но не бросит в беде, хотя отказ в походе в паб был четкий и краткий. Гудки длительные, раз, два, три… Кажется, что и вправду он не проснется, а может — вообще заблокировал контакт, зная заведомо, чем все закончится. Но после шестого гудка, трубку все же подняли с другого конца. — Йоу, чувак, доброе утро, — на выдохе произносит Астарот, а сам морщится от стыда, потому что не хотел подставлять друга, и речь сейчас вовсе не про Мальбонте. — Я знаю, да, знаю… прости, — и звучит он правда искренне, потому что сам уже осознает всю бестолковость цикличных ситуаций. Оборачивается в сторону Рэйвенскрофта, а тот уже головой прислонился к стене, и эту тушу явно Хартфорду не увезти до дома в одиночку. — Давай я по пути расскажу, ладно? Просто… приедь, пожалуйста.

━━━━━⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧━━━━━

На улице ветер бушует неистово, капли дождя моросят, из-за чего одежда верхняя мокнет быстрее обычного; если Мальбонте сидит под козырьком и уже видит десятый сон, то Хартфорду деваться некуда. В теории, он мог бросить друга на улице, а сам бы уже давно отогрелся в пабе, да снова позаигрывал с барменшей, имя которой он даже не запомнил из-за постоянных возгласов Рэйвенскрофта. Скула у Маля покрасневшая, и красуется на ней царапина неглубокая, оставленная от перстня серебряного. Нос подергивается у него, как будто снится очередная бойня, в которой он участвует, несомненно, ведь в жизни такое пропустить — такой же грех, как и не выпить чужое пиво. И Мальбонте действительно верит, что если жить именно по таким правилам, то существование приобретет его хотя бы малейший смысл, — именно безрассудность не дает сгинуть; и если даже убьют за все дерьмо, что он льет так необдуманно — и то больше смысла будет заложено для того, чтобы плиту могильную ставить к земле. Хартфорд голову кверху вскидывает, смотрит ввысь, пытаясь сыскать луну, но облака небо так сильно перекрыли, что ничего, кроме черного пятна не развидеть более. Мыслей так много насчет этого удивительного путешествия в паб, что, кажется, Астарот скоро окончательно примет сторону Люцифера; и ему уже будет не просто — все равно на то, каким образом гробит Маль свою жизнь, а будет такая же горькая неприязнь взращиваться к такому отчаянному скитанию по шару земному. Когда-то Астарот не мог понять суть жизни, ведь когда в одночасье у тебя отбирается все, — бороться просто смысла нет дальше; ты — никто, и так решили за тебя, а значит и выбора более не имеется. Но смотря со стороны на тех, кому нравится такой исход — становится тошно, и это чувство душит беспощадно, что тебя ждет то же самое. Машина подъезжает, что привлекает внимание гостей, вышедших на перекур, потому что кто в здравом уме приедет в паб на машине? Как можно просидеть в этом месте, не влив в себя ни капли алкоголя и стерпеть все эти пьяные рожи? Хартфорд отстраненно смотрит на седан, припарковавшийся у обочины, и стыдно на самом деле словить, скорее всего, разъяренный взгляд Люцифера, который и без того в последнее время крайне трудно засыпает, и сегодня его сон снова прерывался из-за… пьяного мудака, у которого табличка на груди должна висеть с надписью: «Не дружить со мной». Водительская дверь хлопает, но сам Де Анжелис выглядит просто… уставшим?.. Ни единой эмоции на лице, лишь сонные глаза с веками опухшими. Взгляд падает сразу за Астарота, там он — виновник, которого не только камнями нужно закидывать, а сразу ножами. К Мальбонте подойти страшно, потому что перегар чувствуется за пару метров, а что будет, если усадить его в салон? Все, в лучшем случае, опьянеют; в худшем — задохнутся и помрут. — Подъем, блять, — Астарот решается самостоятельно разбудить Рэйвенскрофта, пока Люцифер с места не сходит. — Да встань ты уже! Мальбонте веки разлепляет, промаргивается несколько раз, прежде чем понять, что он спит на улице, и подушка у него, оказывается, была в виде бетонной стены. Откидывает голову назад, ладонью потирает место, которое ноет из-за того, что уснул, прислонившись к плоскости жесткой. Что-то бухтит себе невнятное под нос, и взгляд наконец-то фокусируется сначала на Астароте, который выглядит крайне нервозно, а после на него — личного спасителя; он как бесплатное такси, ну и слушатель различных бредней. Только вот Де Анжелис — еще немного — и оборвет все связи с ним; хочет, мечтает, размышляет постоянно о том самом моменте, когда его уход будет настоящим, без блефа неуверенного. — Люци… — хрипло произносит, как только замечает, что желваки заметно напрягаются на лице Люцифера, а значит, что даже в невменозе непроглядном надо урегулировать ситуацию и предотвратить последствия. — …братишка, я так рад, что ты приехал. — Да ну, — бровь еле заметно изгибается, а сама фраза наполнена одним лишь сарказмом. — Клянусь своей мошонкой, — уголки рта растягиваются в кривой улыбке у Мальбонте. — Заткнись уже. Люцифер глаза только закатывает, но с места так и не сдвигается; так и боится, что сорвется, и у Маля появится вторая ссадина на противополжной стороне щеки. И желание отмудохать становится таким невыносимым за последнее время, что, кажется, оно скоро будет исполнено, потому что терпеть постоянные выходки, а особенно — в ночи, как что-то за пределами разумного. И Мальбонте вечно твердит лишь одно, что Люцифер слишком испортился, помудрел и вырос за мгновение, которое никто не успел отследить; и что, вообще, амплуа это новое-выдроченное — не он настоящий. Дверь распахивается со слышимым хлопком, и из нее вываливается тот самый немец, а в обнимку с ним же идет какой-то левый типок, который, по всей видимости, познакомился с ним после драки с Рэйвенскрофтом. Наверное, уже успели перемыть все косточки; только каким образом с ним мог общаться чистокровный британец, когда акцент немца до чертиков смешной, что ни одну фразу от него всерьез будто невозможно воспринять. Смех раздается на всю улицу, казалось, но это особенно привлекает внимание Мальбонте к их личностям. — О-о, — протягивает противно, едко, осипшим голосом. — Снова ты, чертила злоебучий. — Так, пошли, — Хартфорд хватает Мальбонте за локоть, а после тянет на себя, из-за чего тот задницей прокатывается по железному подоконнику. Сначала присаживается на корточки, пальцами касаясь сырого асфальта; голова так сильно трещит, что, кажется, легче не выезжать за пределы бара и остаться в нем, — поставить себе капельницу, разложившись на диванчике, а катетер будет пускать в вену новую хмельную дозу. После все-таки встает, все еще пошатываясь, а вздох исходит крайне недовольный. Вглядывается снова в толпу, которая собралась на перекур, вылавливает глазами свой новый источник ненависти. — Э-эй, фюрер, женщине своей передай весточку от меня! Астарот ведет тело, которое даже хозяину не подчиняется; буквально тащит за собой, но Маль все же остановился на мгновение, взглядом черным пиля этого немца. Язык прислоняет к внутренне стороне щеки, ладонь сжимает в кулак, а после поднимает его на уровне своего лица. Движет влево вправо рукой, и языком только и делает, что щеку растягивает, внося сюда очередной пошлятский посыл. Тот только с места дергается, но его вовремя подхватывают люди, стоящие вместе с ним в кругу; так бы и накостылял, дайте лишь шанс, но Мальбонте снова в выигрыше, — судьба крайне благосклонна к нему — пьяному вдребезги, и везет лишь тем, что его никто никогда не запинывал под ребра до потери сознания. Хартфорд дергает его в очередной раз, и Мальбонте уже спокойно поддается, садится на переднее сидение пассажирское, лишь бы сзади не укачало, потому что придется платить Люциферу за химчистку салона, если тот в край не очумеет и не придушит друга за все содеянное. Дверь водительская захлопывается с особым усилием, давая понять всем, что Люцифер — не в духе от слова совсем, а после он руки на руль кладет, пальцами сжимая кожаную оплетку. Чуть косится в сторону Мальбонте, который голову прислоняет к прохладному окну и тихо стонет от облегчения. Это раздражает еще сильнее, выводит почти окончательно, поэтому приходится тишину со странными воплями заглушать музыкой, и то — негромко, потому что мозг вскипает сейчас не только у виновника данного вечера. Педаль газа вдавливается в пол, и с рывком машина двигается вперед, из-за чего Рэйвенскрофт головой ударяется об оконное стекло, и глухой удар заставляет издать смешок Астарота, который уселся на заднем сидении. Возмутиться ему хочется сразу, но нельзя, — где-то внутри ему все же стыдно за свое поведение перед Люцифером. Веки снова распахивает, хоть глаза слепляются буквально при каждом моргании, а после телом оборачивается в сторону водителя, ногу закидывая на другую. Пяткой слегка касается панели, где установлены рычаг с водительским бардачком, оставляет след от подошвы, что еще больше привлекает к себе недовольный взгляд темных радужек. — Хочешь, языком вылижу, лишь бы ты прекратил злиться?.. — отшучивается неуверенно, но максимально глупо. — Люц, он весь вечер сегодня херню подобную несет, забей. — То есть, ты хочешь сказать, Астарот, что я клоун или?.. — Закрой свой рот, блять, — не выдерживает снова, а после выкручивает громкость на максимум и музыка подходящая под настроение, несмотря на режущую боль в висках, — хеви-метал, лишь бы этого урода не слышать более. Партия, где идет гитарное соло, знатно режет уши, но Мальбонте только в кресло вжимается из-за того, что на него рявкнули, и не абы кто, а сам Люцифер; и перечить невозможно, будет уже за гранью любой морали, особенно по отношению к тому, кто может по пути просто выкинуть из тачки, и придется доползать до дома самостоятельно. Дыхание ровное у Де Анжелиса, несмотря на то, что состояние подвешенное: взгляд бегает слишком быстро по дороге, сами белки красные из-за отсутствия сна; пальцем указательным постукивает в такт барабанной партии, но это лишь мнимое успокоение самого себя, не более; щеку прикусывает, из-за чего скулы выразительные еще больше углубляются, а синяки под глазами впалые, буквально фиолетовые круги, которые так и выдают усталость вперемешку с депрессивным состоянием, вызванным последними событиями этой блядской жизни. Думать тошно о том, что его так и догоняет, и он бежит изо всех сил старательно; пытается решить проблему, а следом подзатыльник дают новые, свежие; ранят в сердце, а он и не ожидает, что жизнь начнет давать трещину. Все было же хорошо, тогда почему все решили отнять, когда вроде и карме не за что прилетать?.. Подъехав к квартирному комплексу, где расположены достаточно высокие жилые дома, и на вид — около двадцати этажей в каждом, не меньше, Люцифер высадил Астарота из машины; и, в целом, он имел полное право вышвырнуть из машины и вторую свою головную боль. Все равно Мальбонте живет в паре кварталах от квартиры Хартфорда, поэтому к утру точно бы дополз. Голову поворачивает в сторону окна, провожает взглядом Астарота, который тоже оборачивается в ответ, как будто почувствовал затылком слежку; на физиономии лишь стыд и… благодарность — очередная, и Хартфорду действительно ценно иметь такую фигуру рядом — Люцифера, потому что если бы не его несдвигаемое плечо, то, наверное, и Астарот следом проебался за Малем. Только вот разум трезвеет моментально, стоит Де Анжелису вовремя поддержку выделить нужную, мужскую — как положено; понимаешь после, что ты не дерьмо, и не купаешься в нем — тоже. Все временно, все решаемо. Останавливается на секунду, головой кивает в знак благодарности, и Люцифер лишь моргает — Астарот теперь четко уверен, что друг его не винит за произошедшее; проблема лишь в том, кто уже сладко сопит на кресле пассажирском. Снова. И в сон — скорее приятный — он не вовремя впал, ведь дорога до его дома заняла около пяти минут, и Люцифер даже успел прийти в себя. На время, пока снова не заговорит с тем, кто смысловой нагрузки нужной будто никогда не вылавливает. Даже не собирается, — нахуй надо, верно? Педаль тормоза прожимается, машина тормозит медленно, потому что и разгоняться больше было некуда; не от кого — смирение одержало победу, наконец. Делает музыку тише, когда щелкает по кнопкам на магнитоле, но взгляд все еще направлен вперед на пустую безлюдную улицу. Лишь ветки деревьев покачиваются из-за ветра поднимающегося над городом, и фонари желтые освещают путь и только благодаря им заметен туман опустившийся слишком низко. — Выходи из машины. Произносит достаточно громко, но Рэйвенскрофт не слышит — сон оказался глубже, чем казалось изначально. Ебучая пьянь; из-за него сейчас снова уровень стресса поднимается в теле, в мозг импульсы идут быстрые, жесткие, кажется, Люцифер сорвется: рано или поздно. — Что непонятного, долбоеба ты кусок, я сказал сейчас? Локтем толкает тело обездвиженное, Маль давится своей же слюной, когда приходит в себя, разлепляя глаза. Морщится немного, промаргивается и смотрит по сторонам, пытаясь понять — куда они приехали, и не увез ли его Люцифер — случаем — в лес? Вкидывает краткое: «Угу», но звучит, будто промычал просто спросонья и в неком ахуе оттого, что его снова вывели из сказочной страны сновидений. Края сумки поясной сминает у себя в руках, а сам сидит на месте и смотрит так же вдаль на дорогу пустую, как и его друг. — Давай, уебывай уже. — Прости, — произносит достаточно слышимо, четко, вовремя. Для Мальбонте никогда не было сложностью попросить прощения у того самого — единственного, кто терпит его выходки ежедневные; осуждает, что верно, но никогда… никогда не предает. И слышать эти слова, даже частые, без лишнего упрямства — все равно ценность большая для Люцифера, и именно в такие моменты в душе колет то самое, что ни на есть дорогое — воспоминания о лучших временах. Веки прикрывает, а после сжимает так сильно, что боль посещает Де Анжелиса уже и в висках, и по всему периметру лба. Вздох — глубокий, тяжелый; так и говорит о том, что Люцифера снова терзают два самых главных чувства несовместимых — любовь и ненависть. — Я устал, — после краткой тишины все-таки произносит Люцифер, но взгляд его если и открывается, то он все еще статичен. — Братиш, да я тоже, так-то… поэтому сход-развал, по домам пора… — От тебя устал, Маль, — резко голову оборачивает, и ловит черные радужки, в которых зрачков толком не видно. Взгляд Мальбонте — растерянный, и он хоть и знает, что доставляет своему окружению множество проблем, но фразу такую от лучшего друга он слышит впервые. — И сколько бы я не пытался принимать тебя с твоими этими… приколами неуместными, блять, — руки нужно куда-то деть, поэтому он снова вжимает их в ободок руля, пальцами обхватывая его. — Я не справляюсь. Уголки рта чуть напрягаются, из-за чего эмоцию Рэйвенскрофта понять еще тяжелее: он и не злится, но и не сказать, что просто удивлен. Хочет ли он съязвить? Вероятно, да. Но стоит ли, когда на кону стоит его дружба с человеком, который поистине является самым родным? — Как и я не справляюсь с тем, что ты стал таким душным, Люц, — добавляет с неким сарказмом, в то время, пока у Люцифера чуть бровь дрогнула от краткого удивления. — Я понимаю, что у тебя сейчас не все сладко в жизни, и, черт, — смешок вылетает из Мальбонте, но с неким осуждением, а после головой качает влево-вправо. — Я пытаюсь быть рядом. Мне жаль… пиздец как жаль твою маму. И мне не менее жаль твою семью, бро, но будь добр… — кусает сначала внутреннюю сторону щеки; вгрызается так сильно, что появляется язвочка. Глаза округляются, и от лисьего ничего абсолютно не остается. — …не впадай в дерьмо. Я скучаю по тебе, Люц. И мне тяжело от мысли, что ты навсегда погрязнешь в этих терзаниях, хотя твоей вины нет в болезни Лил… — Хватит, — обрубает, но достаточно сдержано, чего сам от себя не ожидает. — …ит, — Мальбонте все равно договаривает, из-за чего взгляд сощуренный уже дырявит эту рожу с легкой ухмылкой; но они оба понимают, что никто не несет дурного посыла, и на деле — никогда бы в здравом уме не стали кости мыть друг другу. — Я тебя люблю, братишка… очень. И я знаю, что ты меня тоже любишь. Глаза все-таки отводит опять в другую сторону, веки чуть дрожат у Люцифера, но, сука, этот мудак напротив — прав. Желваки напрягаются, а белки еще краснее становятся: то ли от недосыпа, то ли на чувственность некую пробрало, но сдерживается. Нельзя сейчас снова себе мысли засорять проблемами, которые и без того безжалостно жизнь травят. — А еще… меня сейчас стошнит, чувак… — Маль руку кладет на грудину, чувствует странный подходящий к горлу ком. Воздух носом набирает рвано, но много, пытается продышаться. — …я вообще не шучу. — Съеби из тачки! — с возмущением вскрикивает, ладонью в плечо толкает, пока тот судорожно открывает дверь машины. — …да, да… ага, — повторяет, головой качает Рэйвенскрофт, а у самого уже ладонь ко рту преподнесена. Молится мысленно, чтобы позывы рвотные были всего лишь иллюзией, потому что не хватало только облеваться у порога дома, в котором его и без того не видели уже неделю. Пятками уже сверкает, мчится к двери дома, пока Люцифер уже с неким волнением провожает друга взглядом; сам, наверное, тоже молит Бога несуществующего в его сознании, чтоб этот идиот не захлебнулся в своей же блевоте. Видит, как Мальбонте и вовсе забыл, куда положил свои ключи от дома, стучит по карманам брюк, по бомберу бордового цвета, находит все-таки их, и завалились они во внутрь кармана. Достает, трясет судорожно нужный ему ключ, пытаясь брелок отцепить от него, который висит для определения, что это именно его связка металлическая. Бесшумно войти не получится, потому что от накатившего кома адреналин так быстро перемешивается с кровью, что в замочную скважину ключом он не с первого раза попадает. Выругивается тихо несколько раз, но совсем неразборчиво, скорее похожи возгласы на рычание уже отчаянное. Дверь распахивается, почти ударяется о стену, но Маль успевает словить ее за ручку золотистого цвета. И в голове уже маршрут прочерчен до ванной комнаты, словно он главный герой в игре «Grand Theft Auto: San Andreas», и на карте выстроена точная линия по километражу — главное, добраться до точки миссии. Но взгляд улавливает у лестницы коробки… много коробок запечатанных криво, а маркером написано на картонной лицевой стороне: «Комната Бонта». Так только мама подписывала, и почерк ее — тоже; но вещи собрала явно не она, ну просто не могла, не верится… зато отец — точно, ведь тут дело даже не в терпении лопнувшем. Его вообще нет, по правде говоря; зато вспыхивает задница еще до включения плиты, и стараться даже не надо, чтобы вывести папу из себя. На самой крупной коробке сидит мальчик в пижаме синей, а на ней машинки нарисованы; он ножками мотает туда-обратно, а взгляд направлен на ладони, которые собраны в замок один. Морти уже засыпает, но старается не впадать в сон за счет того, что ступнями ударяет по картону, и звук издается глухой от каждого прикосновения жесткого. Тут Рэйвенскрофт сразу чувствует, как от внезапного удивления тошнота уходит на второй план, и он вовсе не ожидал увидеть брата младшего в глубокой ночи… а может, все же, — ранним утром в коридоре, так еще и со своими же вещами. — Малой, ты что здесь забыл?.. — шепотом произносит, но взгляд уже направлен на лестницу, пытаясь понять — а спят ли родители вообще? Или, может, — отец сейчас спустится ради очередной разборки с пьяной тушей? — …ты время видел? — Папа хотел, чтобы ты уехал, — поднимает взгляд серых глазок, а сам тоненьким голоском почти пищит, да с такой грустью чувствуемой, из-за чего Малю все равно на очередной психоз отца. Ему тошно, что Морту приходится переживать американские горки из эмоций: не хочет терять брата из виду; боится, что не вернется более. — Мама плакала, просила, чтобы он не выкидывал твои вещи… Хотела дождаться тебя, поговорить… но он все собрал. Слеза предательски стекает по щеке, но братик и не стесняется своих эмоций — он не хочет, чтобы Мальбонте снова пропал; боится, что он покинет его, оставит наедине с отцом, хотя тот — наоборот же — любит своего младшего сына сильнее, пылинки сдувает за все хорошие деяния. Требовал так много от старшего, что Морти пришлось попрощаться с детством намного раньше положенного; забил свое беззаботное время сразу несколькими увлечениями, чтобы график соответствовал систематически хорошему отношению папы к сыну, — хотя бы одному. — Он отдал мне твой «Xbox», — кулачком нос подтирает, а после улыбается широко, из-за чего видно, как прорезаются коренные клыки у парнишки. — Я вернул на место. И твою комнату тоже отстоял… папа правда сказал, что коробки ты сам занесешь обратно, обойдешься. — Морти… — взгляд расслабляется, как и напряженное выражение лица в целом. Рэйвенскрофт больше всего на свете не хочет видеть, как его брат плачет из-за оплошностей, которые его никак не касаются. Шаг вперед уверенный делает средь тишины наступившей, присаживается на корточки перед братом, который все так же на коробке сидит и смотрит уже сонными зенками Маля в ответ. И старшему если и стыдно, то только перед Морти, не перед кем более в этой семье. Бонни — мама, безусловно, тоже заслуживает этого трепета, и Бонт ее — любит, несомненно, тоже… а как иначе, ведь он ее копия. Но она сама выбирает быть с тем, кто слишком много требует от семьи, которую создал; от человека, с которым выбрал построить новый путь. И за это Маль не то, чтобы не имеет должного уважения к матери… вовсе нет, но нет должного чувства ответственности за чувства той, которая выбирает — по итогу — не своего ребенка, а отца этого ребенка. Пальцами аккуратно обхватывает запястье тонкое, после притягивает к себе, чтобы обнять того, кто не боится за себя; рискует своим же детским авторитетом в глазах отца ради того, кто вечно свой подрывает. Руками Морти обхватывает шею брата, прижимается, чуть всхлипывает от недавних слез, которые пришлось пережить в страхе от потери. Сердце быстро стучит о грудную клетку, и Мальбонте это чувствует; ладонь кладет на спину хрупкую, гладит медленно, аккуратно, лишь бы мальчишка в себя пришел. — …хочешь, забери мою приставку? — пытается отблагодарить того, кто так сильно подвязан к нему. И это один из немногих, кто заставляет Маля хоть иногда задумываться о смысле своей жизни. Морти в ответ головой в отрицании машет, подбородком водит по плечу накаченному. — Нет, мне папа обещал купить собственную. — Ах, вот оно что! — смеется тихо, а сам уже подушечками пальцев пробирается к бокам брата, а после начинает безжалостно щекотать, из-за чего мальчишка начинает брыкаться и довольно громко хихикать, что несомненно может разбудить родителей. Но так сейчас все равно, честно… и это даже больше, чем просто откровенно говорить. И если был шанс такой представлен жизнью, чтобы Морти был таким веселым, беззаботным для своих верных лет, которые всегда должны за собой нести лишь детскую невинность, и мысли его не терзали за то, что настоящая опора может покинуть навсегда, то тогда, может, Мальбонте и задумался о том, чтобы покончить со всем своим прошлым.