Реквием без оттепели

Двадцать второе апреля, 1993 год.

Измена — то, что для многих является самым глубоким предательством. Это то самое действие, которое полностью отвечает за истинные чувства партнера, где и гадать не нужно: любят ли тебя на самом деле или ты глаза все же свои не побоишься разлепить, да поймешь: все хорошее, что было между вами — фальшь. Та самая грань, на которую не нужно иметь много смелости, ведь такое решение — осознанный выбор, к которому долго не идут. Но что касается случая, когда вы разошлись на словах, полив друг друга самым отборным дерьмом, но формально все еще являетесь друг для друга законными мужем и женой? Является ли заглушение боли с помощью другого человека — изменой? Ведь вы даже не живете вместе, так еще и бывший партнер каждый раз манипулирует нестабильным состоянием своей — все еще — жены и грозится детей забрать в безопасное место, пока она «в себя» не придет обратно, да так, чтобы безвозвратно в самоуничтожение. В этом мотеле дешевом, который находится на окраине Бристоля, — слишком неуютно, ведь старые матрасы в каждом номере не дают без боли в спине отоспаться; запах сигаретного дыма сочится сквозь трещины, из-за чего по всему периметру даже противогаз не спасет. Да и интерьер — так себе. Обшарпанное покрытие на стенах и потолок, который кажется обрушится вот-вот, — смотря на это, как-то осознание само по себе приходит, что на тебе сэкономили кучу денег. И эта одинокая картина со старой деревянной рамой, которая висит над старым ламповым телевизором — и смех, и грех. Заниматься сексом нужно только повернутой в сторону подголовника железного у кровати, иначе вид будет совсем жалким. Ребекка лежит почти неподвижно на левой стороне кровати, взглядом синим прожигает обшарпанные дыры в потолке грязно-белого цвета. Внутри нее сейчас — пустота, и создала она ее после того, как все же согласилась на свидание с тем, кто на тренировке так усердно поджидал после своего отыгранного матча хоккейного. Да и свиданием все случившееся трудно назвать, потому что когда для тебя снимают самый отчужденный номер в максимально дерьмовом отеле только для того, чтобы отыметь даже не во всех позах и справиться со своей животной потребностью менее, чем за пять минут, — сомнительное мероприятие. Но и другого исхода Уокер просто на ждала; скорее, даже не позволила этому хоккеисту Уильяму прикоснуться к своей душе; раскрыть хоть что-то настоящее на верном свидании, где они бы пошли в ресторан довольно неплохой, желательно — морской, чтобы поесть ее любимого запеченного лосося, да выпить дорогого белого полусухого вина. Где бы Уильям Куинси захотел узнать про детство той, за которой так усердно бегал несколько лет, зная прекрасно, что у нее есть муж, которого она так болезненно любит; дети, которых она родила во имя своих правдивых чувств к Винчесто. Куинси должен был подарить ей ее любимый букет, собранный лишь из одних лилий, а после признаться, что нравится ему в ней не внешняя оболочка, а то, что несмотря на свою болезнь, она — чудо, с которым нестрашно прожить всю свою оставшуюся жизнь. Только вот ей ничего не нужно было от этого свидания; речь лишь о том, чтобы заглушить боль неистовую на сердце из-за того, что Винс, — ее, и только, — ушел. Бросил, как собаку бездомную из-за того, что истерик было крайне много в этих чертовых четырех стенах. Мозги так сильно плавились и абсолютно без умеренного процесса, что Уокер предпочел разойтись, лишь бы Ребекка еще сильнее не сошла с ума. Он — портит жизнь своей жены; именно к такому выводу пришел Винчесто, когда слушал все обвинения ложные в этой агонии не придуманной вовсе, но раздутой из микро крупицы. Встает с кровати, понимая, что пора валить, ведь больше ей ничего не нужно от выдуманной пассии; пружины в матрасе скрипят с особым усилием, из-за чего Уильям, который ушел в глубокий сон средь дня после того, как спустил все прям в Ребекку, толком этого не осознав, замычал сквозь цветные картинки, и будто любое лишнее движение дальше попросту не даст Уокер сбежать из этого номера без следа. Ступнями босыми ступает на ковролин бордовый, и он настолько жесткий, из-за чего передвигаться по нему кажется какой-то отдельной пыткой персональной. Огибает кровать, чтобы с пола собрать одежду свою, которую так небрежно стягивал с нее этот чертов герой-любовник. Подбирает юбку джинсовую, а она помялась из-за того, что Уильям скомкал ее в один небрежный клубок и скинул на этот же грязный ковролин. Слезы все же подступают, а в горле ком слишком крупный образовывается, который кислороду путь перекрывает; кажется, что сейчас она задохнется от обиды, а еще и дополнительной ненависти к себе, ведь даже отвлечься от мыслей про Винчесто — просто не выходит. Шмыгает носом, а после разворачивается в сторону двери, попутно натягивая на себя одежду. Нужно убираться срочно, чтобы больше никаким образом не столкнуться с Уильямом. Застегивает пуговицу на юбке в стиле ретро, а живот — тоже липкий, потому что Куинси тот еще затупок, который решил все же вытащить свой кривой член и размазать остатки семени небрежно по телу Уокер. Она вспоминает все произошедшее, словно был на самом деле акт изнасилования, только по утвердительному согласию, будто с ее стороны это была подачка для того, чтобы самоповреждение к себе допустить более экологичное. И вот же идиот — тоже; вместо того, чтобы взять на свидание средства защиты, Куинси предпочитает передавать, видимо, все свои заболевания без остатка, так еще и позориться тем, что кончить он способен за минуту, будто ему раз в год из чувства жалости хоть кто-то дает себя полапать, а далее — как пойдет. Хотя… он никак не был обделен красотой, да и девочки с трибун за ним гнались табунами целыми. Просто на деле секс с ним ощущается, словно тебя в мочу головой окунули; одно лишь унижение. — Принцесса, ты решила сбежать из замка до пробуждения дракона? — сиплым голосом произносит тот, кто все еще веки не разлепил окончательно. Ребекка хмыкает с издевкой, а в руках сжимает сумку, которую по пути забрала с комода, складывая в нее все принадлежности, которые пришлось вытащить по прибытию в номер. Костяшки белеют от того, как сильно Ребекка обхватила ремешок ладонями, но на лице уже прорисовывается негодование из-за того, что ее поймали за попыткой сбежать без единого следа. — Слишком сомнительный замок, — сарказмом так и блещет, что несомненно заставляет Уильяма улыбнуться. И поклясться Ребекка готова тем, что Куинси и вправду не осознает проблемы всей ситуации. Он считает, что поступил верно, сводив ту, за которой пытался ухаживать годами, — именно на такое свидание с быстрым перепихоном. — И дракон, не сказала бы, что впечатляет своими размерами. — А ты все еще брыкаешься, — улыбается широко, закидывает обе руки за голову, а сам все еще наблюдает за Уокер пристальным карим взглядом. — И как же мне тебя сломить, Бекка, чтобы ты наконец-то осталась со мной навсегда? Она даже не оборачивается в его сторону, просто глаза закатывает из-за того, что желание влупить ему этой сумкой кожаной становится только сильнее. Проходит ближе к выходу, буквально влетает стопой в туфли, которые изначально были раскиданы по разным углам коридора, а после уже хватается за ручку железную у двери. — Ты уже ему изменила, — констатирует свой факт, толком не зная истинной правды. Все же заставляет Ребекку остановиться на секунду тем, что поднимает запретную тему для нее. — Выбрала меня заместо своего итальяшки. — Вообще-то, Винс наполовину итальянец. — Да мне насрать, Бекка. — обрубает грубо, выливая на нее свою мнимую ревность вперемешку с собственничеством. — Ты не любишь его. И все же… последняя фраза заставляет ее обернуться, из-за чего взъерошенные пшеничные волосы еще сильнее растрепываются, а отдельные пряди волос хаотично падают на лицо. Выглядит — жутко, учитывая ее злость в данную минуту; Ребекка готова уже не просто сумкой лупить этого нахала, но целым подсвечником, который стоит на тумбе рядом с кроватью. — Тебе ли говорить о любви, Уильям?! — взвизгивает, из-за чего эхом разносится по углам комнаты конец фразы. — Ты притащил нас в эту помойку только для того, чтобы наконец-то трахнуть меня и потешить свое эго! — Это не отменяет того факта, что ты изменила своему мужу. Паника внутри — слишком обширная, она буквально заставляет грудную клетку расширяться до предела, и вот-вот ребра треснут из-за давления оказанного. Дышит рвано, моргает так быстро, чтобы слезам просто не позволить вылиться из глаз при этом мудаке. Пустота снова сменяется болью, и желание себя прикончить прямо на пороге этого номера — крайне сильное. Мчится на шпильках к кровати, на которой все еще неподвижно лежит Куинси, и видит Бог, — он думает, что Ребекка хочет прыгнуть в его объятия, чтобы наконец-то остаться с ним наедине еще на одно мгновение. Но ожидает его совершенно иное: Ребекка, словно налету, делает взмах руки, а после оглушает смачной пощечиной Уильяма, из-за чего у того щека краснеет за секунду считанную. Голова его от удара склоняется вправо, а уголки губ зажимаются от злости, и если бы та продолжила избиение, которое она на самом деле жаждала, — он бы точно ее прибил в этом грязном номере мотеля. — Мы разводимся с ним, говна ты кусок, — цедит так свирепо, из-за чего капилляры в ее белках лопаются один за другим. — Ничего не вернуть! Ни-че-го! — кричит истошно, с огромной долей отчаяния, будто изменить нихера более не сможет. — Я бы ни за что здесь не оказалась с тобой при любом другом случае. Уильям совсем медленно возвращает голову в то положение, с которого так ловко ее снесла Уокер своим ударом; венка на лбу взбухает с каждым разом все сильнее и виднее, а взгляд его настолько разъярен, что любая другая уже давно делала ноги отсюда подальше. Но и Ребекка взбешена не менее; и, если будет возможность, она начнет ему глаза выкалывать, если тот все-таки продолжит этот неуместный, глупый, ничтожный диалог про Винчесто, который все равно не приведет ни к чему хорошему; ну не выберет его Уокер — никогда и ни за что. Она не может любить кого-то так же сильно, как любит своего — все еще — мужа. И какой бы ее любовь не была разрушающей, Уокер все равно выберет смерть от нее, нежели попытку выстроить что-то иное с другим человеком. Даже если когда-то на ее пути появится кто-либо иной, знай весь блядский мир — она его не любит. Презирает. Ненавидит все касания, слова, ухаживания, подарки; все готова будет уничтожить, если рядом снова появится ее Винс. — И трахаешься ты просто отвратительно, — выплевывает, но взгляд уже — обычный, больше отстраненный. Уголки губ вниз опускаются, чтобы выдать расстройство за навыки Уильяма, а после разворачивается и удаляется из этого номер злополучного, захлопывая с шумом дверь. В голове теперь только одно вертится: предательница, злоебучая предательница; он прав, ты изменила своей главной, такой больной любви. И несмотря на то, что она — ушла из-под носа; руками не словить же, но все равно вышло довольно гадко. Либо это лишь внушение так повлияло со стороны Уильяма, сука, Куинси. И не дай Бог он хоть какую-то весточку после себя оставит — Ребекка себя сразу же сотрет с лица Земли. Голос в голове давно требует это сделать, чтобы страдания все прервать, да шага все не хватает финального. Верно Винчесто говорил, что пора начинать терапию и прекращать заниматься самолечением, ведь все эти: рефлексии, чтение психоаналитических книг и прочая ерунда — и вправду лишь попытка неудачная от психа, который пытается всем доказать, что он здоров. Вылетает во внутренний двор, расположенный у мотеля; там — парковка, на которой машина ее стоит, причем ужасно криво, будто Ребекка в самой настоящей мании мчалась за этой встречей, которая заведомо не принесет за собой ничего хорошего. Слету открывает дверь седана, плюхается пятой точкой на сидение, из-за чего коленом ударяется об опущенный руль. Фыркает что-то тяжело разборчивое, а после заводит двигатель с ключа, а магнитола сразу же включает радио-волну новостную. Время приближается к вечеру, а значит точно пора домой, ведь бедный Сэми тоже не способен долго усидеть с младшей сестрой, которой еще и двух лет нет; благо, спокойствие Вики дает высыпаться и самой Ребекке, а также — дарит возможность оставлять ее под присмотром с любым родственником и нянькой, потому что та просто истерику не закатит. Бекка частенько задумывается о том, что у Вики нет интереса к людям, но, в худшем случае, — уходила в мысли о том, что возможно у дочери есть нарушение аутистического спектра. В сравнении с сыном, когда тот был относительно в том же возрасте, — все было иначе. Ребекка в какой-то момент словила крайне тяжелый депрессивный период, в котором только Винс принимал участие в воспитании Сэми, ну… и, к слову, присматривал краем глаза, чтобы жена не решила все же, что лучший выход из ситуации — выход из окна второго этажа. Вообще, если говорить про любовь между молодоженами — она не настолько токсичная и разрушающая, как может показаться с первого взгляда. Просто Ребекка прям-таки любит впадать в разные крайности и особенно в мысли, где она четко убеждена в том, что наконец-то вышла в долгую ремиссию, а значит — лекарства тоже не нужны более. Она — само олицетворение здоровья, ну что ты, Винчесто, не переживай. Но стоит ей словить мощнейший рецидив, — их отношения тоже не просто деградируют, а буквально уничтожают друг друга. И Бекка прекрасно понимает, что для выстраивания личного счастья — ей просто нужно принять свое заболевание; научиться воспринимать себя не с позиции больного человека, а проявить уважение к тому, что когда-то вызвало в ней пробуждение болезни. Терапия — не приговор, но и с ней она научится получать любовь от близких людей верным способом. Чувства эти окрыляющие — не навредят; лишь ее поведение в мании — настоящая беда, которая уже страшными галлюцинациями воду мутит; шепчет противным голосочком на ухо, что Винчесто Уокер просто пользуется ею. Ну не способен он любить ее так же сильно, чисто, искренне, как она его. Пока в бесконечном потоке размышлений своих теряется, Ребекка почти что машинально доезжает до улицы, на которой проживает, а после оставляет машину рядом с домом, в котором они живут с детьми. Муж так и не забрал у них жилье, да и если быть честным, — даже не собирался. Это и есть проявление любви с его стороны: к Ребекке, к детям; да и всегда он старался быть лишь примером для всех остальных мужчин в своем окружении, потому что удавливаться ради копейки лишней — низко, подло, нецелесообразно. В глубине души это действительно цепляет Бекку, даже слишком; а когда Винс покинул их общий дом — тогда она и поняла, что скорее жизни она более адекватной не проживет. Он действительно мог сдерживать ее порывы; и даже когда казалось, что Ребекка имела тотальный контроль над собой только во времена своего уединения — это все ложью никчемной оказывалось. Быстро оказывается на пороге дома, даже не проверив — закрыла ли она машину на ключ, ведь совесть начинает снова предательски грызть за то, что оставила своего шестилетнего сына приглядывать за Вики, хотя он сам еще является совсем малышом. И пара часов — все равно словно самый непростительный грех для родителя; чует нутром, что произошло что-то непоправимо страшное. Дергает нервозно ручку после того, как вставила ключ в замочную скважину и сделала пару оборотов, чтобы открыть дверь, а после влетает во внутрь, сразу же ища детей в уголках каждой комнаты на первом этаже. — Сэми! Сэми, ты где? — голос дрожит, потому что паранойя снова успела поглотить разум Ребекки, заставляя биполярному расстройству снова взять под контроль каждую эмоцию, мысль, действие. — Вики?! Вертит головой вправо-влево, сама же оборачивается; проделывает круги, лишь бы взглядом словить хоть одну живую душу в этом проклятом и без того одиноком — теперь — доме. Слезы так быстро накатывают, и ей вовсе не жаль себя, ведь понимает, что снова все сделала по-своему лишь в угоду бестолковым желаниям. — Нет, я… — уже задыхается, хотя старается сдерживать панику накатившую, которая душит слишком безжалостно в районе шеи. — …я не могла вас так глупо потерять же! Забегает на кухню и смотрит в открытый проход прямиком в бойлерную, а дверь там обычно закрыта. Значит — дети точно там; скорее всего снова в прятки играют и решили так спрятаться от матери такой непутевой. Все в порядке, все под контролем у них самих же; они — умные и даже хитрее самих родителей уж точно. Шагает стремительно в комнату открытую, оглядывается по сторонам, из-за чего теряется на пару секунд в пространстве и врезается в спину крепкую широкую. Взгляд голубой поднимает вверх от неожиданности, а после вылавливает уже темно-зеленые радужки, которые до боли знакомы ей и ведь казалось, что она их не увидит более. Щетина сильно пробивается, Винс явно давно не брился, что говорит лишь о том, что ему явно не до уходовых процедур сейчас, — он точно так же переживает из-за развода, как и его — все еще — жена. В руках у него Вики сидит, она пальцем указывает на баночки, стоящие на полке, расположенной на стене, а Винчесто лишь изображает такой же интерес, чтобы провести время с дочкой. Она пока что плохо разговаривает, хотя для полутора лет — достаточно неплохо стала лепетать, особенно, если ей что-то нужно разузнать. Возможно, это лишь в силу боевого характера, который выбивается уже чуть ли не с пеленок; а еще — хитрость, и Вики уже знает, что даже детскими и немного глупыми манипуляциями, — она может заставить отца буквально подчиниться ей, лишь бы получить желаемое внимание. — В… Винс?.. Ты что здесь делаешь?! Легкий смешок вырывается из него, а сам уже губу прикусывает, хотя взгляд все еще направлен в сторону радужных баночек, которые так привлекли Вики. — То, чего не делаешь ты, Бекс. — …что ты несешь? Я отъехала на пару часов, — руки складывает в районе груди, а сама из себя уже строит того самого обиженного ребенка, которого отчитывают за проступок. Выбеленная прядь волос выбивается из пучка, который она сделала на скорую руку, из-за чего ей приходится еще и заправить ее небрежно за ухо. — Не стоило сюда приходить тебе. — Ты это сейчас серьезно говоришь, верно? — улыбается больше язвительно, чем по-доброму, а взгляд и без того лисий еще больше сужается. — Сэми позвонил мне, потому что они играли с Вики в прятки, но найти он ее, представь себе, не смог. Ты представляешь, что вообще было в голове у него? Зрачки в темноте расширяются до предела, но она уже смотрит на дочь их, которая при одном лишь упоминании о себе рассмеялась, а после руки сложила в кулачок и преподнесла к лицу, пытаясь спрятаться вновь. Кудряшки ее растрепанные слишком напоминают того, кто сейчас так беспощадно снова режет нутро Ребекки, но и сделать она в данном случае ничего не может; одно лишь смирение спасет от взрыва. — Она бы нашлась в любом случае, — ресницами длинными хлопает, а попытки оправдаться все никак не оставляет. — Я обязательно посмотрю в следующий раз на то, как ты ее искать собираешься, когда она уже научилась выбегать на задний, блять, двор! Вздыхает тяжело, когда понимает, что все-таки выругался в присутствии дочери, а после ставит ее на пол кафельный, намекая, что Вики пора убираться отсюда подальше. Ребекка взглядом провожает ее, когда та уходит в гостиную комнату, где Сэми, как оказалось, разложился на диване и уснул, и Уокер-старшая даже не заметила его при поиске. По телевизору беззвучно крутятся подряд серии «Бивиса и Баттхеда», — и как же Ребекка сразу не заметила, ведь это буквально любимый мультсериал ее мужа. Дети бы не включили; Сэми прекрасно знает, что эта комедия — исключительно для взрослых, и только отец разрешает в тайне от глаз матери посматривать запретный для него мультфильм. — Ребекка, — строго проговаривает имя теперь, а после стреляет в нее таким же строгим взглядом. — У нас был уговор, что ты будешь поддерживать терапию, пока находишься один на один с детьми. — А ты мне обещал у венца чертового, Винни, — акцентирует внимание его прозвище, которое Уокер дала своему мужу еще в самом начале отношений. — Что не бросишь меня ни в горе, ни в радости! — Там не так говорится, Ребекка. И не увиливай от вопроса. Голову сначала склоняет, а после уголки рта ползут вверх, крайне широко, выдавая Бекку с потрохами, — она не хочет слушать данный абсурд. Глаза все еще остаются распахнутыми, даже не сужаются, из-за чего выглядит она довольно устрашающе. Легкий проблеск от соленых слез накатившихся очередных лишь виднеется в ее помутневших радужках. Смешок краткий, далее — более длительный и с долей издевки. — Да тебе какая вообще разница?! — вскидывает руками, но на месте они не остаются; уже исследует нервно ладонями свое тело, пытается обхватить себя в объятия от нарастающей паники перед тем, кто так душу беспощадно разрывает лишь при одном своем присутствии. — Выметайся, Винс, и более не возвращайся. Он стоит сначала секунд десять неподвижно, будто размышляет: а верно ли вообще поступает с самого начала, как решил, что им все же нужен развод? Смотрит пристально за тем, как у жены тремор рук все более заметным становится, а после понимает, что Ребекка снова впадает в приступ лишь из-за того, что видит его. Нужно убираться прочь, потому что лучше от его появления ей явно не станет. Обходит аккуратно ту, у которой пальцы вжаты в плечи свои до красных пятен характерных; старается даже не оборачиваться в ее сторону вновь, ведь любой контакт равняется ухудшению ситуации. Но Ребекку и это не устраивает, потому что не хочет его снова потерять. И посылать слишком глупо было, ведь Винчесто все же явился на порог их все еще общего дома. Ком подступает к горлу, когда понимает, что сейчас он снова уйдет, оставляя ее один на один с чувствами больными; и трясет ее от этого эгоизма, ведь лучше Уокер явно не делает ей, только если самому себе — любимому. — Если ты уйдешь, то только докажешь, что никогда не любил меня, — почти шепчет себе под нос, потому что боится услышать то самое согласие с ее паранойей. — Что все твои слова — ложь… — Что? — все-таки останавливается на пороге при выходе с кухни, а лицо его приобретает разъяренные нотки. — Я никогда не любил… тебя? — Да, Винс, — подбородок дрожит, из-за чего зубы клацают слышимо. Боится, что уйдет. Ну не может же опять. — Ты бросил меня после всего, что я сделала. Я тебе любовь всю свою отдала без остатка, Винни, я… — А я — нет, хочешь сказать? Губа верхняя чуть дергается, а после он лишь взглядом осуждающим окидывает Ребекку с ног до головы и снова пытается удалиться из этого дома лишь из-за того, что жена его и вправду любит обесценивать все его старания. И это раздражает. Очень сильно вымораживает, и мириться с данным фактом не менее сложно. А сама Ребекка уже готова задохнуться от безысходности, ведь сама не понимает: как же ей удержать Винчесто? Как спасти их союз, ведь без него ей попросту не жить. И признаться сложно, ну не способна она говорить прямо о своих чувствах; или хотя бы верно. Отталкивается с места слишком резво, а после подлетает к тумбе кухонной, вскрывая ящик со столовыми приборами. — Если ты переступишь за порог — я убью себя! — вскрикивает, а в ладонях уже нож стальной расположился, и заточен он до предела — острее быть не может. — А если попытаешься остановить меня, то я убью сначала тебя… а после — уже себя. Все равно убью себя, ты понял?! Винчесто же понимает, что в большинстве — это манипуляция, причем достаточно глупая и самая простая; но и все равно страх берет вверх из-за того, что Ребекка — само воплощение импульсивности, тем более в данный этап их жизни. Губы в нить тонкую складывает, а после смотрит на детей, которые все еще в гостинной находятся: Сэми по прежнему спит и никак не реагирует на крики своей матери, а Вики уже конкретно так уставилась в ламповый экран от телевизора, хотя изредка вертит головой в поисках родителей. Понимает ли она, что на данный момент творится в этом проклятом доме?.. и что Ребекка ведет не простой диалог с отцом, который будто и не должен был исчезать из памяти дочери? Один лишь Бог знает, что в голове у полуторагодовалого ребенка, но это явно не первый раз, когда что Вики, что Сэми приходится застать самых близких людей в достаточно неординарной ссоре. — Прекрати, — бросает отстраненно себе за спину, а после курс не меняет — все еще идет в сторону выхода из дома. Да, больно; да, не хочет оставлять ее одну. Но и вера в свою бесполезность сейчас сильнее. Пятки громко стучат о плитку жесткую, когда Ребекка понимает, что зацепиться не удается за Винса; буквально мчится к пролету между двумя комнатами, пытаясь выловить мужа взглядом. — Ты думаешь, я шучу?! — мокрые дорожки на щеках все же виднеются, и заметно их даже на расстоянии. Само лицо ее — бледное, а веки покрасневшие из-за того, что действительно не первый день и ночь в страданиях пребывает. — Ну постой же! — Бекс, ты прогоняла меня из дома пару минут назад, забыла? — закатывает глаза под верхние веки, а после оборачивается медленно к ней лицом. Между ними расстояние приличное, но у каждого ощущение такой близости невероятной, из-за чего кажется, что они буквально снова срослись в одно целое. — Черт, да что с тобой такое?! Тряска нижней губы уже схожа на истерию, которая накатывает стремительно, и душу у Ребекки сводит до боли от осознания, что они друг друга сейчас не понимают. Уверовал каждый в свою правду, и слышать иное не хотят. — Я люблю тебя… люблю тебя больше всех на свете, Винни, — сначала шепчет снова, и разобрать почти сложно, если четко не следить за движением ее губ. — Я умру без тебя, мне нет смысла бороться. — У тебя есть дети, — режет слишком беспощадно, но он просто не хочет верить в ее слова вновь. — Я люблю тебя! — вскрикивает так истошно, из-за чего сын их пробуждается, но резко не вскакивает с дивана, будто привык к подобному. Ребекка голову ненадолго поворачивает в сторону зоны, где дети находятся, но понимает, что просто не получится увести Винчесто на разговор в другое место — более безопасное от чужих ушей и глаз. — Мне не нужна эта жизнь без тебя. — Не говори так, Бекка, — у самого уже волнение дошло до точки кипения, где дальше — только срыв. Но он только и делает, что смотрит на своих же детей, которые не должны даже отдаленно смотреть на весь этот спектакль, где только Ребекка в главной роли, видимо. — Тебе просто нужно привыкнуть к новой реальности. Она не страшна, просто в ней не будет вечной печали из-за того, что мы друг другу не подходим. — Что?.. — вздыхает рвано, когда слышит последнюю фразу, а после в голове помутнение такое резкое наступает, из-за чего кажется, что синдром разбитого сердца именно ее настиг сегодня. Правда думает, что умирает, потому что так сильно не хочет делать шаг в неизвестность, где Винчесто больше не будет. Нет… нет, нет. Вертит головой в отрицании, даже представить себе не может новую реальность, которую ей так навязать пытаются. И не выбирала Ребекка такую жизнь; правда не хотела, просто ей так страшно из-за этой безумной любви, которую она испытывает к своему мужу, что хочется выпрыгнуть прямо из своего тела. Ее не могут любить, просто невозможно сделать этого, поэтому она не верит Винсу; как бы ни пыталась — просто не выходит. А сама же с ума сходит из-за того, что дает себе волю в проявлении чувств. Каждый раз обжигается, если разум сам себе придумывает бредни, которые Уокер даже не совершал. Просто верит, что если ее с детства не любили должным образом самые близкие — значит и тот, кого сердце бесповоротно выбрало, тоже бросит. Обязательно бросит, ведь все таким образом и поступали. Медленным шагом подходит к дивану, на котором уже и Вики уселась рядом с братом, но они оба молчат, наблюдают, боятся. Сэми — так точно, потому что уже осознание гораздо быстрее доходит до нейронов в мозгу. Хлопает ладонью по плечу сына, а у самой все еще нож заточенный во второй руке сжат. Целует кратко его в лобик, а у самой нет более никакой эмоции прописанной на лице; головой кивает в сторону лестницы, которая ведет на второй этаж, а Сэми без слов понимает, что мама просит уйти в комнату к себе и обязательно забрать с собой сестренку. Слишком смышленый и самостоятельный в свои шесть лет, потому что родители научили быть таким; их взаимоотношения — важнее, нежели детство легкое и непринужденное. Сэми спрыгивает с сидушки, а сам уже рукой стягивает младшую за собой, а та — без лишних пререканий — соглашается уйти за братом, потому что с ним ей, как минимум, интересно проживать все эти детские бесполезные будни. Ребекка же взгляд синих печальных радужек поднимает снова, устремляет четко на мужа, который лишь с непониманием наблюдает за тем, что собирается сделать жена следом. Возможно, наконец-то осознала, что если и скандалить, то явно не при детях. Что пора поберечь и их нервы с рождения, потому что как только они вырастут — не дай Бог станут таким же подобием; ее подобием. Винчесто и вправду уже готов на разговор, наблюдая за тем, как Ребекка вроде бы сдается, не дает волю своим эмоциям и готова прежде всего думать головой, а не сразу действовать, словно она — маленький ребенок, а не Сэми или Вики; размышлять, будто не каждое ее действие — простительное. Смотрит то на мужа, то на детей, которые уже на лестнице по ступенькам взбираются на второй этаж дома. Мечется туда-сюда в попытках понять: что же ей делать дальше, ведь Винс, как ей кажется, даже не собирается слышать, понимать, вновь оставаться здесь — рядом, пытаясь выстроить здоровые отношения в семье. Снова удушье, и настолько тяжело от него, что хочется избавиться прямо сейчас от тяжести гнетущей. И блефует Ребекка крайне редко; не в ее это стиле, а вдобавок — она самая настоящая спортсменка; целеустремленная и неумеющая проигрывать. Недолго думая, одним лишь легким взмахом руки, четкая, глубокая линия прорезается вдоль предплечья, да абы как — абсолютно не думая о последствия, и каким же будет все же некрасивым этот шрам. И если надо дальше — Ребекка и в сердце готова вонзить это острие, лишь бы жизни без Винса не представлять; а тем более — не проживать. И стоит только Винчесто осознать произошедшее, как из раны уже сочится алая кровь, которая стремительно стекает струйкой по запястью, а после на ковер бежевого цвета. — Ты чокнулась?! — словно не своим голосом вскрикивает он, а после подбегает к Ребекке, которая уже не плачет — как минимум — на показ. Она лишь стоит неподвижно, наблюдает за струей красной, и слезы такой же видимой дорожкой стекают по щекам розовым, только их она не контролирует. И лишь миллиметр их разделяет, но Уокер шаг назад делает уверено, чтобы Винс просто не смог коснуться ее. Внутри ликует тот самый демон — безусловно, но и боится, что все его беспокойство — фальшь; он будет здесь, сейчас — рядом, а после исчезнет, как и обещал. — Хватит! — головой быстро машет, из-за чего волосы золотистые еще больше приходят в растрепанный вид, а сама уже заходит за спинку дивана, думая, что таким образом огородит себя от мужа, у которого на лице не только ярость теперь блещет, но и самый настоящий животный страх. — Я не нужна тебе! Ты никогда не полюбишь меня так же сильно, как я тебя! — и снова все же вылетают из нее фразы навзрыд, из-за чего хрипнет ее голос еще сильнее. — Мне легче уйти из твоей жизни, нежели я буду заставлять тебя страдать из-за… — Бекс… — ладони вперед вытягивает, а взгляд взволнованный все еще мечется от руки окровавленной к ножу, которым Ребекка так ловко размахивает в разные стороны от себя. — Бекки, — произносит наконец-то и сам ее имя так, как только она позволяла тому самому Винни называть себя. — Прошу, успокойся и положи нож. — Нет! — еще громче взвывает, да так громко, что, скорее всего, соседи из других секторов слышат ее нервный припадок. — Я не хочу жить без тебя! — Так ты и не будешь жить без меня, Бекки! Я люблю тебя намного сильнее, чем тебе кажется, — смягчается, когда произносит, потому что говорит правду своей жене и совершенно не врет; просто не умеет ей лгать, не хватает сил сдерживаться долго, даже если сказанная неправда — во благо. — Я не могу и сам представить и дня без тебя, и все это время, пока меня не было с тобой — была не меньшая пытка, — делает шаг вперед, но крайне неуверенный, ведь знает, что Ребекка под аффектом равняется полной непредсказуемости. — Я правду тебе говорю, Бекки. И мне нет смысла врать тебе о чувствах, когда мое сердце буквально забилось лишь благодаря тебе. И Винс опять ни капли не сожалеет о сказанном, ведь лжи в этих фразах попросту нет. Наступит даже если день, когда он больше не вернется — весь мир этот грязный, подлый, блядский должен знать о том, что он, скорее, сдохнет лишь с одной любовью к Ребекке, чертовой, Уокер, нежели предпримет с нею попытки выстроить жизнь иначе; к той самой, которая когда-то согласилась бросить все ради него, ведь иначе он останется самым паршивым персонажем в своей же недописанной истории, потому что только с ней она имеет смысл быть оконченной; с закрытым финалом, чтоб без всяких выдумок сумасшедших. Порозовевшие белки еще сильнее приобретают оттенок из-за того, что глаза щиплет от слез соленых, но взгляд мутнеет ее сильнее, когда он цепляется за Сэми, который все же решил выглянуть сверху лестницы обратно в гостиную. Конечно, скандалы для детей — не дикость, но такие крики будут пугать всегда. Хватка ослабевает, и нож прямо наконечником падает на пол, а после же Ребекка — за ним. Рядом. Голову вскидывает кверху, веки жмурит до боли, а сама продолжает плакать от бессилия, ведь и жизнь не может начать с чистого листа, и от Винса избавиться не может себе позволить. Просто не выйдет; она любит его, и понимает только в моменте, когда все висит на чертовом волоске. — Я… я-я… — протягивает, а Винчесто уже подлетает к ней, усаживаясь на колени рядом. В ладони две крупные кладет осторожно, с огромной долей заботы, ее предплечье с увечьем глубоким, но все равно внимательно вслушивается в каждое слово, которое Ребекка старается выговорить. — …прости-и меня! — тянет жалобно; капли предательские из глаз стекают уже и в рот, какие-то на пол падают, оставляя за собой мокрые пятна на паркете. — Я не хочу тебя пугать… не хочу причинять боль. Не хочу, чтобы ты боялся меня… Винчесто все-таки закрывает глаза на то, что его темно-синее поло может испачкать в крови алой; обнимает жену свою так крепко, из-за чего лицом Ребекка утыкается прямо в его плечо, оставляя и на нем следы влажные. Плачет громко и горько, что у Винса внутри все переворачивается, и он путается в своих же догадках: ей и с ним плохо, а без него — еще хуже. Доказать не может Бекке, что без его присутствия в жизни — она станет счастливее, стабильнее… Просто невозможно сделать этого, ведь не может смотреть и секунды спокойно на ее неподдельные страдания. Ладонь мужская ложится на спину Ребекке, аккуратно, медленно поглаживает ее кожу через ткань майки — уже не — цвета телесного. Пятна багряные хаотично на ней застыли, и уже сам разум придумывает за Винчесто, что, помимо цветочного аромата, от Бекки так и разит запахом металла и смерти. — Ты останешься сегодня? — всхлипывает, щекой прислоняется к грудине своего мужа. Пальцы только сильнее вжимаются в ее тело от вопроса заданного, ведь конечно Винс не оставит свою Бекки в таком состоянии. Просто совесть не позволит, потому что не простит себе, если она в агонии что-либо сотворит с собой, что понесет за собой необратимые последствия. Голову чуть склоняет в сторону пролета лестничного, где все еще на ступеньке сидит их сын, и в глазах у него вырисовывается самый настоящий голубой испуг. Ладонь Сэми все еще крепко обхватывает кисть тоненькую своей сестры, но у Вики только за счет возраста нет понимания происходящего, но на личике тоже улыбки не красуется. Наверное, крики и ее успели устрашить, хоть и к подобному поведению своей мамы она тоже должна была привыкнуть. Дети — словно губки, только вот не дай Боже пробудить в них то же самое, что испытывают не совсем ментально здоровые родители… или родитель. Брови темные сводятся к переносице, и в страхе видимом в глазах все еще Винчесто обратно оборачивает к Ребекке, а после целует ее нежно в макушку, улавливая все же от волос тот самый запах лаванды. — Я никогда не уйду от тебя, Бекки.

━━━━━⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧━━━━━

Black Sabbath — War Pigs

Тем самым днем, когда Люциферу предоставилась та самая навязчивая возможность, — которая сама же преследовала его с того самого момента, как мозг решил закрепить где-то на подкорке появление девчонки, которая по непонятной для него причине действительно привязалась лишь своей энергетикой, ничего для этого не делая, — он неким образом проебал все вероятности адекватного знакомства. Ни во время ограбления, когда на лице Вики Уокер виднеется лишь злоба, и то — она направлена по большей части на брата-идиота, который, будучи с прекрасным умом и невероятной смекалкой, все же решил, что сестра его не обладает такой генетической особенностью, — глубинная ошибка. Ни во время перепалок в этом блядском «Доппельгангере», от которого уже воротит всем нутром после всех изменений, последующих из-за быстрого роста и кучи неудач по жизни. Ни по социальным сетям, где ответа не дождешься до момента, пока Уокер не вернется поздно вечером домой и, может, даже найдет в себе силы включить компьютер. И дело вовсе не в том, что его лучший друг, — Мальбонте, — более прямолинейный и, скорее, настойчивый, ведь если что-то сильно запало не в душу, но в яйца, которые уже вот-вот лопнут от отсутствия секса в течение недели, — его не остановить. Вся причина лишь в том, что Люцифер никак не думал, что в нем пробудится давно забытое чувство — интерес к противоположному полу в моменте полной разрухи в своей жизни. Как правило: пока все кругом не придет на круги своя — не лезь, сука, в чувства; а тем более — не думай о том, как завоевать хрупкое сердечко той, которую ты даже толком не знаешь. Взглянуть лишь на Сэми — встанет все по полочкам; каждая пыльная идея обретет уже ответ заранее — Вики Уокер будет такой же сумасшедшей, как и ее братец, просто с Сэми не нужно долбиться в десна. Слава Богу, он Уокер с членом между ног, а значит, что дружба с ним — не страшное событие, ведь есть игрок куда тяжелее — Мальбонте. И вообще: Де Анжелису нет дела до Вики, параллельно же, правда, но ровно до того момента, пока снова не видит дрожь ее ресниц, которые так изящно оттеняют ее ну просто огроменные голубые глазища. Сам того не понимает, почему так неистово тянет, когда по факту самому сейчас тяжело выживать; о какой ответственности можно говорить? Что Сантино, что Лилит, — они всегда учили его, как мужчину, что нужно всегда брать под свое крыло ту, которую ты выбрал; ту, которая к сердцу ключик нашла, потому что таких по жизни — единицы. Но пока мать сейчас борется со смертельной болезнью; пока отец разгребает всю разруху в своем бизнесе, который пострадал из-за кризиса, начавшегося в прошлом году; пока сам Люцифер не может повлиять на ситуацию в семье из-за того, что и его работа пошла по одной сплошной пизде несусветного размера, — какая, нахуй, Вики Уокер? Оставить ее где-то глубоко надо в чердаке темном своих мыслей, чтобы не возвращаться более даже к идее того, что можно с девчонкой как-то сблизиться. Правда, фраза Лилит слишком осязаемая тоже борется с его выточенным похуизмом: «Если екнуло хоть раз, солнышко, то поверь — отпускать ни в коем случае нельзя.» И эта нить невидимая, но такая ощутимая, которая образовалась между Люцифером и Вики еще в день, когда он дулом двуствольным буквально грозился снести ей мордашку красивую такую, — абсурд же. Хотя… может обычная мысль о том, что Де Анжелис никогда не очерствеет, и характер, переданный в большей степени от матери, не сможет измениться под гнетом жизненных обстоятельств, а значит — и чувства новые, как обыкновенный цикл, который отрицать просто смысла нет. Только вот проблема все равно явилась нежданно, — как и сама Вики в автосервисе тем днем, — Люцифер слишком накурился, из-за чего его речевой аппарат был неспособен на длительный диалог, да и вообще — дай Бог из этого черта вылетит хотя бы банальный ответ в таком состоянии. И лишь осознав тот факт, что Уокер стоит уже перед ним и несет какой-то бред, который понятен только ей, — внутри такой же чертик скачет и кричит: «Ответь ей срочно, вдруг это наш шанс!» И только благодаря как раз голосу, который никаким образом не отвечает за разум, Люцифер все же позволяет Вики пробираться дальше, полностью захватывая, переебывая безжалостно его сердце, которое вообще болеть не имеет право из-за интереса к кому-либо. Нельзя, нельзя, но — все же можно, как минимум так думает обдолбанный косяком чертик в Люцифере, да и не способен он страдать от излишних и непонятных травм, вызывающих крайне странные типы привязанности. Далее, когда Вики так и не решилась рассказать о том, что побудило ее припереться в их «чистилище» в таком состоянии, да и сам Люцифер просто постеснялся вторгнуться в ее личное пространство, которое огорожено бетонной высокой стеной, — они молча уселись друг напротив друга, изредка обсуждая абсолютно глупые и несуразные бытовые проблемы, иногда выходя на уровень глобальных; ну, как сказать, Вики просто отвечала на достаточно краткие вопросы, ведь у Де Анжелиса трава была сорта, которая должна убить, а не оставить в здравии, — так легче уходить в себя и только, ведь мозг даже не способен генерировать все страшные картинки будущего, которое никак не может быть известным; и именно ее лепетание иногда выдавало вопросы, касающиеся веры в людей, голодания в Африке, и в целом — о всякой прочей ерунде, но Люциферу попросту было тяжело сконцентрироваться на каждом слове. Зато взгляд его так и бегал по собеседнику с изучающей перспективой; потому что красота — это самое банальное, что можно выявить в Уокер, ведь это обыкновенный и неоспоримый факт. Зато ее ямочки на щеках, которые появляются чаще всего в неком расстройстве — именно то, что цепляет в первую очередь; и ее грусть достаточно знакомо ощущается даже в кратких фразах вкинутых. А что касается кончиков волос, которые все же от влаги имеют свойство выдавать их пористость и волнистость, — то, что не способен подметить первый встречный, который только и видит в ней общую обложку, а не детали, дополняющие Вики. И молчание с ней — куда более комфортное, чем постоянное копание в голове собеседника, ведь видно, что Уокер этого попросту ненужно; если она доверится кому-то — то времени не сосчитать и вправду, и читает это Люцифер в ней даже сквозь пелену, которая образовалась из-за накура сильного, и он уже прибивает его тело конкретно в кресло, в котором Де Анжелис расположился. И Вики того же мнения, только внутри нее щелкает каждый раз отрицание, потому что как раз именно она совершенно другого сорта человек; именно тот самый, который вырос в обстановке, где любовь, как нечто больное и невыносимое. Она ломает, режет, выбивает все остатки радости, потому что если подобраться слишком близко — точно рану оставит, которая будет несовместима с жизнью. Но Уокер было спокойно, уютно, даже несмотря на то, что она невооруженным взглядом отличила трезвого Люцифера от того, который расселся в автосервисе перед ней; но и это не его вина, ведь было понятно, что он точно по такой же причине прячется здесь от мира, который беспощадно начал испытывать на прочность эти две души. Только вот Де Анжелис будет куда сильнее этих невзгод, просто сам этого особо осознает; а Вики если допустит к себе еще одну проблему, которая разрушит только ее, то тогда она не оклемается даже после сотни капельниц. Именно так она думает, потому что Ребекка — банальное, но правдивое доказательство. И прямо сейчас хрупкое тельце Вики снова уселось на кресло то самое, где сидел Люцифер в тот день, только на ее лице снова самая не пробиваемая маска натянута, потому что теперь вокруг происходит очередная вакханалия, к которой ей нужно срочно привыкнуть; она сама приняла решение остаться здесь — со всеми. И винить в этом можно кого угодно, но ведь поздно уже, когда человек осознанно остается здесь лишь из-за своего брата, перед которым она слабость ни в коем случае показывать не хочет теперь, потому что и сам Сэми позволил себе такой излишек, как показать иную версию себя. На улице — темень, и заметно ее даже через окна, которые слишком близко расположены к потолку, и разглядеть можно небо только при условии, если шею все еще не так проблематично наклонять, чтобы голову запрокинуть кверху. И значит это все только одно единственное — вечереет, а значит Эллиот скоро задницу свою поднимет с кровати, на которой по-любому разлегся после тяжелых будней, связанных с восстановлением ущерба в своем пабе. Мальбонте уже во всю голову увлечен своими хакерскими делишками в ноутбуке, отчего все в шоке пребывают: он умеет молчать, а еще с пользой проводить свое время. Но если быть честными друг с другом, никто Рэйвенскрофта и не считает за тупицу, потому что он и вправду одаренный; умен был всегда не по годам и, скорее всего, это — его дар. Возможно, в жизни он отключается полноценно от управления своим же телом только из-за того, что тащить за собой бремя заучки — для лохни занятие; но что касается программирования, аналитики, всей информационной системы и безопасности, — Мальбонте самый главный специалист среди друзей, а может даже на весь Бристоль. Просто он выбрал совершенно иной путь, потому что гениям компьютерным уж слишком скучно живется. Как только закончился учебный день, Ости снова вернулась в строй, но она уже была куда более спокойной, нежели с самого утра. Скорее всего, за счет пройденного опыта, Рид поняла, что пререкаться — бесполезно, и лучше быть начеку, чтобы в любой момент быть на связи с остальными в случае, если понадобится помощь. Ости всегда была некой «палочкой-выручалочкой» в банде, потому что если Сэми попросту не подпускал Мими к переговорам с каким-либо странными личностями мужского пола, то с ее подругой проблем не возникало никогда. Да и если говорить откровенно, Мими, конечно, может заговорить любого и иногда даже мертвого из могилы достать, но Ости Рид — иная. Стоит ей лишь глазками посверкать, как почти каждый партнер, с которым им приходилось иметь дело, растекался сидя на стуле, а в штанах уже настолько тесно было, что фраза: «я согласен» — вылетала быстрее, чем когда-либо, ведь под юбку к такой красотке залезть хочется куда сильнее. Не сказать, что мужская часть банды прознала буквальную сексуальность и харизму их общей подружки, но они верили, что большинство мужчин — ебаные козлы, к которым подход нужен куда более простой, чем кажется изначально. И даже если Ости отправляли как отвлекающий маневр ради того, чтобы безопаснее провести сделку с тем же Саймоном и угнать машину того, кто из города еще не скоро уберется своим ходом, — она никогда не подводила. Возможно, просто опыта у всех вместе взятых крайне мало, из-за чего им не приходилось тягаться с более серьезными проблемами, но в данный период времени Рид — лучшее, что с бандой могло происходить. Если бы их команда вышла когда-то на более крупный уровень, а не разовые угоны, которые организовываются лишь при наличии денег, чтобы выплатить их Сайксу и получить согласие на хорошую сделку, то Ости определенно стала той самой «матерью», только вот ее роль, как и всех остальных здесь — зеленых — другая; да и попахивало бы это неким инцестом, прозванным ради шутки, ведь в этой «матери» побывало как минимум два члена банды. И если бы Рид имела такое же отношение к любви, как и Мими — здоровое, окрыленное; где слово «семья» — имеет особое значение, и эту ячейку общества хочется создать когда-то в далеком будущем при наличии спокойной жизни, то Ости — просто наплевать. Скорее, ее мировоззрение схоже с жизненной позицией Мальбонте, только в более здравом ключе. Им двоим просто не нужны взаимоотношения глубокие с партнерами, поэтому они и становятся ими только на одну ночь. И, естественно, многие догадываются, что у Ости была и связь с тем же Рэйвенскрофтом, и с кем-либо еще, но самая очевидная — безусловно — с Люцифером. Просто нравится ей перчинку добавлять некую в свою жизнь, потому что если Де Анжелис буквально любит все, что связано с сексом, и вдруг дело доходит до постели, то ему важна каждая деталь; а Малем управляет исключительно животный инстинкт; это значит, что и с ним иногда хочется пообщаться в ином ключе. При удобном случае, если сильно захотеть, то почти каждый может разузнать как минимум размер, который любой из — скрываемых и нет — партнеров носят в штанах. Самое главное, чтобы собственничество Ости, которое ей привито словно с рождения, никак не конфликтовало внутри их круга, потому что если Мендес просто — лучшая подруга, которая никогда и ни за что не переспит с тем, кто ей толком не нравится; то если вдруг внимание мужского пола резко переметнется к другой девушке — это будет их общий личный конец. Мими часто отчитывала Ости за такие двойные стандарты, но именно так и проявлялась самая главная семейная травма Рид, где она одновременно и желала быть любимой, так и отрицала все рядом стоящее со словом «любовь». Она ни в коем случае не боится, нет; просто вкус свободы слишком ценен, а большинство пар приходят к расставанию буквально через полгода после начала отношений. Ну и зачем оно ей надо? Ладонью подпирает щеку, а сама буквально витает в облаках, ведь пары по архитектурному искусству знатно выматывают организм, несмотря на то, что Ости всего двадцать один год. Веки вот-вот и закроют глаза с радужками изумрудного цвета, но она борется до последнего; вслушивается в диалог позади себя, но толком смысл уловить не может. Ости Рид устала, на сегодня — все. А вот Уокер, которая сидит почти не двигаясь напротив Рид, — все же взглядом проводит почти по каждому, кто по зоне сбора носится, как ужаленный в задницу; а тем более — ее брат, который из сейфа металлического снова вытаскивает тот самый дробовик, от которого у Вики скорее постравматический синдром разовьется, нежели она когда-то сможет спокойно развидеть Сэми в таком амплуа. — Зачем он тебе? — Бог свидетель, но кажется, что у Вики цвет глаз сменился на черный в моменте от злости, которая мигом начала переполнять ее жилки вперемешку с кровью. Но их мимика — почти копия, только вот Сэми не так сильно сдерживается порой, из-за чего его недовольство, которое и без того подпитывается лишь одним присутствием сестры в иной версии его жизни, замечается остальными. С грохотом кладет оружие на стол железный, вскрывает, а после начинает по пуле поочередно вставлять в него, но зенками все еще сверлит Вики. Только вот его раздражение лишь петлей обмотано вокруг шеи; сам прекрасно понимает, старается осознать, что это только по его вине сестра сидит прямо на этом обшарпанном кресле. — Вдруг по пути решит еще раз грабануть кого-то, — вкидывает бесцеремонно Ади, который яблоко зеленое подкидывает кверху, вылавливая его каждый раз в воздухе. — Да когда же ты свой рот закроешь уже? — рычит себе под нос, а после глаза закатывает, пытаясь сосредоточиться на сборе оружия. Но нервишки так сильно шалят, что Сэми самого себя не узнает, ведь ранее каждый его поступок не был в разделе специальной отслежки; а теперь его словно с датчиком движения отправляют на задание, а при малейшем проебе — отчитывание ожидается. Мими мимо него проходит, пальчиками легонько щекочет за бока, из-за чего Уокер дергается и швыряет железный ствол обратно на стол, и звук от удара заставляет ее вздрогнуть. Губы поджимает лишь, но встревать в дискуссию с ним даже не собирается. Выяснять отношения с Сэми — просто ни к чему, и без этого проблем между ними скопилось достаточно, а беситься от еще более-менее «ангельского» поведения — бестолку. Мендес плюхается на диван, а после пристально наблюдает за Мальбонте, который все еще пальцами шустро клацает по клавиатуре, вбивая свои заумные коды построчно. — Да ты оказывается умеешь молчать, — отшучивается Мими, а после снова смотрит на Сэми, который уселся на стул рядом со столом и держит меж ног двустволку. В мыслях позволяет себе затеряться, пока все отвлечены, и это беспокоит Мендес не менее, но есть ли все еще смысл лезть к нему в душу со своими расспросами, когда в ответ получаешь лишь одну злобу необоснованную? Чертовый кризис в отношениях только до конца растаптывает еще не заведенную тему. — Маль, — пытается окликнуть все еще друга. — Каким образом ты собираешься отслеживать Эллиота, когда вы не дали и шанса Вики даже жучок ему подложить? Рэйвенскрофт все-таки скосил взгляд, потому что Мими и вправду надоедала частенько своим жужжанием под ухо; но и понимал он, конечно, что таким образом она избавляется от излишней нервозности. Чем больше болтовни — тем лучше ей же самой; что будет с остальными… да не ее это забота. Мендес не виновата, что у них мозг плавится от обыденности. — Мне достаточно его номера телефона, — резво разворачивается на стуле на колесиках, а руки складывает в замок и расположены они уже на его ляжках. Нога чуть подрагивает, но лицо снова приобретает язвительную нотку. — Как минимум для того, чтобы узнать, куда этот осел намылил свои яйца под вечер. — Так… а прослушка?.. — Вики руки — наоборот же — складывает в районе груди, а сама почти не моргает, когда сталкивается взглядами с Мальбонте, который только и рад хоть такой тактильности в воздухе неощутимой. — На то он и ослина тупоголовая, что носится везде с одним номером телефона. Мне ничего не доставляет проблем, чтобы подключиться по IP-сети к его сотовому, — чуть губу прикусывает, а сощуренные глазки уже бегают по телу Уокер. — Я же умный, выскочка, верно? — Только если в эту секунду, — улыбается широко, но больше наиграно, что заставляет Рэйфенскрофта передразнить ее же физиономию; и это действительно на мгновение смешит Вики уже искренне. — Такая ты смешная, конечно, — колесики стула проезжаются по полу стремительно еще ближе к месту, где уселась Уокер, но сама Вики — неподвижна, лишь наблюдает за действиями, которые предпринимает Маль в ее сторону. — Может, все же, дашь мне шанс? Игривая ухмылка расползается у него по лицу, а в этот же момент — что Сэми, что Ости одновременно оборачиваются в сторону воркующего Рэйвенскрофта и просто ушам своим не верят, что он позволяет себе так открыто катить свои яйца в сторону и сестры… и незнакомки, которая, кажется, сейчас перенимает на себя все внимание только из-за своего резкого появления в банде. Да нет в Уокер ничего такого, чтобы могло перебить Ости и ее красоту с харизмой вперемешку. — Маль-бон-те, — произносит Вики, проговаривая каждый слог в его имени. — Дай мне шанс прожить хоть один день без твоей обсессии на мне. В эту же секунду и Люцифер в тихую сам с собой в уединении посмеивается, краем уха подслушивая разговоры на другом конце помещения. Все копается в тех самых документах, которые разбирает несколько дней подряд, и в них собрана вся соскребенная информация, известная про Саймона и Эллиота; и он так и старается продумать точный план, как грамотнее выставить угон машины Элла в этот вечер за подставу со стороны Сайкса. И каким бы образом обвести самого Саймона вокруг носа, чтобы тот попросту не связал последние события произошедшие между собой, а после не приперся к шпане уличной в сервис в попытках каждому снести морду, как минимум. Только вот пока каждый даже и не задумывается о том, как внутри их социальной жизни развивается конфликт не только на почве того: кто быстрее сможет достучаться до душонки Вики Уокер, — Мальбонте или все же Люцифер; но и ломается тотальный контроль со стороны Сэми, что тот просто представить себе не мог, чтобы кто-то так бесцеремонно хотел залезть под юбку к его, блять, сестре; а так же и Рид сейчас лопнет от злости, хоть толком еще и не успела подметить для себя неизвестные повадки Де Анжелиса, со стороны которого она никогда не видела какого-то большего интереса, как по пьяне сбросить груз на безответственной связи с ней. Зато Маль, который и ее не меньше всех частенько раздражает, — сейчас доведет Ости до приступа бешенства, когда пена должна уже течь изо рта. Звук складывающегося дробовика заставляет обратить на себя внимание, а вместе с ним снова Сэми стоит; тряпкой после протирает до блеска ствол, а сам разъяренным взглядом сверлит то Люцифера, то Мальбонте. Губы поджимает, и уголки рта сильно напрягаются, как будто уже силой старается себя заткнуть, лишь бы дерьма не наговорить что одному, что второму. — Цирк, не более, — шипит ядовито, а после хватает сумку, ремешок вешает на плечо и движется в сторону выхода. Бровь лишь изгибается одна у Де Анжелиса, но взгляд довольно спокойный, больше даже озорной. Смотрит так длительно на Уокера своими черными радужками, а сам не осознает, что ухмылка слишком сильно заметна для брата Вики, как минимум. — У вас спермотоксикоз? — вскидывает уже руками, но старается громко не говорить, потому что попросту не хочет, чтобы остальные тоже стали акцентировать свое внимание на новой прибывшей «игрушке». — Может мне вам купон в дрочильню подарить? Де Анжелис за Сэми же сумку подбирает с инструментами для того, чтобы помочь загрузить багажник машины, но взгляд все такой же, только теперь проблеск издевки заметен в нем, что еще сильнее выводит Уокера из себя, а после он даже дверь не придерживает — просто захлопывает за собой, давая понять всем своим видом Люциферу, что ему противны все эти мнимые влюбленности в его — ну правда — пиздец, какую красивую сестру. — Да я и сам справлюсь, — отшучивается, из-за чего смешок вырывается автономно, и Люцифер выходит за Сэми уже в ожидании, что тот ему мозг весь проклюет во время пути к парковке, где Эллиот оставил свой «Range Rover».