Игра разума

В штабе было душно. Кондиционер работал на полную, но от множества мониторов исходил сухой жар, смешиваясь с запахом переслащенного чая и старого печенья. Лайт сидел на диване, поджав под себя ногу, и делал вид, что читает «Преступление и наказание» — Эл настоял на классике, заявив, что «русская литература полезна для понимания мотивов убийц». На самом деле Лайт уже двадцать минут смотрел в одну строчку, а мысли блуждали где-то в районе вчерашнего вечера, когда Эл впервые застегнул наручники не на себе, а просто обмотал цепочку вокруг их ладоней. Это было глупо. Нелогично. Но от того самого момента на внутренней стороне запястья осталось невидимое тепло. Эл сидел на своём обычном месте — в кресле, поджав колени к подбородку, розовые носки касались друг друга. Большой палец левой руки он засунул в рот и слегка покусывал, глядя на экран ноутбука. Рядом, на столике, громоздилась башенка из пустых чашек. В углу комнаты, у окна, молча сидела Миса. Она вязала. Серый шарф, который рос с пугающей быстротой, — спицы мелькали в её тонких пальцах с неестественной синхронностью. Эл разрешил ей оставаться в штабе после того, как не смог доказать её причастность к убийствам. Формально она была «свидетелем» и «добровольным помощником», фактически — третьим узником, только без наручников. Лайт старался на неё не смотреть. Взгляд Мисы, когда она ловила его глаза, был слишком пристальным, слишком знающим. Таким взглядом смотрят на любимую игрушку, которая сломалась, но которую ещё можно починить. — Переключи на новости, — не оборачиваясь, бросил Эл. Лайт потянулся к пульту. На экране поплыла заставка вечернего выпуска. Ведущий — усталый мужчина с идеальной укладкой — начал привычное: «Добрый вечер. Специальный репортаж о продолжающемся расследовании дела Киры...» Миса подняла голову. Спицы на секунду замерли, потом снова застучали. — Сегодня в редакцию поступила видеозапись, — голос ведущего стал серьёзнее, — автором которой, судя по характерному стилю, является сам Кира. Наш технический отдел подтвердил, что подделка маловероятна. Предупреждаем: содержание может вызвать тревогу. Лайт почувствовал, как затылок покрывается холодным потом. Рядом с ним Эл замер — даже палец во рту остановился. На экране возникла фигура. Человек в мешковатой одежде — пол не определить. Лицо скрыто плотной тканью, поверх которой натянута медицинская маска и тёмные очки. Голос — неестественно низкий, с металлическим оттенком, явно пропущенный через модулятор. — Я — Кира, — произнёс голос. — И я обращаюсь к одному конкретному человеку. К тому, кто называет себя буквой. Эл выпрямился. Медленно, почти плавно, как кошка, готовящаяся к прыжку. — Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, — продолжал голос. — Ты веришь, что твой интеллект выше любой ловушки. Но ты даже не представляешь, кто находится в одной с тобой комнате. Ты прикасаешься к нему. Маленький шрам, полумесяц, на левой тазовой кости. Ты его видел, правда? Спроси себя: почему тело помнит то, что стёрто из головы? Лайт почувствовал, как кровь отливает от лица. Он машинально дёрнул рукой, натянув цепочку наручников — Эл, в отличие от прошлых дней, снова застегнул их на себе, и сейчас металлическая лента туго соединяла их запястья.  — Ты боишься правды, — голос Киры стал тише, почти ласковым. — Ты боишься, что, когда он вспомнит, он вычеркнет тебя. Но ты не отступишься. Ведь любовь делает слепым даже самого зрячего, Верно?  Изображение погасло. Ведущий что-то говорил про «беспрецедентное обращение» и «психологическое давление», но Лайт уже не слышал. Он смотрел на Эл.   Детектив не двигался. Его лицо было бледнее обычного — если такое вообще возможно. Чёрные глаза, обычно бегающие, сканирующие пространство, сейчас застыли. Он смотрел в одну точку на экране, где уже шла реклама стирального порошка. — Эл, — тихо позвал Лайт. — Молчи, — ответил Эл. Голос был ровным, без интонаций. Это пугало больше, чем крик. Из угла донеслось деликатное покашливание. Миса отложила вязание и смотрела на них обоих с выражением озабоченной невинности. — Это ужасно, — сказала она мягко. — Кира… он знает про Лайта такие вещи. Значит, он где-то рядом. Возможно, даже среди нас. Лайт резко повернулся к ней. В её глазах не было ни тени фальши — только тревога и, может быть, чуть-чуть… удовлетворения? Нет, показалось. — Как ты думаешь, Рюдзаки-кун? — продолжила Миса, наклонив голову. — Может, этот Кира — кто-то из твоих помощников? Или... Она не договорила. Эл поднял руку — ту, что была свободна от наручников, — и жестом велел ей замолчать. Миса послушно закрыла рот, но в уголках её губ затаилась маленькая, почти незаметная улыбка. Лайт заметил её. И почему-то от этой улыбки ему стало страшнее, чем от любого обращения Киры. Всего через несколько мгновений, Эл произнес короткое — Миса, выйди. — После чего Миса встала отложив спицы в сторону, покинула помещение оставив их наедине.  — Лайт, подойди. — Эл разрушил тишину.  Лайт молча, медленно направился к детективу. Оказавшись перед ним, он застыл в ожидании его следующих действий.  — Ближе, — сказал Эл. Лайт сделал шаг. Теперь он стоял прямо перед стулом, почти вплотную. Эл смотрел на его джинсы — туда, где левая тазовая кость уходила под ткань. Он протянул руки. Медленно. Пальцы дрожали едва заметно, но Лайт видел. Эл не был уверен. Он помнил шрам — видел его мельком, когда они были слишком заняты другим. Теперь он хотел рассмотреть. Убедиться. Потому что Кира не врёт. И если шрам есть — Значит, Кира прав во всём остальном. Эл коснулся пуговицы джинсов. Кончиками холодных пальцев, Расстегнул. Молния — звук рвущейся ткани, резкий в тишине. Лайт не шевелился. Только смотрел сверху вниз на чёрную макушку. Эл приспустил джинсы — чуть-чуть, на несколько сантиметров. Отогнул край белья. Левый бок — кожа бледная, почти прозрачная в тусклом свете ночника. Шрам. Маленький, бледный, в форме полумесяца. Тонкая полоска, чуть блестящая — старая, зажившая давно. Эл замер. Не дышал. Пальцы его застыли на краю джинсов. Он провёл большим пальцем по шраму. Медленно. Снизу вверх, по дуге. Подушечка пальца скользнула по гладкой, чуть выпуклой ткани рубца — отличить от здоровой кожи можно было только на ощупь. Эл нажал чуть сильнее — как будто хотел стереть, убрать, заставить исчезнуть. Но шрам оставался и останется навсегда. Лайт коротко выдохнул. Горячая волна поднялась от низа живота, ударила в пах, разлилась по бёдрам. Короткое, острое возбуждение — как удар тока. Лайт стиснул челюсть, чтобы не издать ни звука. Но дышать стало тяжелее. Эл поднял глаза. Посмотрел снизу вверх — на лицо Лайта, на его расширенные зрачки, на чуть приоткрытые губы. Понял всё без слов. — Чувствуешь? — спросил тихо. — Не твоё дело, — ответил Лайт. Голос сел. Эл убрал руку. Застегнул джинсы — не глядя, на ощупь. Поправил ткань. Поднялся со стула. — Шрам есть, — сказал он. — Кира не солгал. — Я знаю, — ответил Лайт. Они смотрели друг на друга. Оба тяжело дышали. Наручники тихо звенели между ними.

***

Эл сидел в кресле скрестив ноги и кусал большой палец, глядя на спящего Лайта. Тот устроился на диване, подложив под голову свёрнутую куртку. Наручники были застёгнуты — одно кольцо на запястье Эл, второе на запястье Лайта. Цепочка свисала до пола, поблёскивая в тусклом свете ночника. Эл смотрел не на лицо. Он смотрел на край джинсов, спущенных на талии, туда, где под тканью скрывалась левая тазовая кость. Шрам был почти незаметным, если не знать, куда смотреть. Эл знал. Он изучил тело Лайта в ту ночь, когда между ними случилось то, что не должно было случиться. Никакие наручники не помешали — наоборот, металлическая цепочка только добавляла остроты, каждый звон отдавался в позвоночнике. Эл помнил всё: температуру кожи под пальцами, сбитое дыхание, то, как Лайт кусал губу, чтобы не застонать слишком громко. И маленький шрам на левой тазовой кости — тонкая бледная линия в форме полумесяца. Тогда Эл не придал этому значения. У каждого есть шрамы. Но теперь, спустя три дня, после ночного эфира, этот шрам стоял у него перед глазами, когда он моргал. Кира в маске упомянул его. Значит, Кира знал. Знал о том, что Лайт не помнит своего прошлого и не помнит, откуда взялся этот полумесяц. И знал, что Эл видел его. Откуда? Вопрос засел в голове, как заноза. Кто оставил этот шрам? Как? Когда? И главное — почему Кира использовал именно эту деталь? — Ты не спишь, — хрипло произнёс Лайт, не открывая глаз. Голос был сонным, низким. — Сплю, — ответил Эл. — У меня глаза открыты во сне. Так я вижу сны наяву. Лайт приоткрыл один глаз. В полутьме они смотрели друг на друга. Цепочка звякнула, когда Лайт потянулся, чтобы сесть. — Что-то случилось? — спросил он. — Ничего нового. Тот же мир, те же подозрения. Я думал о шраме. — О каком шраме? — Лайт машинально коснулся левого бока поверх джинсов. Эл спрыгнул со стола. Босиком, бесшумно, он подошёл к дивану и сел рядом — так близко, что их бёдра соприкоснулись. Пальцем, холодным и сухим, он тронул то место — через джинсы, но Лайт всё равно вздрогнул. — Здесь, — сказал Эл. — Полумесяц. Я видел его. Три ночи назад. Лайт замер. Его глаза расширились — не от страха, а от усилия вспомнить. Но память молчала. — Я не знаю, откуда он, — прошептал Лайт. — Честно. Я даже не знал, что он у меня есть, пока ты не сказал. — Я знаю, — кивнул Эл. — В этом и проблема. Ты не помнишь. А кто-то дзругой помнит. И этот кто-то — Кира. Он замолчал. В соседней комнате, за тонкой стеной, послышался звук — скрип кровати, шаги. Миса Амане тоже не спала. Эл посмотрел в сторону стены. Его глаза сузились. — Знаешь, Лайт, — сказал он тихо, почти неслышно, — есть только один человек, который мог видеть этот шрам до меня. Который мог быть с тобой настолько близко, чтобы заметить такую деталь. И этот человек сейчас в соседней комнате. Лайт побледнел. Он не спрашивал «кто». Он понял. — Миса, — выдохнул он. — Ты думаешь, мы… она и я… — Я не знаю, что было между вами, — перебил Эл. Голос его был ровным, но внутри что-то сжималось — странное, липкое чувство, которое он не мог идентифицировать. Он никогда не испытывал его раньше. — Ты не помнишь. Миса не говорит. Но шрам не врёт. Кто-то прикасался к тебе там. И этот кто-то знает, как выглядит твоя кожа. Он сделал паузу. Потом добавил, почти шёпотом: — Мне это не нравится. Лайт сглотнул. Он видел, как напряжены плечи Эла, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край дивана. Детектив не смотрел на него. Смотрел в пол. — Эл… — начал Лайт. — Не надо. — Эл поднял руку. — Я не ревную. Ревность — это иррациональная эмоция, основанная на чувстве собственничества, которое противоречит моей природе. Я просто… констатирую факт. Твоё тело принадлежало кому-то другому до того, как оказалось прикованным ко мне. Это вызывает у меня когнитивный диссонанс. — Ты ревнуешь, — твёрдо сказал Лайт. — Я сказал не надо, — отрезал Эл, но в его голосе не было злости. Была только усталость. Они замолчали. Тишину нарушил звук из коридора — Миса вышла в туалет, её босые ноги прошлёпали по плитке. Лайт невольно повернул голову на звук. И вдруг его накрыло. Флешбэк пришёл не картинкой — ощущением. Запах. Сладкий, приторный, как переспелая клубника и дешёвые духи. Чужие руки, скользящие по его животу, слишком холодные пальцы, расстёгивающие пуговицы. Голос — высокий, кукольный, который шепчет: «Лайт-кун, тебе ведь нравится? Скажи, что нравится». И собственное тело, которое отвечает — но не сердцем, не желанием, а механическим подчинение мимикрии. Он делал это не потому, что хотел. Он делал это, потому что так было нужно. Для маскировки. Для контроля. Чтобы Миса оставалась послушной. Лайта вырвало из флешбэка так же внезапно, как и накрыло. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Наручник дёрнулся, потянув за собой руку Эла. — Лайт? — Эл мгновенно переключился, подхватил его за плечи. — Что с тобой? — Не… не знаю, — прохрипел Лайт. Его тошнило. Не физически а морально. — Миса. Когда она проходит мимо… мне становится плохо. Как будто внутри что-то кричит «нет». Как будто тело помнит то, что голова забыла. Он поднял глаза. В них стояли слёзы — не от боли, а от отвращения к себе. — Эл, мне кажется, я её не любил. Никогда. И то, что между нами было… это было не по моей воле. Или не совсем. Я не могу объяснить. Эл молчал. Его пальцы гладили спину Лайта через тонкую ткань футболки — круговыми движениями, успокаивающе. Он ничего не говорил, но это прикосновение говорило громче слов. — Ты веришь мне? — спросил Лайт. — Верю, — тихо ответил Эл. — Твоё тело реагирует на неё как на угрозу. Я это вижу. Я обучен читать микровыражения. Когда она входит в комнату, твои зрачки сужаются, дыхание становится поверхностным, ты отводишь левое плечо — это защитная поза, блокировка солнечного сплетения. Ты её боишься. Или ненавидишь. Или и то, и другое. — Я не хочу её больше видеть, — сказал Лайт. — Но она здесь. Она всегда здесь. Эл убрал руку. Поднялся. Подошёл к столу, где стоял ноутбук, и открыл крышку. Синий свет экрана выхватил из темноты его бледное лицо. — Завтра её здесь не будет, — сказал он спокойно. Лайт поднял голову — Что ты имеешь в виду? — В прямом смысле. Она уедет. Надолго. Но не потому, что я её выгоняю — я не могу, у меня нет улик. А потому, что ей придётся заниматься своими делами. Модельными. Пальцы Эл запорхали по клавиатуре. Лайт поднялся, подошёл ближе, заглянул через плечо. На экране — письма. Внутренняя переписка модельного агентства «Vega». Отправитель: Миса Амане. Получатель: Ее агент. Текст: «Эти старые идиоты вообще не понимают, что такое стиль. Я ношу их тряпки только потому, что они платят. Как только найду кого-то получше — уйду хлопнув дверью» — Это полгода назад, — пояснил Эл. — Она писала это в личной переписке. Агент её подруги. Доступ к серверу «Vega» мы получили ещё неделю назад, но я ждал подходящего момента. — Ты собираешься это обнародовать? — Лайт почувствовал, как внутри шевелится холодное удовлетворение. — Уже обнародовал, — Эл нажал Enter. — Пять минут назад. Завтра утром это попадёт в таблоиды. «Vega» разорвёт контракт, чтобы спасти репутацию. Другие агентства не захотят связываться со скандальной моделью. Миса Амане лишится главного — своего публичного образа. — Ты не сказал мне, — заметил Лайт. — Не хотел, чтобы ты отговаривал. — Я бы не отговаривал. Эл повернулся. Их лица были в нескольких сантиметрах. В синем свете экрана глаза Эла казались чёрными дырами. — Ты же знаешь, что это нечестно? — спросил Эл. — Она не совершала преступления, за которое её можно наказать. Я мщу ей. Использую свою власть, чтобы причинить боль человеку, который не может ответить. Я становлюсь тем, против чего борюсь. — Она — Кира, — тихо сказал Лайт. — Я не могу это доказать. — Но ты знаешь. Эл молчал. Потом медленно, очень медленно, наклонил голову и уткнулся лбом в плечо Лайта. — Знаю, — прошептал он. — И это знание меня разрушает. Потому что я не могу её арестовать. Могу только… навредить. Исподтишка. Как трус. — Ты не трус, — Лайт поднял руку — ту, что без наручников, — и осторожно погладил Эла по затылку. Волосы были жёсткими, путались под пальцами. — Ты защищаешь меня. И себя. И правду — даже если правда пока не на твоей стороне. Эл поднял голову. В его глазах блестело что-то — не слёзы, нет, Эл не плакал. Но что-то очень близкое. — Когда она уедет, — сказал он, — я хочу проверить кое-что. Твои старые вещи. Те, которые были у тебя дома до того, как ты потерял память. Может быть, там найдутся улики. Может быть, нет. Но я хочу сделать это вместе с тобой. — Боишься, что я что-то уничтожу? — Нет, — Эл покачал головой. — Боюсь, что ты найдёшь что-то, что заставит тебя возненавидеть себя. И я хочу быть рядом, чтобы сказать тебе: «Это был не ты. Это была болезнь. Или манипуляция. Или что-то, что мы пока не понимаем». Лайт не ответил. Он просто обнял Эл — неловко, из-за наручников, но крепко. Эл не сопротивлялся. Его руки скользнули под футболку Лайта, легли на голую спину, и они замерли так — два человека в пустой комнате, с цепочкой между ними и убийцей за стеной. За стеной Миса Амане сидела на кровати, обхватив колени. Она слышала не всё — говорили тихо, — но достаточно. Достаточно, чтобы понять: завтра что-то случится. Что-то плохое. Она достала из-под подушки обрывок тетради — один лист, спрятанный так глубоко, что даже Ватари не нашёл бы. На листе были имена. Чьи-то. Пока не её. Она погладила бумагу кончиком пальца. «Лайт-кун, — подумала она, — ты забыл, каким ты был. Но я помню. И я подожду. Ты снова станешь собой. И тогда Эл умрёт. А я останусь». Она легла. Закрыла глаза. Улыбнулась в темноту.

***

Утро началось с крика. Миса выбежала из своей комнаты в одной пижаме, с телефоном в руке. Лицо её было красным, опухшим — то ли от слёз, то ли от бешенства. — Рюдзаки! — закричала она. — Что это значит?! Мой контракт расторгнут! Какие-то письма в интернете! Это подстава! Эл сидел за столом, пил чай и не поднимал головы. Он был босиком, в той же футболке, что и вчера, и выглядел так, будто не ложился. — Здравствуйте, Миса-сан, — спокойно сказал он. — Кофе? Чай? — Я спрашиваю про письма! — Миса швырнула телефон на стол. Экран треснул, но не разбился. — Это ты! Ты это сделал! — Я? — Эл поднял глаза. В них была ледяная вежливость. — Зачем мне портить карьеру модели? У меня есть более важные дела, чем ваше агентство. — Врёшь! — Миса была прекрасна в своей ярости — настоящая и живая. — Вы меня ненавидите! Вы хотите, чтобы я ушла! — Я хочу, чтобы правда восторжествовала, — ответил Эл. — Если вы писали эти письма — значит, вы лицемерны. Если не писали — докажите. Подайте в суд на «Vega». Я не препятствую. Лайт сидел на диване, наблюдая. Он чувствовал, как внутри поднимается чёрное, липкое удовлетворение — и это пугало его. Неужели он и правда способен радоваться чужому горю? Но потом Миса повернулась к нему, и он увидел её глаза — полные боли, обиды, преданности. И где-то на дне — тени воспоминаний. Чужие руки. Сладкий запах. Механические движения. Он не выдержал. Отвёл взгляд. — Лайт-кун, — голос Мисы стал умоляющим. — Ты же не веришь, что я это писала? Ты же знаешь меня… Я.. — Я тебя не знаю, — жёстко перебил Лайт и продолжил — Меня раздражает твое присутствие.  Миса замерла. Её лицо побелело — не от страха, от боли. Она смотрела на Лайта так, будто он ударил её ножом. А потом развернулась и выбежала в свою комнату, хлопнув дверью. Лайт выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. — Ты был жесток, — заметил Эл. — Я сказал правду, — ответил Лайт. — Мне действительно не нравится, когда она рядом. И после прошлой ночи, после того, что я вспомнил, я не могу на неё смотреть. — Что ты вспомнил? Лайт помолчал. Потом тихо сказал — Не воспоминание. Ощущение. Её руки на мне. И моё тело, которое подчиняется, потому что так надо. Потому что иначе она не будет слушаться. Если я был Кирой, то использовал её. Как инструмент. И это отвратительно. Эл встал. Подошёл к дивану. Сел рядом — так близко, что их бёдра соприкоснулись, а цепочка наручников звякнула, провиснув между ними. В комнате было тихо, шаги Мисы давно стихли в коридоре. Остался только запах её духов — сладкий, приторный, который, казалось, въелся в обои. Лайт передёрнул плечами, когда ветер из приоткрытого окна донёс очередную волну этого аромата. Они молчали. Эл смотрел на свои колени, обтянутые джинсой. Лайт смотрел на профиль Эл — острый нос, впалые щёки, чёрные волосы, падающие на глаза. Детектив не спал уже двое суток, и это было видно по каждому миллиметру его бледной кожи. — Лайт… — голос Эл низкий, хриплый, — он сорвался с губ как выдох, как команда, как предупреждение. Эл двинулся резко — всем телом, как пружина, которую наконец отпустили. Он вцепился пальцами свободной руки в ворот футболки Лайта, рванул на себя с такой силой, что у того перехватило дыхание.  Эл вжал Лайта в спинку дивана. И поцеловал грубо, жадно, как будто хотел выпить его целиком. Губы Эл были горячими, сухими — и сразу влажными, потому что Лайт ответил, не думая, не тормозя, только повинуясь чему-то глубже разума. Эл раскрыл рот — требовательно, нетерпеливо. Лайт впустил его язык — и началась борьба. Они сплетали так, будто сражались. Каждый хотел вести. Эл проникал глубже, ощущая нёбо Лайта, его зубы, его язык, который налетал на него в ответ, толкал, отвоёвывал пространство. Лайт не уступал — он был быстрее, но Эл настойчивее. Их языки сталкивались, обвивались, скользили, Слышался влажный, неприличный звук — и оба игнорировали его, потому что внутри всё горело. Эл вцепился в затылок Лайта второй рукой — ногти впились в кожу, короткая боль вспыхнула и тут же утонула в жаркой волне. Лайт зарычал — не зверски, глухо, из груди — и ответил тем же: его ладонь вжалась в поясницу Эл, притягивая его бёдра к своим, жёстко, собственнически. Сквозь ткань джинсов они чувствовали жар друг друга, и это только подстёгивало. Лайт перехватил инициативу — навалился всем телом, опрокидывая Эл на диван, навис сверху, продолжая целовать, углубляя, заставляя его запрокинуть голову. Язык Лайта проник так глубоко, что Эл почти застонал — сдавленно, сквозь зубы. Они дышали через нос — тяжело, прерывисто, но ни один не оторвался, не прервал поцелуй. Языки всё ещё боролись — сплетались, отступали, нападали снова. Лайт потянулся, чтобы схватить Эл за подбородок, зафиксировать его голову. Эл дёрнулся в ответ — не освободиться, а поменять угол. Их зубы клацнули — случайно, но никто не отдёрнулся. Кровь — или от укуса, или от ссадины — смешалась со слюной, и медный привкус растекался по языкам, но это не остановило их. Наоборот — сделало острее, реальнее. Эл навис сверху — теперь он вел. Их поцелуй стал глубже — не физически, куда уж глубже, — а эмоционально. Каждое движение языка будто говорило «мне плевать, кто ты и что ты сделал». Языки всё ещё сплетались, толкались, дразнили. Это был не танец — это была дуэль. Два человека, которые не умеют проигрывать, даже в поцелуе. Наконец — через минуту, Эл оторвался первым. Сел, тяжело дыша. Губы припухшие, влажные, нижняя — с капелькой крови, чьей, не ясно. Он вытер рот тыльной стороной ладони, не сводя глаз с Лайта. Лайт лежал на спине, глядя в потолок. Дышал так же тяжело. Потом повернул голову. Взгляд — тёмный, мутный, с расширенными зрачками. — Ты сведешь меня с ума, — хрипло завершил Эл. 

***

Через час Миса вышла из комнаты с собранной сумкой. — Я уезжаю, — сказала она. Голос был ровным, сухим. — В агентстве сказали, что мне лучше не появляться на публике неделю. Я поживу у подруги. — Хорошо, — кивнул Эл. — Ватари отвезёт вас. — Не надо. Я сама. Она посмотрела на Лайта. Долго. Так, что он поёжился. Потом улыбнулась — странно, криво, не кукольно. — Лайт-кун, — сказала она. — Когда ты вспомнишь… ты поймёшь, кто твой враг на самом деле. И это буду не я. Она вышла. Дверь закрылась. Эл повернулся к Лайту. — Что это значит? — Не знаю, — ответил Лайт. — И боюсь узнавать. Они остались вдвоём. Без Мисы, без лишних глаз. Только цепочка наручников, два запястья и тишина. Эл потянулся и медленно, очень медленно, поцеловал Лайта в уголок губ. — Теперь мы одни, — прошептал он. — Одни, — согласился Лайт. И им обоим было страшно и тепло одновременно. Потому что впереди было расследование. И правда. И, возможно, конец всего. Но сейчас — только этот момент. И звон металла, который больше не гремел, а пел.